irish coffee

— Сегодня? — Юнхо трёт заспанные глаза кулаком, пытаясь удержаться от широкого зевка, ведь на часах уже одиннадцать с мелочью (он честно поставил будильник, но вырубил дьявольскую машину после того, как отложил на полчаса в четвёртый раз), приличные люди уже должны быть на ногах, а не куклиться в одеяле. Впрочем, у него есть оправдание, даже целых два. Первое — выходной день, в который можно позволить себе хоть до вечера продрыхнуть. Второе сопит за стенкой, досматривая лазаньевые сны. Ну, он на это надеется, человек до трёх ночи честно угробил полкухни на камеру, пока не получил приемлемый результат, которым остался доволен. Достойно уважения. — Ага, — Хисын, судя по голосу, бодр и полон сил. Удивительно, учитывая, что всю прошлую неделю Юнхо был абсолютно уверен: художник находится на волоске от того, чтобы столкнуть с крыши всех, кто вносил правки в его работу, а потом умереть от истощения, — Мы ведь конкретный день не выбирали, я и подумал, что лучше сегодня. Если ты против или у тебя какие-то планы, можем и завтра встретиться, не проблема. — Нет, всё в порядке, — не озаботившись тапками, Юнхо шлёпает в ванную, надеясь, что от ледяной воды проснётся быстрее, — Правда, я слегка помят, боюсь ты меня не узнаешь. — Господин Чон Юнхо, вы что, успели сделать пластику? — они смеются в унисон, — Думаю, я справлюсь. Но если так переживаешь, можешь показать руки, их я точно узнаю. — Отличная идея. Приклею их к лицу, так и будем разговаривать, — он пальцами разбирает запутавшиеся пряди, — Предпочитаешь встречи по субботам? — Предпочитаю знать, что в полночь Золушка не сбежит с бала, потому что в понедельник рано на работу. Да и я тоже. — Справедливо. Скажем, в семь? — дождавшись согласного хмыка, Юнхо продолжает, — Я скину адрес. То, что он наблюдает в зеркале, ему совсем не нравится. Не катастрофа, конечно, но лицо опухшее, с чётким отпечатком подушки на щеке, глаза закрываются сами собой, а в бою с причёской воронье гнездо одерживает верх с разгромным счётом. Если бы Сонхва увидел его в таком виде, да ещё и с запахом виски, точно бы записал соседа в дебоширы и пропойцы. Ему точно нужно умыться. И душ принять. И выйти на свет божий за чем-то приличнее вечных футболок и любимых джинсов, которые вполне годятся для работы и повседневной носки, но никак не для свидания: они с Хисыном, конечно, шутят, что это деловая встреча для обсуждения рабочих моментов, но прекрасно понимают, что свидание и есть. Подумав, Юнхо добавляет к мысленному списку покупок презервативы. По идее, до семи он должен успеть разобраться со всем, но всё равно подгоняет себя, в спешке покидает квартиру и врезается спиной в охающее от столкновения тело, из которого вырывается придушенное “поосторожнее”. — Прошу прощения. Сонхва с достоинством кивает в ответ и медленно нажимает на кнопку вызова лифта. Юнхо бы посмеяться — вместо привычного пиджака и галстука на соседе домашний костюм, какие-то мягкие полутапочки, а в руке объёмный мусорный пакет с последствиями кулинарных приключений, — но мозг отказывается считывать образ как забавный. Трогательный скорее. Уютный, не считая абсолютно проснувшегося, колкого взгляда и идеально неидеальной причёски. Юнхо коротко откашливается, раскачиваясь на пятках и искоса рассматривая Сонхва, пока двери лифта не впускают их внутрь. — Избавляешься от тела? — Юнхо кивает на мешок и пару мгновений чувствует себя до крайней степени глупым, а шутку несмешной от слова совсем, невольно тушуясь под внимательным взглядом. — От двух, — наконец, отмирает Сонхва, направляя на него сложенные пистолетиком пальцы, — Свидетели долго не живут. Юнхо