И почему ты маленьким не умер?

Но,боится ли? Этот поступок может быть ложным, попросту дабы завоевать доверие того, кого считаешь наивным и глупым ещё с самого раннего возраста, и не рассчитываешь на обратное. Чувствуется это по такту касаний, по сбитому дыханию, по нервной улыбке, и ресницам, которые слишком часто дёргаются. — Так если знаешь, то почему не ушёл? — Вопрос, ну, как бы то не было, логичен. Чаще всего на него невозможно дать ответ, он с любой стороны покажется довольно таки странным, и не серьёзным, поэтому практически все на него не отвечают. — Ты бы в любом случае осмелился бы, и взял бы без моего спроса, разве нет? Ты, - животное, у тебя такие же повадки, и дрессировать тебя бесполезно как по мне, ты как собачка, которая кидается без предупреждения. Но при этом, у тебя улыбка лисья, потому что ты также хитришь, постоянно пытаясь меня обмануть, и думаешь, что я об этом не узнаю. — Худощавая рука тянется к крашенным волосам, хватаясь, будто уже готовился к тому, что придётся держать данного монстра, который словно вселился в душу брата. Можно ли его в принципе так назвать? Когда они в последний раз нормально могли перетереть общую тему, улыбнуться искренне, а не потому что так сказала бабушка, найти совместное увлечение, дабы хотя бы немного сблизиться. Про него можно было бы забыть, но он как язва, которая зажила бы, если не касаться её каждый раз языком, такие же болезненные воспоминания. Тишина оставалась невыносимой, но и уйти было таким себе вариантом. Но тут не слабый персонаж - Серёжа, скорее наоборот, потому что Кир не осмелился продолжить тему и просто её перевёл на воспоминания, выжимая по максимуму. — Ты помнишь? — голос Кира прозвучал лениво, почти весело, как будто разговор шёл не о прошлом, а о случайной детали. Серёжа обернулся медленно. Лицо — каменное. Взгляд — зелёный лёд. — Конечно. — А я думал, ты это вытеснил, — Кир усмехнулся, не отводя глаз. — Ты тогда так дрожал. Я думал — забудешь. Или убедишь себя, что придумал. — Ты был идеальным. Уязвимым. Слишком красивым, чтобы просто быть братом. Серёжа отступил. Оперся о решётку , как о край обрыва. Руки дрожали. — Ты больной, — сказал он. — Ты всё ещё этим гордишься? Кир не ответил сразу. Улыбка была кривой, неровной, будто растянутой болью. — Я просто… не жалею. Знаешь почему? Серёжа молчал. Губы побелели. — Потому что ты до сих пор носишь это в себе. Как я. И значит — оно было настоящим. — За балконной перегородкой слышалось далёкое шипение дождя, редкие машины и редкие шаги. Воздух — тёплый, липкий. Пахло мокрой пылью и дымом от сигареты, которую докуривал Кир. Серёжа сидел, ссутулившись, обхватив колени. Кир устроился между его ног, спиной к нему, словно просто искал тепла. Они молчали. Слишком тесно, чтобы говорить. — Ты дрожишь, — сказал Кир, не глядя. — Холодно. — Не ври. Он докурил и выбросил бычок вниз. Потом откинул голову и прижался затылком к Серёжиной груди. Тот чуть отшатнулся, но не ушёл. Руки сжались в кулаки. — Ты всегда дрожишь, когда я рядом. Даже сейчас. Шестнадцать лет — а всё ещё такой же, немного тупой что-ли — Ты не меняешься, — процедил Серёжа. — Ты лезешь в меня, будто имеешь право, как кусок ублюдка. — А ты разве не мой? Тишина. Только капли где-то далеко били по металлу. — Я тебя ненавижу, — шепнул Серёжа. — Ненависть — тоже чувство. Значит, я не пустое место, да? Серёжа выдохнул — долгий, надорванный. Он провёл ладонью по лицу, как будто мог стереть всю сцену. Но Кир остался. — Если ты надеешься, что я опять прогнусь... — начал он. Кир медленно повернул голову, прижался к его колену губами — не поцелуем, а как кошка к теплу. — Я не надеюсь. Я просто здесь. И был. Ближе, чем стоило. Глубже, чем хотелось. Вырезан в памяти — чётче, чем любой шрам. — Заткнись, — хрипло сказал Серёжа. Он не кричал. Просто голос сорвался — обожжённый, с комком в горле. Его бёдра всё ещё ныли от вчерашнего. Внутри — пустота, как будто из него что-то вынули, отломали, отрезали и унесли. — Ты же хотел. Никто не тащил. Или забыл, как ты сам залез ко мне в постель? Серёжа поднял на него взгляд. Медленный. Полный тумана. — Я был пьян. Я был… — он не договорил. Лицо дёрнулось, как от удара. — Ты шлюха — Кир только пожал плечами. Лёгкая, ускользающая усмешка на лице. — Не говори, что тебе не нравилось. — Замолчи, — выдохнул Серёжа, уходя вглубь комнаты. — Я ненавижу тебя. Я себя ненавижу, что повёлся, скотина . И каждый раз после тебя — будто себя заживо сдираю.

***

Кухня пахла гречкой и вываренным мясом. Мама стояла у плиты в старом халате, с заколотыми шпильками волосами и привычно поджатым ртом. В телевизоре кто-то говорил про урожай, но звук был почти на нуле. Серёжа сидел за столом, с чашкой чая в руках. Пальцы тряслись, он их прятал под край стола. На нём была та же толстовка, в которой он ушёл от Кира — с чужим запахом на манжетах.Мама повернулась и бросила через плечо: — Ты какой-то бледный. Не заболел? Он молчал. Она поставила перед ним тарелку — суп, пар, ложка — всё как в детстве. Села напротив, вытирая руки о полотенце. — Ты чего молчишь? Что случилось? Серёжа уставился в суп. Бульон мутно поблёскивал. — Ма, — сказал он, глухо. Голос дрогнул. Он сглотнул. — А если... если кто-то делает с тобой что-то, и ты не можешь сказать "нет", потому что… потому что это уже слишком близкий человек?— Мать нахмурилась. Улыбка стёрлась. — Что за глупости? Серёжа всё ещё смотрел в суп. Вены на шее натянулись, будто он держал внутри крик. — Если он делает тебе больно, но ты... всё равно остаёшься, типа без объяснений . Потому что страшно уйти что-ли, я не знаю . Потому что думаешь — может, ты сам виноват, что полез. Мама отложила полотенце. Медленно. Настороженно. — Серёж, ты о чём? Ты… ты с кем-то встречаешься? Он вскинул голову. Глаза блестели, но не от слёз — как у загнанного зверя. — А если это твой брат? Тишина повисла так резко, что даже телевизор показался оглушительно громким.Слишком резко было сказано, не подумавши. Мать будто окаменела. Лицо побелело, уголки рта задёргались. — Ты что… — она отпрянула. — Это… ты чего такое несёшь, Серёжа? Ты с ума сошёл? Он встал, резко, с грохотом отодвигая стул. — Забей, — выдохнул. — Ничего. Просто… устал. Устал, оставаться не услышенным.