Потерянный хранитель

      Беззаботен и счастлив разум тот, что не испил горя. Что не страшится поступков, не ищет в вещах отголосков прошлого. Он не борется со страхом повторения кошмара, того, что уже давно позади. Не подавляет себя, ругая за каждую мелочь, будто стоит дать слабину — и случится непоправимое. Однажды обожжённый, он бесконечно понимает, но и осуждает столь же глубоко. Чувствует и ценит край: счастья, горя, надежды.       Так сложно раствориться в ком-то без остатка — и не проклясть себя потом.       Обретя брата, Лунай стал чуть счастливее — расширил границы.       А Циннамон, обретший брата вновь, заполнил пустоту, но закрыл дорогу для кого-либо ещё.       Их отношения крепли с каждым днём: за делом, отдыхом, обычной рутиной. Примерившись и подхватив Циннамона с большим энтузиазмом в обучении, Лунай стал помогать ему и в освоении есприт. С терпением и заботой Циннамон смог нащупать свою первую нить, а потом и увидеть её. Вопреки всем страхам и неуверенности в себе, стоило лишь раз направить, как всё пошло само собой. Вглубь ещё погружаться и погружаться, но, на удивление, стоило поднять глаза — и взгляд устремлялся за горизонт.       Лунай чувствовал радость за успехи брата и даже тёплую гордость, а фюркат охотно подыгрывал ему, демонстративно делая акцент на его причастности.       Но ещё больше гордости испытывал Меврин — ими обоими. Как наставник. Как отец. Мужчина не уставал припоминать свои слова и приговаривать: «Я же говорил». Он и Фэллия — оба поддерживали парней в их делах, оставаясь для них опорой.       К тому времени, как Лунаю предстояло долгожданное поступление на белорыцарство, Циннамон подтянул все пробелы, чтобы суметь последовать за ним. Этого хватило, чтобы поступить, но, чтобы учиться…       В то время как Лунай спокойно осваивал науки, посвящая больше времени есприт-тренировкам, Циннамон оказался в диаметрально противоположной ситуации. Будучи всю жизнь бойцом и охотником, он идеально справлялся с физической подготовкой: стрельбой, борьбой на мечах, рукопашными техниками. Даже с есприт он стал обращаться ловчее брата, что лишь подогревало их соревновательный дух. Но науки никак ему не поддавались. Как сын учёных, Лунай схватывал всё на лету, тем более что основы усвоил ещё в школьные годы. Циннамону же приходилось буквально грызть гранит наук, чтобы хоть как-то поспевать.       Никто от фюрката не требовал невозможного и не попрекал за промахи. Меврин с удовольствием помогал сыну в освоении необходимого — алхимии, истории. А биология была сферой Фэллии: та не упускала случая с азартом рассказывать об очередном растении или животном. Лунай находил время для дополнительных занятий с Циннамоном, чтобы ещё раз объяснить пройденное и помочь с подготовкой. Без раздражения, без тени сомнения, он настаивал на помощи.       И это бесило. Нет, не сама помощь и отдача от родных — Циннамон был бесконечно благодарен каждому. Бесило собственное бессилие перед самим собой. Это была не просто попытка доказать, что он достоин, а целая борьба. Фюркат был очень внимателен: его память отлично удерживала лица, даты, мелкие детали. Но никак не хотела впитывать знания, которые он получал на занятиях. Возможно, потому что это навевало скуку. В голове задерживалось лишь то, что было ему действительно интересно или что он считал полезным. Он схватывал основы, чувствовал суть, но долгие формулировки не задерживались — сдал и забыл. В моменты сдачи заданий ему чаще помогал острый язык, которым Циннамон не чурался пользоваться.       