Потерянный хранитель

      Эльгар держал своё слово: за двадцать лет братья ни разу не покидали поместье. Да, со временем он ослабил поводок, и Шань с Дайном могли общаться более непринуждённо. Но прежней непосредственности уже не было. Тёплые привязанности стремились померкнуть с каждым годом, несмотря на все старания сохранить тепло отношений. Обоим братьям было тяжело.       Те слова оставили глубокую, иссушающую рану — не заживающую, ноющую, мешающую жить. Невозможность убежать ни от ненавистного отца, ни от самого себя. Порыв гнева только сыграл отцу на руку — он подрезал крылья Шаню, что так стремился покинуть клетку.       Нет, Шань не сдался. Крылья заживут, и он вновь устремится в небо. Неважно, чего это будет стоить — он выберется отсюда.              

***

      Утро. Подъём. Лучи солнца ещё не заглянули в окно, но Шань уже сидел на краю кровати. Он просыпался раньше времени и знал — сна больше не будет. Это были мгновения, когда он оставался наедине с собой и тишиной. Лишь он, ровное биение сердца и едва слышные звуки за окном. Шань уткнулся подбородком в сложенные руки. Мысли текли медленно, тяжело, словно он разговаривал с кем-то внутри себя, проверяя, не сходит ли с ума в этих осточертевших стенах. Взгляд малиновых глаз медленно проходился по комнате, проверяя её состояние.       Несмотря на своё происхождение и то, что отец почти не захаживал сюда, комната обставлена скромно. Двухспальная кровать без гобеленов и балдахина, занятая лишь с одной стороны. Резной рабочий стол — идеально чистый: перо, чернильница, всегда заправленная, и больше ничего лишнего. Над ним полки с одобренными книгами — философия, математика, есприт-техники. Иногда там красовалась и неподходящая, по мнению отца, литература — как тихий вызов. На полу — большой ковёр, сдерживающий холод каменных плит. Шесть кристаллов-светильников на стенах. И шкаф с одеждой, которую Шань всегда выбирал и надевал сам. С детства он отказался от помощи прислуги, и теперь это было единственным местом, где не царили суета, приказы и чужая воля. Стоит лишь выйти за порог — и он терял право голоса.       Завтрак — единственное время, когда Шань видел отца. За редкими исключениями в виде балов или визитов в кабинет. Сидя по разные стороны огромного стола, они не разговаривали, не встречались взглядами. Разговоры были редки, коротки и только по делу. Дайн сидел между ними, словно под перекрёстным холодным огнём. Он не смел ослушаться отца, выполнял всё идеально, но иногда всё же бросал взгляд на брата. После того, как правда вышла наружу, младший стал куда сдержаннее. И всё же Дайн продолжал присматривать за ним. Эта несправедливость не давала покоя, а редкие встречи — только усиливали тоску.       Занятия. Каждый день. Весь день. Братья стали видеться куда реже. Каждое занятие проходило индивидуально, лишь на спаррингах им дозволяли стоять вместе. Как ни крути, а борьба между ними, по мнению отца, шла на пользу. Он надеялся окончательно их разделить, но даже здесь братья упрямо действовали ему назло — продолжали поддерживать хрупкую связь. Коротко и выверенно, без лишних слов, они разговаривали. Движение — слово. За годы они так отточили этот язык, что понимали друг друга без продолжений и пояснений. Словно в танце глухонемых, где слова излишни, настроение и мысли угадывались в каждом движении, в реакции тела, в тени на лице. И чем дальше, тем глубже становилось это понимание, пока они не стали друг для друга открытой книгой. Уже не тела говорили — их есприт, словно развёрнутый свиток с посланием. Со временем занятия перестали быть единственным местом, где они могли обменяться мыслями. В любой части особняка, где угодно и когда угодно, между ними отзывалась устоявшаяся связь — тонкая нить, подобная той, что помогает почтовым птицам или кириям всегда находить путь домой. Нить, соединяющая их души.       Обед и ужин, что проходили между делом, были столь же холодны, что никакой самый горячий напиток не мог бы согреть.       Вечер. Время сна. Прежде чем погрузиться в пучину потока, оставалось немного времени на себя. Книга — лучший друг в этот момент. И единственное, что удавалось сделать полноценно для себя. После изнуряющего дня сил ни на что другое не оставалось. Но Шань не жаловался. Ему хотя бы не приходилось проводить своё личное время в одном кабинете с отцом. Отец и Дайн могли быть заперты вместе часами — Эльгар тщательно готовил будущего наследника к его обязанностям, передавая все необходимые знания.       Наконец-то, блаженное забвение.       Вновь подъём — мгновения тишины перед рывком в бездну. Снова завтрак, обед, ужин — безразличие. Занятия… отменены. В этот раз будет бал. В общем, ничего необычного — лишь очередная попытка удержать власть, выставить роскошь напоказ, показать, что Пуни — сила, с которой нужно считаться. Скука…       Сон.       Подъём. Завтрак. Занятия. Сон.       Подъём…       Неужели так будет вечно? День за днём гнить в этих стенах, пока дыхание не станет таким же тяжёлым, как каменные своды над головой? Или пока Дайн не воссядет на трон… Но принесёт ли это свободу?       Нет. Надо выбираться. Любой ценой.              

