И почему ты маленьким не умер?

Почему ты маленьким не умер? Восемнадцатый день рождение - не менее важное событие в жизни каждого человека. Это уже взросление, новый путь, который приведёт в неизвестность. Это шанс покинуть родной дом, и заезжать сюда не так часто. Реже видеть лица родственников, реже слышать постоянное донимание в свою сторону, разве не мечта(?). Улицы затихли, даже ветер, казалось, притих в ожидании. Где-то вдалеке играла музыка — приглушённая, будто шёпот воспоминаний. Город жил своей отдельной жизнью, но здесь, в маленькой квартире на последнем этаже, всё застыло.В квартире было темно, только у плиты горел слабый жёлтый свет. Огромная советская кастрюля шипела на плите, пахло чем-то кислым, бабушкиным. Мама сидела у окна, завернувшись в шерстяную кофту, словно собиралась в Сибирь. Бабушка что-то тихо говорила ей, потом обе повернулись к стоящему у двери Серёже. Зеленоглазый скривился. Он был в тонкой футболке, волосы спутаны, на лице неприкрытая ненависть ко всему происходящему. — Иди поздравь его, — сказала мама устало, но с нажимом. — Ты брат. И у него праздник. Кир полусидел на диване, в одной руке бокал с вином, в другой — зажигалка. Пахло алкоголем и дорогим мужским одеколоном, явно не его. Когда дверь скрипнула, он повернулся, и в глазах у него блеснуло весёлое презрение. — Смотри-ка.. Прислали? Или совесть зачесалась? Хотя, у такого опендюха, ну мало - лии Серёжа стоял босиком на холодном линолеуме, в руках торт, приготовленный матерью, его взгляд говорил про другое, но так забавно было наблюдать за его поздравлениями. Акумов замолчал, посмотрел на торт, потом на него. Вдохнул. — Поздравляю, — бросил, тихо. — Ты стал совершеннолетним. Можешь пить, трахаться, сесть в тюрьму. Всё как ты мечтал. Кир склонил голову. С интересом слушая, покачивая ногой, улыбаясь. — Неплохо. Почти искренне. Что, ничего больше? Серёжа прикусил губу. — И почему ты маленьким не умер? — С вызовом, это получше чем торт в лицо, это как порез. Взгляд холоднее, даже так. Сплитовый молчал, будто ждал, что все скажут за него. — А ты бы хотел? Хотел, чтобы я умер? — — Не отказался бы — Твёрдо отрезал Сергей, поставив торт на письменный стол, и только спустя пару минут дошло, что он сейчас промолвил. — Желание загадал? Кир молчал. Только смотрел на него, выпрямившись, будто выпрямляя спину перед ударом. — А теперь… — Серёжа наклонился, почти касаясь его лица, — бери. Всё, что тебе всегда хотелось. Всё, что ты считал своим по праву. Я теперь тоже — твой. Он сказал это с вызовом, не как жертва — как наказание. Он сам выбрал быть подарком, но с ядом под обёрткой. Он знал, что для Кира это искушение, и знал, что ненавидит себя за то, что готов дойти до конца.Серёжа стоял, облокотившись на подоконник, плечи напряжены. За спиной — тишина, почти как перед бурей. Он слышал, как Кир медленно встал, как шаги приближались. — Ты ведь не знаешь, что даришь, — произнёс Кир с усмешкой. — Или притворяешься, что не знаешь. Серёжа повернул голову. Его губы дрогнули — насмешка. — Я знаю. И ты не удивишь меня ничем. Курсед оказался рядом. Одной рукой схватил его за волосы, отдёрнул назад, чтобы видеть лицо. В глазах Серёжи — гордость и злоба, даже в этой позиции. — Значит, хочешь, чтобы я взял тебя. Как игрушку? — Хочешь — сломай. Ты же так умеешь, — процедил Серёжа. — Только не надейся, что я буду стонать по сценарию, сволота. Он впился в губы, резко, как укус. Поцелуй был агрессивным, жестким, без нежности. Зубы задели кожу, языки сцепились в борьбе. Серёжа зашипел, но не отстранился. Он отдался в этот поцелуй, словно в драку.