Этот же язык и растущая харизма помогали завладевать вниманием и вести за собой. После переезда в столицу для нового этапа обучения Циннамон не знал отбоя в интересе к себе: знакомые, приятели, интрижки. В какой-то момент он предпочёл мимолётные знакомства и связи обучению. Надолго пропадал из виду, пропускал занятия. Пусть он и успевал закрывать пробелы, такое поведение не могло не броситься в глаза. Он ломался, словно кричал о помощи.       Родители не знали об этом. Лунай не говорил, не мог уронить брата в их глазах, даже понимая, что они не осудят его, а лишь попытаются поговорить. Циннамон не смог бы простить себя, если бы они узнали. Это сродни предательству.       Лунай каждый раз разыскивал Циннамона по всему Люмису, пытаясь образумить. Фюркат не сопротивлялся: спокойно бросал все дела и молча следовал за ним. Он не хотел причинять боль — лишь забыться, спрятаться от бессилия и нарастающего, колющего чувства прошлого. Холодного и пустого — одиночества.       Циннамон понимал, что в конце концов их с братом дороги разойдутся. Он давно приметил девушку, что постоянно крутилась возле Луная, а тот, по своей наивности, ничего не замечал. «Мы лишь друзья», — повторял он, краснея, каждый раз, как Циннамон интересовался ею. И пусть рыжеволосый брат ещё сам не разобрался в своих чувствах, со стороны фюркат видел и понимал, к чему всё может привести. Он внимательно присматривался к девушке — не хотел допустить, чтобы брат испытал разбитое сердце.       Ревновал ли он брата к девушке? О да. И, задав себе этот вопрос, Циннамон лишь горько усмехнулся над ответом. Но истинная причина его поведения и решений крылась в другом. Однажды преданный, нашедший утешение в семье церистелов, он прекрасно понимал: вместе они не будут вечно. Лунай обязательно пойдёт служить рыцарем — в этом не было сомнений. А потом, рано или поздно, заведёт семью. У родителей своя жизнь, и Циннамон не собирался обременять их своим присутствием.       А что же сам фюркат? Он опытным путём выяснил, что у него огромная проблема. Это было не столько вопросом доверия — со временем Циннамон стал тонко чувствовать эту грань, — сколько невозможность полностью открыться перед кем-то. Он боялся потерять контроль, совершить то, о чём мог потом пожалеть. Не впускал никого под сердце. И уж тем более никогда не рассказывал о себе даже близким. В конце концов ему оставалось лишь смириться. И хотя бы попытаться понять, чего он хочет от жизни. А этого Циннамон всё никак не мог сделать.       Раньше само поступление было его целью. Событие, что было больше него самого — дорога в новую жизнь. Не только для него. И, с боем продравшись к тому, о чём Циннамон мечтал, он не ощутил ни радости, ни облегчения. Обучение — лишь средство, но не истинная цель. Фюркат не думал о том, что будет дальше, и утонул в глубинах неопределённости.       — Цинн… Что с тобой происходит? — прозвучал тихий обеспокоенный голос Луная.       Братья сидели рядом, объятые тишиной ночи. В очередной раз Лунай отправился на поиски Циннамона и обнаружил его бредущим по городу. По остаточному запаху тяжёлого табака и алкоголя было понятно: он вновь проводил время в дурной компании. И всё же его взгляд оставался кристально чистым, а запахи быстро выветривались за время бродяжничества по улицам. Лишь аромат трав никогда не покидал его.       Дойдя до стен академии, Циннамон остался снаружи, а Лунай уже не мог оставить его и уйти спать. Они сидели на возвышенности стен перед открывающимся видом города и всматривались в звёздное небо.       Циннамон долго не отвечал, всё ещё пребывая в своих мыслях, но понимал, что молчание — не выход. Он вздохнул, вытащил самокрутку из-за пазухи и, пустив лёгкую искру на кончиках пальцев, закурил. В воздухе разлился смольный сладкий запах, раскрывший источник аромата трав.       — Ещё и пристраститься к дурной привычке умудрился… — с обидой в голосе Лунай удивлённо окинул его взглядом.       — Главное ты за мной не повторяй, — усмехнулся Циннамон и закашлялся.       — И не подумаю. — Церистел демонстративно скривил лицо лишь от одного представления терпкого вкуса на языке, чем рассмешил брата ещё больше.       Лунай, обычно легко подхватывающий смех, теперь лишь с ещё большей грустью смотрел на Циннамона.       — Это лишь следствие. Как и твоё бродяжничество. Цинн, если это из-за учёбы…       — Она тут ни при чём, Лу, — перебил его Циннамон.       — Так объясни! — Лунай развернулся всем телом к нему, пытаясь заглянуть в глаза. — Я беспокоюсь за тебя. Ты с каждым разом выглядишь всё хуже. Днями где-то пропадаешь, находишься в сомнительных компаниях, — он сделал паузу, ощутив, как шерсть на спине зашевелилась. В голосе проскочил надлом, он определённо завёлся. Выдохнув, Лунай продолжил: — Слушай… Что бы ни случилось, ты можешь быть честным со мной. Мне больно видеть тебя таким… Родителям будет ещё тяжелее, если вдруг они узнают.       — А ты выдашь меня? — Циннамон удивлённо приподнял брови с ехидцей.       — И не собирался… Перестань менять тему. — Острый локоть Луная слегка пихнул фюрката в бок.       — Поток тебя наставь! Лу-у, что ты от меня хочешь? — Голос из-за ладони звучал сбивчиво, стонущим шёпотом. Горечь была почти осязаемой. — Я сам не знаю… Всю жизнь я боролся с этой жизнью и с самим собой. Делал всё, чтобы быть достойным. Даже не знаю чего. Последовав за тобой, я надеялся поступить правильно, как когда-то мечтал. А сейчас… не знаю, что с этим делать. Не вижу будущего. Ни своего, ни рядом с собой кого-то…       — Я же с тобой, родители тоже. А если ты продолжишь постоянно менять девчонок, то так точно личной жизни не будет, — Лунай ехидно усмехнулся, но тут же понял, что ляпнул лишнее.       — Во-первых, они сами ко мне липнут, я им и повода не даю. И сразу пресекаю что-то большее. — Циннамон выдохнул терпкий дым. — Во-вторых, ты себя хоть слышишь? Я рад видеть твою искреннюю любовь, но у тебя своя жизнь и давно спланированное будущее. Мы же не будем жить вместе, как два заядлых холостяка… К тому же, я в рыцарстве не останусь.       — Не останешься? Но почему? — недоумённо спросил Лунай.       — Это ты у нас в семье потомственный учёный. А я узнал достаточно, чтобы ни секунды больше не тратить своего времени на этих лицемеров. К тому же, что может значить простой степной фюркат?       — Перестань недооценивать себя. — Лунай взял Циннамона за плечо. — Ты добился стольких успехов за столь короткий срок. Ты прекрасный воин. Невероятно талантливый есприст. Наши профессора это подтвердят, да и отец того же мнения. Я лично вижу твои успехи и дам отпор любому, кто в этом усомнится. Ты мне веришь?       — Верю. Как может быть иначе? — прыснул Циннамон, прикрыв глаза. — Но всё намного сложнее, Лу. И, несмотря на всю поддержку, мне это не помогает, к сожалению. Пока сам не найду опоры, покоя мне не светит.       — И от этого только больнее, — вздохнул Лунай.       — Не принимай близко к сердцу, рыжик. Ты же не виноват в этом.       — Рыжик… — усмехнулся Лунай, закатив глаза. — Ты сам-то в зеркало давно смотрелся? Из смоли в шоколад перелинял.       — Хм, действительно. — Осмотрев изменившуюся шерсть, Циннамон сам с удивлением осознал этот факт. Пальцы машинально коснулись меха на груди и с силой сжались. — Мысль материальна. Ты будешь готов на многое, когда всей душой не хочешь быть собой.       — А… — не успел Лунай и слова проронить, как Циннамон его перебил:       — Но и поток с ним. Не будем об этом горевать. — Фюркат тут же состроил ехидную морду. — Лучше расскажи, что у тебя с Ай-айрией.       — Айлария, — поправил его Лунай.       — Я так и сказал, — усмехнулся Циннамон. — Она ничего, хоть и своенравная.       — Эй, следи за языком! — возмущение неожиданно сорвалось с уст Луная, и он тут же осёкся. Эта реакция только повеселила Циннамона. — Она намного лучше, чем тебе кажется. Умная, сообразительная. Знает, чего хочет.       — А от её улыбки ты таешь, — добавил Циннамон, добродушно обнажая клыки.       — Да ну тебя. — Лунай почувствовал, как кровь прилила к ушам, вызывая лёгкое жжение, и пихнул брата в плечо. — Надо вас уже познакомить.       — Ну, если хочешь — не буду сопротивляться. Гляну хотя бы, кто братцу голову вскружил, — Циннамон усмехнулся и задержал на нём взгляд. — Отрицать можешь сколько угодно, но всё у тебя на лице написано. Ты серьёзно видишь её рядом с собой? Ты её любишь?       — Я… Она мне нравится. — Лунай опустил глаза, впервые всерьёз задумавшись об этом.       — Вот как. — Циннамон хмыкнул и чуть смягчился. — Тогда не тяни. Скажи прямо, как есть. Пока не поздно. Я не хочу видеть тебя разбитым.       Лунай ничего не ответил. Лишь понимающе кивнул. Голова потяжелела, когда он стал перебирать в памяти всё сказанное.       — Ладно, пошли. — Циннамон хлопнул брата по плечу и поднялся. — Хватит хвост морозить, ещё успеешь всё обдумать. Полгода отдыха впереди.       Лунай бросил взгляд на небо, задержался на миг и пошёл за ним.       

      

***

      Следующий день шёл к своему концу, наполняя комнату тёплым алым светом. Сидя за столом под сиянием кристалла, Лунай медитативно стачивал заготовку. В последнее время ему особенно нравилось работать руками. Им двигало желание удивлять, делать приятное.       Он вполголоса посвистывал себе под нос, а сердце трепетало в такт песенке. Соседи по комнате уже уехали по домам, и он спокойно мог поработать в тишине.       Лунай не заметил, как дверь приоткрылась. Кто-то тихо подошёл сзади и с интересом наблюдал за его работой. Так продолжалось, пока ухо не зачесалось от тёплого настойчивого дыхания. Церистел замер и медленно обернулся.       Хитрые болотного цвета глаза пристально смотрели на него.       — Испугался? — еле сдерживая смех, спросила девушка.       — Нет. Но погоди, глаз куда-то укатился. — Лунай демонстративно заглянул под стол.       — Какая досада. Получается, ты не сможешь со мной сыграть? — Она достала из-за спины доску с Тессуне.       Раздался грохот: Лунай стукнулся головой, торопясь вылезти из-под стола.       — Ай… — Он придержал ушибленное место и поспешно повернулся к подруге. — Что ты, я с удовольствием сыграю.       — Не сильно ушибся? — Айлария обеспокоенно потрогала его лоб.       — Всё хорошо. — Чувствуя неловкость за свою неуклюжесть, Лунай быстро поднялся.       Его реакции только больше забавляли девушку. Она сделала вид, что ничего не заметила, и переключилась на заготовку на столе.       — Ой, а что это ты делаешь? — Её пальчик с любопытством ткнул в изделие.       — Сам ещё не знаю. — Лунай потёр шею.       Конечно, он прекрасно знал, что хотел сделать. Но говорить об этом сейчас — значит испортить сюрприз.       Айлария взглянула на него лисьими глазами и хмыкнула. Она читала его, как открытую книгу, но всегда подыгрывала. Девушка потрясла фишки в коробке и принялась готовить поле для игры. От нетерпения подёргивала хвостом и притоптывала копытцем.       — Ри, а ты что, домой не собираешься? — спохватился Лунай, усаживаясь рядом.       — Мои скоро сами приедут в столицу. Хотят город посмотреть. И так… — обронила она и уселась с многозначительным видом, сияя довольной улыбкой. — Давай, ты сегодня первый.       — Пф, хорошо. — Вздохнув, Лунай повернул к себе сторону с белыми фишками.       