***

      «Пф-ф… А-а… М-м…»       Шёпот вздохов и натуги мысли пощипывали подсознание Шаня, вытаскивая из блаженного сна.       «Дайн, час ночи. Думай потише…» — возмутился юноша мысленным посланием.       «Извини.» — коротко отозвался брат.       Тишина вновь заполнила голову. Шань попробовал уснуть. Спать оставалось совсем немного.        «...»       «...»       «...»       «Да чем ты там занят?» — Сон сняло как рукой. Шань приподнялся на кровати, готовый говорить.       «Эх… Да отец выдал кучу бумаг для подсчётов.» — устало признался Дайн.       Голос, отражённый в мыслях, звучал куда более угнетённым, чем это было бы при личной встрече. Мысли здесь не слова — чувства, и потому бьют больнее.       «Не шутишь? Он уже взвалил на тебя работу семьи?» — Шань удивился.       Он был рад за брата, видел в этом доверие. Но понимал: жизнь от этого только усложнится. И результат уже налицо — бессонные ночи.       «Не совсем. Решил проверку устроить. Выдал цифры без контекста и велел разобраться. Как я понял, помимо расчётов, нужно ещё придумать оптимизацию… Но как вообще можно что-то улучшить, если даже не знаешь, о чём речь? И срок дал — неделю.»       В голосе Дайна звучало волнение. Срок и правда ничтожный, а работы — непосильная гора.       Интересно, что расчёты нужны именно к очередному балу. Опять отец будет с гордостью перечислять достижения? Тогда какой смысл в оптимизации? Может, он хочет увидеть ход мысли Дайна? Проверить, на что тот способен? Но почему такой малый срок?..       Теперь Шань сам погрузился в пучину вопросов, и они тут же отразились в голове брата:       «Не бери в голову. Засыпай. Я постараюсь тебя больше не беспокоить.»       «Ну уж нет.» — возмутился Шань, садясь на край кровати. — «Я теперь всё равно не усну. Слушай, может, я тебе помогу?»       «Ты серьёзно?» — Нотки удивления и надежды защекотали внутри.       «Признай, я всё же лучше лажу с цифрами, чем ты.» — Шань расплылся в улыбке.       «Пф… не спорю. У меня с аналитикой всегда были недопонимания.» — Дайн усмехнулся над собой. — «Ты… ты точно успеешь? У меня будут огромные проблемы, если что-то пойдёт не так.»       «Меньше всего я хочу навредить тебе, брат. Сделаю всё лучшим образом,» — тихо пообещал Шань.       «Ладно… мне правда нужна помощь. Но как я тебе передам бумаги? Может, через книгу…»       «Пф. Мысли шире, брат. Ответ у тебя под носом»       «А?»       «Продиктуй. Я запишу.» — Шань поднялся с кровати и подошёл к письменному столу.       Уже сейчас младший показывал гибкость рассуждений. Дайн не сомневался: брат справится с поручением Эльгара. Возможно, это даже принесёт ему радость. Хоть немного.              