Руки Кира прошлись по его телу — не исследуя, а беря. Он рвал с него футболку, стягивал штаны, царапал бёдра. Серёжа задыхался, но не просил остановиться. Он смотрел прямо в глаза, как будто вызывал его: сделай хуже, мне плевать. — Ты всегда хотел быть выше меня, Кир, — прохрипел он, прижатый к стене, — но сегодня ты просто... трахаешь меня. Как шлюху. Как игрушку. Ты же этого добивался? Кир ударил по стене рядом с его головой. — Завали ебало. Сейчас ты не умничаешь — сейчас ты стонешь, шалава . Пальцы сжимали кожу, оставляя следы. Тела сливались, горячие, скользкие от пота. Кровать скрипела, стены ловили стоны. Кир держал его за талию, вбиваясь внутрь с силой, будто пытался сломать. А Серёжа — принимал. Не кричал, не просил. Только дышал, хрипло, рвано, и иногда цедил сквозь зубы: — Глубже. Жёстче. Доведи меня до конца, раз уж начал. Это было унижение. И триумф. И наказание, и награда. Свет пробивался сквозь полураскрытые жалюзи — узкими, почти болезненными полосами. Воздух был тёплый, несвежий. Пахло потом, кожей и чем-то почти табуированным — будто сама комната теперь хранила чужую тайну. Серёжа проснулся первым. Он лежал на спине, простыня сползла до бедра, тело ныло, мышцы тянуло, как после изнуряющей тренировки. На коже — красные следы от пальцев, на шее — засос, на внутренней стороне бедра — укус. Всё было правдой.Он медленно повернул голову. Кир спал рядом, лицом к нему. Чуть приоткрытые губы, волосы падают на лоб. Удивительно тихий, почти нежный, если не знать, что именно эти руки сжимали его прошлой ночью до боли.На его лице был не стыд. И не вина. Что-то другое. Странное. Внутри всё гудело, как после взрыва. Он чувствовал себя использованным, но... использованным по собственной воле. Сам подставился. Сам пришёл. Снизу гудит город, птицы щебечут как ни в чём не бывало, и утро кажется до нелепого нормальным. Контактировать было трудно, но пришлось, все таки стоило обговорить весь произошедший пиздец. Кир сидит на полу, спиной к стене, голова у него на коленях у Серёжи. Серёжа закуривает медленно, будто в фильме. У них между ног пепельница — металлическая миска от кота. Кир вытягивается, зевает. На нём только тонкая майка и спортивные штаны, наполовину сползшие с бёдер. — Ну чё, — лениво протягивает он. — Была неплохая ночь. Как тебе быть моим подарком? Серёжа пускает дым в сторону. — Сомнительное удовольствие. Твоя благодарность на уровне булочницы: схавал — и снова в очередь. Кир усмехается, переворачивается, ложится на спину, вытянувшись так, что затылок упирается в бедро Серёжи. Его пальцы тянут за край футболки на Серёже — не сексуально, просто... чтобы трогать. Как будто проверяет, здесь ли он.Или же проявляет свою наглость. Не боится получить отказа. — Ты дёргался ночью. Стонал. — Привыкай. Я всегда так делаю, когда меня имеют без ужина и цветов, — язвит Серёжа. Кир вдруг тушит сигарету — прямо о внутреннюю сторону бедра Серёжи, быстро, с нажимом, но точно не до ожога. Тот вздрагивает, дёргается. Не от боли, скорее от неожиданности, вот и все. — Сука! — выдыхает. — Ты ебанулся? — Проверяю, живой ли ты. Вдруг ты просто марионетка, которую я трахал. — Он смотрит вверх, на него. — Ты же сам сказал: даришь себя. Значит, можно делать с подарком что угодно. Серёжа не отвечает сразу. Потом — сбивает пепел, снова затягивается. Голос становится ниже.Кир выдыхает. Его рука ложится на бедро Серёжи, чуть выше ожога, почти нежно. — Слушай… — голос вдруг глухой. — Ты не жалеешь? Молчание. Только звуки города, ветер и затяжка. Серёжа смотрит куда-то вдаль, в окна соседнего дома. — Нет. Потому что это я решил. Я знал, во что ввязываюсь. И знал, что ты этим воспользуешься, на твоём лице было сразу написано. Серёжа тянется вперёд первым. Поцелуй получается неуверенный, несмелый — не потому что стесняются, а потому что это впервые не игра. Они оба будто не знают, как это — по-настоящему. Кир поддаётся. Руки ложатся на талию. Тепло передаётся через футболку. Поцелуй становится глубже — не страстным, а замедленным, будто каждый из них вгрызается в это чувство, жадно, будто боится, что исчезнет.