Он не особо любил эту игру и не до конца понимал её правила. Но соглашался на партии ради Айларии. Смотреть, как она загорается азартом, было настоящим удовольствием. Каждая её радость отзывалась трепетом — и от этого хотелось проигрывать снова и снова.       Ловкие изящные пальцы двигали фишки одну за другой. Шелковистые золотистые волосы струились по плечам. Сидя так близко, Лунай то и дело случайно их задевал.       «Такая нежная… и горячая», — пронеслось у него в голове.       С каждым наклоном её волосы спадали на лицо, играя в лучах заката. Это завораживало. Каждый ход — лучезарная улыбка. Цвет глаз отливал то золотом, то зеленью. В одних он сгорал, как в пустыне, в других — безвозвратно тонул. Опьяняющий аромат — сладкий, свежий — не давал сосредоточиться, тягуче затуманивая мысли.       Дыхание участилось, сердце готово было вырваться из груди. Рыжий церистел не находил себе места, то и дело пропуская свои ходы. Пальцы дрожали, приближаясь к её руке — в желании коснуться. К горлу подступала жгучая жажда, липкая, неправильная, но такая желанная.       Их руки кружили в сокровенном танце — то отдаляясь, то сближаясь почти до касания. Ещё немного, и… кажется, произойдёт взрыв, который уже невозможно будет остановить.       Последний ход.       — Прекрасный рисунок. Смотри, у нас ничья. — Айлария с сияющими глазами разглядывала результат.       На доске вырисовался узор — идеальный баланс.       — Ты молодец. — С довольной улыбкой она похлопала Луная по плечу.       Заметив, как он не сводит с неё глаз, тихо добавила:       — Счастлив?       Её взгляд задержался на миг. Эти голубые глаза, такие нежные и растерянные, будто пили её изнутри, и она не могла оторваться.       Лунай не заметил, как наклонился опасно близко. Его рука скользнула по мягкой шерсти на её плечах, нежно коснувшись губ. Жар дыхания был обжигающим — как и она. Как та, что тянула его быть ближе.       — Долго же ты с этим тянул… — прошептала Айлария, и её голос сорвал последний сдерживающий замок.              

***

      Снова это липкое, гнетущее чувство — жжёт горло и грудь, не даёт сказать больше пары неловко брошенных фраз. Словно кость, вставшая поперёк — ни откашлять, ни проглотить. Ноет, пульсирует, впивается всё глубже.       Циннамон ненавидел это чувство — одиночество. Даже в компании прекрасной дамы оно не отступало. Невозможность пустить кого-то глубже, чем телесные ласки, ранило его. Как бы ни было хорошо в тёплых страстных объятиях, всё заканчивалось так и не начавшись. Близость, что не давала ничего взамен. Он ничего не мог дать им взамен. Кто-то из девушек может сразу ни на что не надеялся, но были и те, что хотели дать отношениям шанс.       Только он не хотел. Не хотел их разочаровывать, не хотел причинять им боль. Он считал себя недостойным и не понимал, откуда у них такой настойчивый интерес. Большую часть времени он был отстранён и холоден, хотя оставался внимательным, кокетливым, вежливым. Снаружи — лишь маска. Они не знали, что творится у него внутри.       Он всегда говорил прямо и открыто — не оставляя причин надеяться на другой исход. Ни продолжения, ни чего-то серьёзного. Всё обоюдно, он и не мог иначе. Если бы это было не так, то чем он лучше того, кого он когда-то звал «отцом»? Но каждый раз он чувствовал душевную обиду и разбитые сердца. Как бы он ни огораживался, внутри всё равно кровоточило — сочилось мерзостью к себе.       И после разговора с Лунаем он сам вновь решился сегодня на то, что посоветовал брату. Сказать правду — пока не поздно.       Сидя на краю кровати, чуть прикрытый одеялом, Циннамон зажёг скрутку. Закурил и откашлялся — недавно приобрёл эту губительную привычку. Терпкий сладковатый дым заполонил собой комнату, оставляя всё меньше пространства свежему воздуху.       