***

      Бессонные ночи — теперь у Шаня. Он решил не просто подбить числа. Слишком просто. Цифры шептали свою песню, а перо танцевало между столбцами, выстраивая ритм формул. Но главное было не в этом. Пусть юноша и не знал контекста, ему становились очевидны смыслы — приход и уход средств. Даже по скудным данным и редким пометкам Эльгара он сумел выстроить стратегию, которая позволяла не терять прибыль. Убрав лишние этапы и добавив простые, но действенные, Шань рассчитал возможный прирост и риски. Через голос брата он незаметно вытягивал всё, что могло пригодиться в расчётах.       Сделать лучшим образом — он так пообещал Дайну. И отступать не собирался.       Но такая тщательность затянула всё. Скоро вечер — день представить результат. А Шань всё ещё был в ночной рубахе. Дайн не торопил его, не смел тревожить поток мысли. Но внутри начинал тревожиться: младший не спал несколько ночей подряд, а время поджимало.       Волнение брата накрыло Шаня слишком явно. Дрожь, пробежавшая по телу, заставила его ускориться. Что это было — он не стал спрашивать. Некогда. Только бы это не было чем-то серьёзным.       Перо дрожало в пальцах от усталости, но ни один лишний штрих не был оставлен: почерк оставался идеально ровным.       Закончил. Он смог. Шань выдохнул, потерев красные глаза, и посмотрел на часы.       — О нет!.. — вырвалось у него.       Бал в самом разгаре. Свиток уже не передать незаметно. А Дайн не откликался — значит, сосредоточен и вынужден импровизировать.       Шань рванул с места. Быстро переоделся, схватил бумаги и помчался в зал. Он придумает, что сказать, и вручит всё сам. Как он мог так потерять счёт времени? Отсутствие сна обернулось цепкими лапами прострации.       Спустившись со спальных этажей, Шань поспешил на звуки голосов и музыки. Хрустальные стены отражали их лёгким, но холодным звоном. В нос ударил запах вина, жары и терпких благовоний. Толпа не примет его в себя, будет отталкивать. Кто угодно другой мог бы раствориться среди опьянённых, но не Шань Пунь. Он был слишком заметен.       — Господин, хорошо, что вы здесь. Ваш брат просил найти вас. Сказал, у вас должно быть что-то для него… — Альфин, выйдя навстречу, почтительно поклонился, и в его взгляде скользнула тревога. — Вы выглядите измотанным.       — Не тревожься, друг. Я сам занесу, — легко бросил Шань, подмигнув. Не слушая оклик служителя, он шагнул в зал.       Осанка — идеальная, взгляд холодный, шаг плавный. Перед толпой он вновь был тем, кем должен: безупречным наследником. Даже усталость и чуть растрёпанные волосы не портили образ — напротив, придавали ему резкости.       Взгляд Эльгара вспыхнул недовольством: неприемлемо, вызывающе, несвоевременно. Дайн, заметив брата, сменил привычную твёрдость на испуг.       «Шань! Что ты делаешь? Уходи, прошу…» — донеслось мысленно.       Он удивился, но ни шаг, ни выражение лица не изменил.       И только, обогнув толпу, понял причину.       Рядом с семьёй возвышался сам Верховный советник — Эвреон Сарлин. Его фигура затмевала всё вокруг: рост, сияющая белоснежная шерсть, одеяния, ослепительные даже в приглушённом свете. В его честь и устроено это пиршество. Гостеприимство, как всегда, имело свой подтекст. И подсчёты наверняка касались именно его. Совета.       Теперь отступить значило бы позор. Но это был и шанс.       Тем более — поздно. Белорд смотрел прямо на него. Голубые глаза хищника следили за каждым движением, и в них читалось… любопытство. Появление Шаня явно стало неожиданностью.       Как грациозный зверь, он уверенно проскользнул сквозь толпу и остановился между братом и Эвреоном. Поклонился. На лице — маска холодной учтивости, в душе — вихрь. Не зная, кому из них вручить свиток, Шань протянул его перед собой, будто взвешивая судьбу на ладони.       Дайн не успел и слова сказать, когда Верховный советник первым протянул руку и взял документ. Лёгким, привычным движением развернул его и, скользя взглядом по строкам, начал читать.       Шань чувствовал на себе прожигающий взгляд отца и слышал в груди гулкую растерянность брата, что отозвалась в его же мыслях. Сохраняя невозмутимость, он склонился:       — Господа, приятного вечера. — Голос был ровен и чёток, как отточенный клинок.       Он уже сделал шаг назад, когда голос Эвреона остановил его:       — Что же вы так? Останьтесь.       