картинно хватается за сердце. — После всего, что между нами было? — он неверяще смотрит своими честными, широко открытыми в удивлении глазами прямо в серьёзные чёрные, — Я подельник, вообще-то. Кофе, оседая на корне языка, растекается по телу остаточной сладостью и чем-то… искрящимся. Юнхо чувствует себя так легко, будто выспался на год вперёд. — Ну раз так, — Сонхва протягивает ему мешок, — Помогай, подельник. Дорога до мусорки недолгая, а с широким шагом Юнхо сокращается ещё сильнее, и ему даже жаль, что поговорить с соседом дольше не позволяет время, ведь тот тоже явно торопится. — Как лазанья? — Юнхо ничего не может с собой поделать: тормозит у массивной двери в дом и затягивает прощание. — Посмотрим, — уклончиво отвечает Сонхва, — выглядит, по крайней мере, не так уж и плохо. — Не так уж и плохо? Ты до трёх ночи над ней бился, пока она не стала похожа на фото из рецепта, — он, кажется, повышает голос. Нечаянно, но злится на этот приступ неуверенности и будто бы потускневшее воодушевление во взгляде, ещё вчера сияющее так ярко, что Юнхо даже через телефон облучило, — Профессионально сделанное фото, между прочим! Это… вау. Для первой попытки — тем более. Если останется кусочек, я бы с удовольствием попробовал. — Ты и должен так говорить, — ворчливо замечает сосед, впрочем, слегка приободрившись, — Ты же подельник, забыл? И насчёт кусочка ничего не обещаю. Ты, кстати, контейнер не забрал. Так Юнхо и понимает, что приготовленной Сонхва лазаньи ему не видать. Жаль. Даже обидно, если честно, но косяк с контейнером, видимо, достаточно серьёзен, чтобы лишить его лакомства. — Я могу зайти за ним завтра вечером? — забрал бы сегодня, но сосед наверняка будет занят, а у Юнхо есть все шансы не вернуться домой до воскресенья. Сонхва медленно кивает, прикидывая что-то в уме. — Только напиши сначала, вдруг я буду занят. — Конечно. Хорошего вечера, — Юнхо осторожно кладёт ладонь на плечо, заглядывая в глаза, — И не переживай так, я уверен, всё вышло просто замечательно. — Как ты… — Сонхва делает глубокий вдох и возмущённо фыркает, а Юнхо остаточно понимает, что, возможно, с феромоном слегка переборщил. Насыщенный запах, по идее, должен успокаивать, но люди разные, и реакции тоже, — альфы. — Прости. — Просто… не обнюхивай меня. А это серьёзное обвинение. Он почти чувствует себя виноватым, тем самым стрёмным альфой из симулятора свиданий, который постоянно наклоняется к главному герою, чтобы почувствовать его запах. По иронии, именно этот любовный интерес планируют продвигать как основной, ведь озвучивает его не абы кто, а известный актёр, чьё лицо смотрит на него с билборда каждый день по дороге на работу. — Я и не обнюхиваю, — Юнхо пожимает плечами, убирая руку с соседа, и не кривит душой ни капли: кофейный аромат будто сам его находит, временами пропитывая насквозь. Может, стоит сделать тирамису? — Запах насыщенный, но, думаю, ты и сам в курсе. Сонхва смеряет его скептическим взглядом, но ничего не говорит. Молча стоит, с внимательным прищуром рассматривая альфу напротив. — Ты куда-то спешил, — наконец, напоминает он, — И мне тоже стоит поторопиться. Точно. Одежда для свидания. Свидание. Хисын. До семи прорва времени, но Юнхо прекрасно знает, как быстро оно утекает. — Увидимся, Сонхва, — он салютует на прощание, разворачиваясь в сторону парковки, и довольно щурится на солнце, расслышав брошенное вслед: — До встречи, Юнхо. Юнхо как знал: день пролетает так быстро, что у него под вечер мозг закипает. Простого верха и адекватной пары штанов оказывается недостаточно и как-то уныло, что он, школьник, что ли? К тому же, постфактум свободная рубашка уже