irish coffee

В пятницу Сонхва не звонит. В выходные тоже. Вся неделя проходит под эгидой сухих, нейтральных сообщений, коротких утренне-вечерних встреч в лифте, когда вселенная милостиво позволяет их графикам пересечься, и жжёного, отдающего уже не сгоревшими кофейными зёрнами, а полноценными угольками, запаха. Сонхва, кажется, тот факт, что и без того скудное общение с соседом сошло практически на нет, не особо трогает, а вот Юнхо с таким положением вещей смиряться не намерен, поэтому в ежедневную рутину, помимо отдельного комплекта посуды, пары добротных контейнеров для еды и приготовления двойных порций обедов и ужинов, вклиниваются короткие вечерние диалоги у двери пятьсот третьей квартиры, идущие каждый раз примерно по одному и тому же сценарию: Юнхо совершенно случайно приготовил слишком много (ну и что, что до этого спрашивал о предпочтениях?) — Сонхва ворчит, что ел, и вообще, он вполне может и сам еду раздобыть, в век информационных технологий это можно сделать одним кликом — Юнхо растерянно смотрит на тарелку — Сонхва смотрит на тарелку — Сонхва сдаётся и эту самую тарелку забирает с обещанием вернуть. Он старается не наглеть, то есть не проделывать эти гнусные махинации, ну, каждый день (как хотелось бы), но выходит из рук вон плохо.  Юнхо никогда не удавалось изображать равнодушие. Возможно, поэтому с актёрской карьерой и не сложилось.  Утро понедельника застаёт его в лифте в компании особенно горько пахнущего Сонхва, который с непроницаемым взглядом тычет пальцем в контейнер с бенто. Точнее, контейнеров два, но второй зажат у Юнхо под мышкой и к делу не относится никак.   — Это что?  — Обед, — с невинным взглядом Юнхо выдаёт заготовленный ответ, но дальше диалог идёт не по сценарию.   — Я вижу, что не дохлая мышь, — Сонхва вздыхает, осуждающе глядя на слишком медленно сменяющиеся цифры этажей, — Юнхо-шши, третий раз повторяю, я совершенно точно ем на работе, у нас предусмотрен кафетерий. Хватит меня закармливать, я же не у бабушки в деревне. И не смотри на меня так.   — Ладно. Хорошо, — Юнхо набирает в грудь побольше воздуха с таким лицом, будто сейчас признается в трёх убийствах и паре грабежей, ну, для красного словца, — Ты меня раскусил. На самом деле мне 90 лет, меня зовут Чон Юнхва и моя миссия по жизни — закармливать одиноких соседей в самом расцвете сил.   — А потом разделывать их и есть, — не моргнув и глазом, подхватывает Сонхва.   — Ты смотришь что-то помимо криминальной хроники?   — Ага. Документальное кино про чересчур дружелюбных соседей.  — Честное слово, я не маньяк. Чёрт, — Юнхо сокрушённо встряхивает головой, — думаю, маньяк бы сказал то же самое.   — Мне следует беспокоиться?  — Только об отсутствии вкусной еды в своём желудке, — он вздыхает, — Ты многого лишаешься, хён.  Лифт останавливается. Сонхва вздрагивает. Юнхо, осознав, что случайно перешёл черту сугубо добрососедского общения, прикусывает губу и зажмуривается, пытаясь не ударить себя по лбу тем самым контейнером, который только что так рьяно предлагал Сонхва.   — Хорошего дня, Юнхо-шши, — чопорно бросив дежурное пожелание, Сонхва выходит из лифта быстрым шагом, но дойти до машины не успевает по той простой причине, что у Юнхо ноги длиннее и целеустремлённости выше крыши. Контейнер он всучивает-таки с торопливым поклоном и тихим “прости”, красный как после бани, и улепётывает в сторону своего парковочного места, не успевая уложить в голове ни показательно-возмущённого взмаха ресниц, ни сладковатого шлейфа в чужом аромате, горьком до такой степени, что, возможно, ему просто померещилось. Всего лишь фантомные ощущения изголодавшегося по привычно-бодрящему запаху, не сбивающему с ног, не укладывающему на лопатки с одного удара. Обыденно-резкому, но не до такой крайности, как сейчас. Обычно феромоны притягивают. Привлекают подходящего партнёра, для того и существуют.  