Тонкие пальцы лишь собирались опасно коснуться шрама на широкой спине, но резко отпрянули. Еле подёргивающий хвост фюрката чётко дал понять: «Не стоит».       Циннамон не первый в её жизни. Но он был тем, в ком она так надеялась утонуть. Тот единственный, с кем бы она хотела провести свою жизнь.       От того, его слова, прозвучавшие сегодня, для неё были приговором, а для него — принуждением.       Стоило почувствовать что-то большее, как он не мог оставаться с ней. С той единственной, что по-настоящему ему нравилась.       — Почему… За что ты так со мной?.. — Её голос дрожал, умоляя его передумать. Она не могла поверить, что всё кончено.       — Я предупреждал тебя. — Тёмные, пересохшие губы жадно вбирали дым.       Почувствовав внезапно нахлынувшую неловкость, фюркаточка пыталась прикрыться хвостом и руками, хотела защититься от этой горькой правды.       Заметив это краем глаза, Циннамон поспешил аккуратно укрыть её пледом. Такая хрупкая и беззащитная. И так сделал ей больно. Хватит.       — Прости… Так будет лучше. Для нас обоих. — Он нежно коснулся её подбородка и провёл пальцем по дрожащим губам. — Я пойму, если не сможешь. Я приму это. — Он отпрянул и отвёл взгляд. — Но поверь, если бы я согласился… Позволил себе… Я сломаю тебе жизнь. А этого я не могу допустить.              

***

      Солнце медленно всходило над горизонтом под звуки пробуждающегося города. В кампусе напротив стояла непривычная тишина: суета утихла. Стоило объявить о перерыве в учёбе, как многие поспешили разъехаться. Есприт-тренировки требовали максимальной отдачи души и тела. После такого испытания юным организмам был необходим долгий отдых для полного восстановления — чтобы избежать серьёзных последствий.       Терпкий запах тлеющих трав щекотал нос, а дрожащие губы жадно тянули яд. Циннамону не нравился тяжёлый табак, который недавно стали ввозить с нижней части материка. Но нужно признать: его одурманивающий эффект был приятен и даже полезен. Правда, не в исходном виде. Уроки матери пришлись как нельзя кстати, и через череду проб и ошибок фюркат сделал смесь легче, но эффективнее.       Только сейчас даже она не могла унять боль.       Сквозь сырость утра и дым скрутки прорвался другой запах — знакомый. Циннамон дёрнул ухом и обернулся на цокающий звук. Это оказался Лунай: подпрыгивая, он подошёл и присел рядом. Его улыбка была лучезарнее солнца, и Циннамон невольно улыбнулся в ответ. Стоило церистелу оказаться рядом, как фюркат ощутил кое-что ещё. Не надо было быть детективом, чтобы понять причину такого настроения.       — Когда свадьба? — Циннамон не удержался и пошёл сразу в лоб, рискуя нарваться на рога брата.       — О чём ты? — хмыкнул Лунай, пытаясь увести разговор, но понял, что смысла не было. — Пока рано об этом думать.       — Ты и «рано»? С твоей-то ответственностью? Удивительно. Видно, голову вскружила безвозвратно.       — И где тут логика? — усмехнулся Лунай.       — Ты не настолько беспечный, чтобы позволить зайти так далеко без уверенности в будущем. Кольцо состругал?       — В процессе… — Лунай уже не скрывал своих намерений и мягко улыбнулся.       Но прежде чем продолжить, он хотел узнать другое. Как Циннамон почувствовал его, так и Лунай теперь чувствовал брата.       — А ты? Выглядишь даже хуже вчерашнего.       Циннамон не хотел ничего говорить, лишь с ещё большей жаждой вдыхал скрутку.       — Цинн… Выговорись. Это не решит проблем, но… тебе станет легче, — Лунай был настойчив и не собирался отступать.       Неохотно повернувшись к его просящему лицу, Циннамон заглянул в глаза брата. Казалось, он видел в них своё отражение. Он испустил лёгкий стон, закатил глаза… и горько улыбнулся.       — Ладно… Пусть хоть что-то настигнет твоих ушей. И ослабит свои когти.