не кажется ему такой уж подходящей для свидания, тем более с человеком, у которого художественный беспорядок пронизывает весь нарочито небрежный образ. Он же, в свою очередь, пытается, правда пытается держаться образа приличного мальчика из хорошей семьи, пока не плюёт на благопристойность и не встречает Хисына в кожаных штанах и наброшенным на топ свободным джемпером. Дядя бы гордился. Уён, возможно, тоже. Хорошо, что Сонхва не видел ни обвивающей шею толстой цепи, ни подведённых глаз (но, возможно, слышал, как Юнхо чертыхался в поисках консилера), ни унизывающих пальцы колец. Хотя, скорее, больше всё же жаль: хотелось бы воочию увидеть реакцию соседа на менее повседневный образ. — Эй, — Хисын, абсолютно не стесняясь, хватает его за руку и с интересом рассматривает бижутерию, — Я просил показывать, а не скрывать. — Это называется “расставить акценты”, — посмеивается Юнхо, с удовольствием купаясь в чужом внимании. Хисын выглядит уставшим, но, кажется, в хорошем настроении, судя по искренней улыбке и хитринке во взгляде. По запаху сказать сложно: табак, вроде, крепкий, но неявный. Или, возможно, он уже привык к подчас слишком насыщенному аромату кофе. Юнхо встряхивает головой, избавляясь от назойливых мыслей о соседе (но как же ему любопытно, что там с лазаньей) и привлекая внимание Хисына к очередному украшению. — А тут акцент на что? — он подцепляет пальцем ошейник — иначе не назовёшь — мягко притягивая ближе. — На удобство в обращении. — И кинк на удушье? — весело щурится Хисын, поглаживая звенья пальцем. — Пока это всего лишь украшение, — Юнхо пожимает плечами и увлекает омегу в сторону небольшого кафе вверх по улице. С огромным опозданием он вспоминает, что забыл пообедать, и остаток пути Хисын абсолютно бессовестно подтрунивает над арией для пустого желудка с оркестром. Они торчат в кафе до закрытия. Юнхо рассказывает байки с работы, в лицах разыгрывая особенно запомнившиеся моменты, Хисын кроет матом руководство с вечным “всё так, но что-то не так, угадай сам, что именно, нам вкусно, но невкусно, и не мог бы ты сделать сальто в воздухе, помахать волшебной палочкой и перерисовать модель за два часа до дедлайна?”, показывает разработанные скины и наброски рейтинговых сцен, и добрые минут пятнадцать Юнхо сползает под стол, потому что Хисын приделал-таки его персонажу огромный член, который, конечно же, забраковали. Он рассказывает Юнхо о себе, о том, как совмещал художку с занятиями боксом, о ярком, но коротком опыте преподавания в этой самой художке, о том, что собирался, вообще-то, стать юристом, но заставший его за курением учитель решил иначе, о периоде, когда рисовал граффити и в принципе не думал о карьере, о пахнущем вишней альфе, который упорно его художества закрашивал, пока не поймал виновника за хвост, о съёмной квартирке на двоих и статусе “всё пиздец как сложно, Юнхо-я, я даже в общем объяснять запутаюсь”, о внезапном отлёте альфы в Австралию, о собственной жгучей обиде и показательном игноре входящих звонков и миллионе сообщений, о том, что он, вообще-то, не очень-то и скучает, и раз так хочет поговорить, пусть сам прилетает. Хисын не производит впечатление разговорчивого человека, но выговориться ему явно необходимо, поэтому Юнхо слушает внимательно, напрочь забыв про горячее. Их, последних посетителей, вежливо гонят из закрывающегося кафе и пару часов они просто гуляют по ночным улицам под истории из школьных годов Юнхо, коих оказывается очень много, пусть и не все приятные. Хисын не перебивает, невзначай переплетая пальцы, и, честно говоря, Юнхо бы так всю ночь ходил, но чем позднее, тем сильнее холодает. В конце