Шань не поверил своим ушам. Он медленно обернулся. На лице Эльгара — красноречие без слов: гнев сменился сухим раздражением. Сын нарушил порядок, но Советник… сам позвал.       Эвреон дочитал документ, свернул свиток и с интересом всмотрелся в юношу.       — Ваша работа?       Холодные малиновые глаза встретили искристый взгляд голубых. И, не позволяя себе ни малейшего колебания, Шань произнёс:       — Да.       Казалось, прищуренный взгляд Верховного оценивал его, примерял, как редкую находку. Перескочив к Дайну и обратно, Эвреон обратился к хозяину дома:       — Что же вы, Эльгар, прячете в тени такие драгоценные таланты?       — Я не привык тратить силы впустую, — холодно усмехнулся тот.       — Не сомневаюсь, — протянул Верховный. — Такой ум нужен и самому.       Его спокойный, вибрирующий голос отдавался в груди мурашками. Очевидно, он сразу понял, что в этой семье сыновья — не более чем инструменты.       — Юноши, прошу, наслаждайтесь обществом. А нам с вашим отцом предстоит разговор.       Шань не знал, что тревожило его больше: сама ситуация или слишком тёплый тон Эвреона.       Оба брата синхронно поклонились и поспешили скрыться. Дайн, схватив Шаня за рукав, увёл его в сторону, подальше от лишних ушей.       — О, Поток, Шань! Ты ненормальный! Я же отправил Альфина — почему ты не отдал свиток ему?! — глаза Дайна метались в панике.       — Может, надо было заранее предупредить меня? Или хотя бы намекнуть мысленно? — сдержанно, но с уколом в голосе ответил Шань.       — Я… я сам не знал, — растерянно выдохнул Дайн. — Увидев Советника, просто спасовал. Извини. Я ни на миг не мог расслабиться. Надеюсь, это не обернётся нам боком.       Шань лишь коротко вздохнул. Смысла гадать не было. Всё уже случилось — последствия придётся принять обоим.       Дайн неожиданно улыбнулся и хлопнул брата по плечу:       — Зато как эффектно вышел! Как настоящий хозяин. И, похоже, сам Эвреон доволен.       Оба посмеялись. Нервно, но искренне. Это было редкое мгновение, когда они могли быть вместе без пристального взгляда отца. Но оно быстро закончилось — Дайну пришлось вернуться к своим обязанностям.       Шань окинул взглядом зал и поспешил выйти на свежий воздух. Лишь оказавшись в глубине ночного сада, он понял, как задыхался. Тишина окутала, и только тогда с его плеч спала возложенная роль. Руки тряслись. Он наклонился вперёд, пытаясь вернуть себе контроль, но в горле поднимался вязкий ком, который хотелось выплюнуть. Юноша выдыхал с хрипом, словно только что сумел уйти от хищника.       Тонкие пальцы собрали пряди, свисавшие на лицо. Шань откинул голову назад, держась за виски. В глаза ударил лунный свет — яркий, белый. Луна не была сегодня чужой, не насмехалась. Наоборот: сочувствовала, звала к себе.       — Однажды, подруга. Однажды я вырвусь из его лап. И тогда… Он пожалеет об этом, — хрипло прорычал Шань, сжав зубы.       Так долго он сдерживался. Эти слова ничего не изменят, но хоть принесут облегчение.       — Луна лучший друг в этих стенах? А брат ревновать не будет? — раздался спокойный голос за спиной.       Внутри всё перевернулось. Шань мгновенно напрягся: он потерял бдительность, позволил себе слабость. Обернувшись, увидел белоснежную фигуру Эвреона, словно сама луна сошла с неба.       — Что вы. Он был бы рад от меня отдохнуть, — не дрогнув, ответил Шань.       — Юмор есть — хорошо. Значит, не до конца заморозили твой огонь, — Эвреон улыбнулся легко и непринуждённо. Сейчас он выглядел куда более естественным, чем в зале.       — Вы что-то хотели? — вновь обретя самообладание, Шань выпрямился и увёл руки за спину.       Эврион принял правила игры и не собирался отступать. Сделав два позволительных шага вперёд, он возвысился над юношей. Белоснежная фигура будто отбрасывала тень, в которой Шань оказался пленником. Слишком неприкосновенный. И именно потому — всё больше хотелось пробить эту броню. Верховный это чувствовал и пользовался.       — Да, хотел. Советую отвечать честно. Не скрываясь за скорлупой. Начнём с малого. Ты же Шань, верно?       — Он самый, — выдохнул тот, внутренне собираясь с силами, как перед началом поединка.       — Отлично. — Эврион вынул из-под рукава свиток и протянул. — Твоя работа?       — Да.       — Управился за месяц?       — Неделю.       — Удивительно.       — Чем же? — Шань позволил себе лёгкую усмешку.       — Тем, что сроки были куда больше. И задание отдано не тебе, — голос Эвриона стал ниже, почти хищным. — Попытка защитить брата… похвальна.       — Слишком много комплиментов за один вечер. Вы не считаете? — холодок иронии кольнул в ответ.       — Не расслабляйся. Это не всё.       Сердце Шаня дрогнуло, хоть лицо осталось непроницаемым. Не всё?..       — Дайн твой старший брат? Родной?       — Вы и сами всё знаете. К чему вопрос?       — Просто ответь.       — Да. Он старше меня на десять лет. Мы кровные братья от одной матери и одного отца.       Зрачки хищных глаз на миг сузились, тут же вновь смягчились.       — Значит, ты не прямой наследник?       — На кандалы не претендую, — отрезал Шань.       — Замечательно, — почти певуче протянул Эврион.       Хвост за его спиной нервно метался, выдавая ликование, тогда как лицо оставалось безмятежным. Слишком безмятежным.       Шань продолжал держать маску, но внутри поднималось недоумение. Что он задумал?       Верховный сделал небольшой круг, будто обдумывая, и вновь приблизился. Голубые глаза вспыхнули новым интересом.       — У меня к тебе есть предложение.       Шань промолчал. Лишь тонкая бровь застыла в немом вопросе — и это было единственное, что он позволил себе выдать.       — Хочешь ли ты изменить своё будущее? — Cлова прозвучали слишком прямо, слишком метко.       Плечо едва дрогнуло, хвост предательски качнулся. Мгновение — и Эврион уже знал всё, что хотел. Всё, кроме одного. Последний ход оставался за ним.       — Буду честен, — начал Верховный, — я не ожидал увидеть… это. Юношу, ещё не достигшего своей сотни лет, который разбирается в экономических вопросах лучше многих. Скажу сразу: кроме расчёта, там мало что соответствует правде. У тебя просто не было доступа к большинству данных. Но сам ход мысли… рассуждения… — он замолчал, позволив тишине сжаться вокруг них, как невидимая петля.       Это не просто признать — что столь юный может обладать высочайшими данными. И дело не в возрасте, и не в принципах — в рисках. Ему ещё предстояло учиться, а доверять сразу было бы безрассудно. Тем более, столь редкий ум заключён в теле принца семьи, что века как бельмо на глазу.       Но Эврион решился рискнуть. Не только ради выгоды. Он увидел в нём крик о помощи — и был готов протянуть руку.       — Совету нужны такие умы, как твой.       Слова отозвались трещинами в защите Шаня, как если бы раскалённый металл облили ледяной водой.       — Если ты готов взять судьбу в свои руки, — голос Верховного стал глубже, — я хочу видеть тебя в рядах Совета. Пройдёшь обучение белорыцерства, подтянешь пробелы, освоишь всё необходимое. А потом посмотрим, чего ты стоишь… и чего сам захочешь.       В потухших малиновых глазах мелькнул отблеск. Шань, до этого не отрывавший взгляда, резко отвернулся и быстро заморгал. Из-под ног будто выбили землю, а грудь, сжатая до боли, жадно втянула воздух. Это предложение — мнимая свобода — грохотало громом, трясло сильнее землетрясения. Искушение столь желанное, что отказаться — значило умереть в клетке.       Ответ он уже знал. Поднятый взор к луне был не просьбой о совете, а безмолвным признанием самому себе. Но обращался он — к единственному, кто был по-настоящему важен.       Дайн слышал всё. Всё это время он держал связь, проживая мгновения вместе с братом. Он даже оставил свои обязанности, чтобы быть рядом всем разумом. Чувствовал его дрожь, недоумение, злость, торг… и надежду.       Перед Дайном возник образ: приоткрытая золотая клетка и расправленные, только зажившие, крылья брата. Одно неверное движение — дверца захлопнется, и крылья вырвут с корнем.       «Лети.» — отозвалось дрожью в его сердце. Дайн не посмел стать преградой.       — Но… — вырвалось у Шаня вслух. Он осёкся и поднял глаза.       Эврион не изменился в лице, будто ждал этого мгновения.       — Не думаю, что ты ищешь одобрения у Эльгара, — его голос был спокоен, но тёк в глубину. — И всё же заверю: сопротивления от него не будет. Если для тебя это имеет значение.       Если он останется — погибнет. Шань не был глупцом: он прекрасно понимал, во что ввязывается. Согласие не гарантировало выживания, но дарило шанс. А ради шанса стоило рискнуть.       Не было смысла тянуть. Откладывать неизбежное — значит только мучить себя и брата. Расставание окончательно разрушит их связь. И оба это знали.       Выпрямившись, он выдохнул и прошептал:       — Согласен.