концов, Хисын шмыгает носом, уверяет что он вообще ни разу не замёрз, а Юнхо без дальнейших расспросов ведёт его к машине. — Я могу вызвать такси, — Хисын всё ещё держит его за руку и придвигается ближе в поисках тепла. — Считай, вызвал заранее, — поправив невидимую фуражку, Юнхо подмигивает, прежде, чем опустить руку на плечо и привлечь к себе: что бы Хисын ни говорил про то, как ему не холодно, носом всё ещё шмыгает и, кажется, вот-вот начнёт стучать зубами. — Ну, не знаю, господин водитель, — Хисын благодарно ныряет в объятия, уткнувшись холодным носом в плечо, — Какие удобства предлагаете? — Печку. — Продано. О том, что вкус в музыке у художника весьма избирателен, Юнхо узнаёт уже по дороге, пока тот возится с песнями в его плейлисте и комментирует каждую находку. Они успевают поспорить из-за пары треков и их моральное право существовать в принципе, а потом Хисын откапывает заедающий до зубовного скрежета шлягер и на остаток дороги салон машины превращается в караоке, а Юнхо чуть не проезжает нужный поворот. — Увидимся на работе? — он неосознанно отбивает ритм песни по рулю, не особо замечая воцарившейся тишины. Она не гнетёт, но постепенно наполняется крепким табачным запахом и дышать становится всё сложнее. Держать себя в руках — тоже. Хисын смотрит на него молча, закусывает губу, стоит взгляду упасть на беспокойные руки, и с каждым вдохом придвигается всё ближе. — Обязательно увидимся, — легко мазнув пальцами по ошейнику, задев кожу так, что от прикосновения по телу разбегаются мурашки, Хисын аккуратным движением отстёгивает ремень безопасности на Юнхо и коротко сжимает затянутое в кожу бедро, — Вылезай. Говорят, секс на первом свидании — плохой тон. Признак ветрености, легкодоступности, и что-то ещё, о чём Юнхо уже не вспомнит: от запаха феромона, от мерцающего в полумраке квартиры взгляда мысли из головы понемногу улетучиваются, вытесняются желанием и необходимостью впитывать ощущение собственных губ на открытой коже, забирающихся под одежду прохладных рук, близости чужого тела и срывающихся с губ тихих звуков. Хисын ворчит на дизайнеров, придумавших идиотский ремень с заклёпками, прерываясь на короткие, судорожные вдохи, когда Юнхо цепляет зубами мочку уха, когда утыкается носом под острую челюсть, вдыхая сгущающийся запах, когда стягивает с него кофту, костяшками проводя по открывающемуся поджарому телу, когда обводит пальцами контур губ, позволяя прикусить подушечку. Он чувствует пробивающийся через тяжёлый аромат табака собственный, такой же насыщенный и явно сильный, потому что Хисын, не выдержав, тянет за пояс к кровати и легко опадает, растекается по покрывалу, утягивая за собой. Феромон, обычно резкий и горьковатый, растекается на языке пряным, тёплым послевкусием и отдаёт в ставшую лёгкой голову. Хисын в постели на удивление тихий: вместо слов показывает и рассказывает руками, скользящими по телу, взглядами, заметными даже в полутьме, губами и движениями тела. Плавится под Юнхо податливым нагретым воском и роняет голову на подушку, пристально глядя из-за плеча, когда ощущений и, самое главное, запахов становится слишком много, настолько, что они пропитывают до основания, смешиваясь между собой, а тонкая вишнёвая нота, неизменно просачивающаяся в их общий на сегодня густой, тяжёлый, сладковатый аромат, чувствуется до неправильного органично. Хисын подаётся навстречу свободно и уверенно, и всё ещё тихо донельзя. Юнхо подстраивается безоговорочно: каждый срывающийся с губ полустон ловит и запечатывает смазанным поцелуем, утыкается разгорячённым лбом между лопаток, накрывая изгибающееся тело своим и глуша собственный голос о тепло кожи. — Зря я согласился вносить правки, — Хисын выходит из душа, не озаботившись полотенцем, и закуривает в открытое окно. До разморённого горячей водой Юнхо не доходит: он заторможенно моргает, наблюдая за подсвеченным ночным городом силуэтом. — Что? — Не надо было твоей модельке так сильно анатомию менять, — художник хитро улыбается, пока не срывается на смешок, — Мне кажется, изначальная версия была более… — он скользит взглядом по телу, задерживаясь ниже пояса, — верной. Вообще, я не понимаю, почему они коллаборацию с сексшопом не устроят, или там, не знаю, линейку дилдо по мотивам не запустят. — Не подавай им идей, — Юнхо утыкается в подушку в приступе смеха, чувствует, как проседает кровать под тяжестью второго тела, и прилетающий следом тычок в плечо. — Ну а что такого? — в голосе Хисына наигранная обида, но он и сам посмеивается, явно представив, как представительный, грузный альфа хорошо за пятьдесят, в костюме-тройке, представляет данную задумку перед советом директоров, — Золотая жила ведь! — Спи, золотая жила. — Если во сне начну на тебя переползать — сдвинь на другой бок, — предупреждает Хисын, раскидываясь по кровати, и широко, заразительно зевает. Юнхо скептически изгибает бровь. — Не то, чтобы я буквально недавно не заполз на тебя. Ай! Очередной тычок в плечо ощутимо сильнее предыдущего. — Личные границы во сне это другое, господин Чон. Спи. — Ты про референсы забыл, — послушно сомкнув веки, мстительно бормочет Юнхо. — Ах да, ведь я всегда рисую после того, как потрахаюсь. — Не знаю, как у вас, художников, принято. — У нас, художников, принято до. В следующий раз обязательно, Юнхо-я. Спокойной ночи. Он проваливается в сон почти сразу, чувствуя копошение под боком и понимая, что просыпаться будет долго и мучительно. Ну да, думает Юнхо в полудрёме, без кофе будет сложно. Без кофе выходит практически невозможно. Юнхо три раза, через почти равные промежутки времени, порывается сползти на пол, чтобы хотя бы одеться, и все три раза падает обратно то на подушку, то на бедро Хисына, который, в отличие от него, проснулся с первой попытки и уже читает какую-то книжку, уютно устроившись на кровати. При этом совершенно не помогает: третий раз Юнхо вырубается от ощущения пальцев, рассеянно ерошащих волосы. — Это ужасно, — он мученически кряхтит, уткнувшись носом в мягкие пижамные штаны, — Не поощряй моё злоупотребление твоим гостеприимством. — В воскресенье можно, — Хисын фыркает над каким-то забавным пассажем, — Да и я привык. Джеюн тоже любил поваляться подольше. Любит. В спокойном запахе оседает что-то землистое и резкое, от чего щекочет в носу. Юнхо не знает, как об этом сказать, но по притихшему Хисыну ясно, что тот и сам понимает: скучает сильнее, чем готов признать. — Всё равно, — с трудом отлипнув от матраса, Юнхо наконец побеждает гравитацию и выпрямляется во весь рост, разминая затёкшие суставы, — Вдруг у тебя планы, а тут я. Лежу. — О, у меня определённо есть планы, — Хисын медленно сканирует его взглядом снизу вверх, пока не останавливается на лице, а он сам не машет рукой с зажатой в ней книгой, — дочитать. — Серьёзное занятие. Который час? Хисын молча показывает на браслет часов вокруг запястья Юнхо и тот чертыхается, переварив информацию на циферблате. Почти три. — Я заварил чай, — Хисын говорит спокойно, не повышая голос, но Юнхо слышит его даже за шумом ледяной воды в раковине, — Хотя, думаю, кофе тебе нужнее. Он, впрочем, честно пьёт вкусный чай, когда находит все разбросанные по квартире предметы гардероба. Ещё час болтает с Хисыном о книге, и уходит уже под вечер, зато окончательно проснувшимся. Думает было набрать Уёну, но вспоминает, что вот у него-то точно на сегодня планы, в которые посторонним лучше не вмешиваться в принципе, и вместо этого по дороге домой слушает душераздирающий рассказ Минги о всепоглощающем альфьем одиночестве и жестоком мире модельного бизнеса. Взгляд сам собой то и дело цепляется за контакт соседа, но его Юнхо тревожить не хочет, хотя ему до дрожи интересно узнать, чем в итоге закончилась история с лазаньей и достанется ли ему хотя бы кусочек. Облако горького, почти прогорклого кофейного запаха обдаёт его, стоит дверям лифта открыться на этаже, и Юнхо понимает. Закончилось плохо. Сонхва открывает не сразу: у Юнхо всё терпение уходит на то, чтобы не трезвонить в дверь как умалишённый. — Ты что-то хотел? Он выглядит… собранно. Буднично. Прилично. С прямой осанкой и обычным, слегка уставшим, но твёрдым, выражением глаз. Однако даже если отбросить давящий, гнетущий запах, укутывающий их обоих не в облако — полноценную грозовую тучу — всё равно не так. Голос бесцветный и монотонный, и куда-то пропала вся та живость, всё то воодушевление, этот почти ребяческий блеск в глазах, которые Юнхо видел ещё вчера. Сонхва держится прямо и уверенно, но всё равно выглядит таким поникшим, что приходится сжать пальцы и спрятать руки за спину. Хотел ли он что-то? Да. Очень хотел бы его обнять. И узнать, что стало причиной такой перемены. И, возможно, провести рукой по шелковистым волосам. И… Сонхва судорожно вдыхает. Носа, правда, не морщит, но Юнхо и сам понимает, что снова, опять, в который уже раз, неосознанно, в попытке успокоить хотя бы немного, добавил в разливающийся по коридору запах кофе, горький до одури, собственный феромон. — Прости, — Юнхо усилием воли отводит обеспокоенный взгляд лишь для того, чтобы тот снова примагнитился к опустевшему лицу, — Я забыл предупредить. Я за контейнером. — Секунду, — Сонхва скрывается в глубине квартиры, открывая вид на плотно упакованные мусорные мешки, — Держи. Он протягивает пустую посудину с выжидающим взглядом, потому что Юнхо забирать не спешит. Молча стоит и пристально смотрит, пытаясь понять, как лучше спросить. Наверное у него на лице написано: Сонхва вздыхает и поясняет, кивая на мешки за спиной. — Лазанья, если тебе интересно, не удалась. — Мне жаль, — тихо отзывается Юнхо, — Ты в порядке? На лице соседа явно читается “не задавай тупых вопросов, если не хочешь честных ответов”. — Не совсем, — наконец, выдыхает он, — Но завтра буду. Наверное. Должен быть. — Ты ел? Сонхва рассматривает контейнер с таким видом, будто это архиважный исторический артефакт. — Да, но… И снова эта пауза, от которой повеситься хочется. — Знаешь, я вчера купил большое ведро мороженого, — Сонхва вскидывает на него непонимающий взгляд. Ну, уже что-то, — Не подумал, что для одного слишком много. Хочешь, разделим? По-соседски. — Ванильное? — Ага. Горечь никуда не девается, не легчает ни на йоту, но во взгляд потихоньку просачивается что-то привычное. Или Юнхо хочется так думать. — Хорошо, — Сонхва втискивает-таки несчастный контейнер в руки Юнхо и закрывает дверь, перед щелчком выдав тихое “спасибо”. Ведро мороженого он действительно купил, только вот не вчера, а неделю назад, да так к нему и не притронулся. Задумчиво посмотрев на кавардак в кухне, Юнхо открывает мессенджер и строчит, параллельно раскладывая пустые упаковки по пакетам. yunho: я тут, кстати, мусор собирался выносить seonghwa: поздравляю yunho: может, твои пакеты тоже захватить? как раз и мороженое занесу seonghwa: я сам позабочусь о своих пакетах. Юнхо вздыхает, прикладываясь лбом о столешницу. seonghwa: захвати, если не сложно. seonghwa: спасибо.