Такое впечатление, что Сонхва своими бьёт с разворота, чтобы оттолкнуть и убежать подальше. Судя по неизменно-каменному выражению лица, которое Юнхо довелось лицезреть в течение всей прошлой недели, повод точно имеется, пусть в детали Сонхва и не посвящает никого. Разве что Уёна и компанию, а он, в свою очередь, чужие секреты хранит крайне бережно, даром что пиздит как дышит.   — Релиз на этой неделе, — воодушевлённо сообщает Уён, пока Юнхо медленно моргает, пытаясь осознать себя в новой рабочей неделе, акустической кабине и жизни в целом, — Уже и рейтинг будущих любимчиков подогнали, хочешь посмотреть?  — А за работу это зачтут? — он бегло просматривает сценарий, с обречённостью отмечая количество вздыхающих, стонущих, рычащих, чмокающих звуков на страницу. Пытается настроиться на нужный лад, но вместо этого хочет завыть и биться головой о стенку, пока та не треснет (голова или стенка — неважно, важен результат). Возможно, во всём виновато отсутствие адекватного завтрака — иронично от того, кто пользу этого самого завтрака продвигает в массы, — возможно, тяжёлое пробуждение после ночных разговоров с Хисыном, возможно, осознание, что всё, чем он может помочь своему ёршистому и весьма замкнутому соседу — следить, чтобы тот не умер от голода. Возможно, всё и сразу.   — Нет, но страницу в соцсетях мог бы обновлять и почаще, — Уён перегибается через плечо, вчитывается в реплики и, присвистнув, сочувственно похлопывает Юнхо по плечу, — Компания не только ваши голоса собирается задействовать, нужно соответствовать.  Неразборчивое ворчание вызывает у Уёна смех: кому как не ему знать, что соцсети Юнхо обновляет стихийно, предпочитая при этом светить не собственным лицом и, по обстоятельствам, телом, а милыми животными, сомнительной эстетичности пейзажами и сборной солянкой из найденных во время прогулок надписей разной степени забавности. Иногда Юнхо репостит понравившиеся рисунки и даже вбрасывает пришедшуюся по душе музыку, но факт остаётся фактом. Соцсети у него чтобы делиться тем, что окружает, оставляя того, кого это всё, собственно, окружает, преимущественно за кадром.   — Не куксись, — щёлкнув его по носу, Уён царственно выплывает из кабинки. По пути, правда, спотыкается, но от этого, кажется, распушает воображаемые перья лишь сильнее, — Попроси Минги, он тебе и ракурсы поможет подобрать, и контент организует.   — Знаю я, как он контент организовывает, — Юнхо понижает голос, пародируя общего друга, — “Рубашку расстегни, губы оближи, да, прямо на камеру, пальцы на горло положи, хотя нет, лучше прикуси, ой, да что такого, Юнхо-я, мы не в монастыре“.   — Так замечательно же, — Уён машет рукой в сторону сценария, — Нам именно это и нужно, не всё же мистеру Безупречная Улыбка сиять, ты у нас тоже парень хоть куда. Позвони Минги. Или лучше напиши, у него сейчас вроде какой-то проект.   — На выходных у меня соберёмся, — предлагает Юнхо, — Там и обсудите план продвижения моего прекрасного лица.   — Ещё лучше, — дальнейшую болтовню обрывает появление звукорежиссёра, да и сцена не располагает к непринуждённому перекидыванию шутливыми репликами. К концу записи Юнхо начинает хрипеть, у него саднит горло, а лицо горит от смущения. Дело даже не в Уёне с его живейшей мимикой, просто в какой-то момент он замечает проскользнувшего в уголок Хисына и вот от его взгляда увернуться так же просто, как от несостоявшегося актёра великого немого, не выходит.  Не то, чтобы ему так сильно хотелось уворачиваться от Хисына в принципе.   — Ни слова, — закончив запись, предупреждает Юнхо и увлекает его прочь из студии.  — Да там слов-то особо и не было, одни междометия, — запах табака почти такой же слабый, как въевшаяся в куртку Хисына вишня. Юнхо очень хочется спросить, как она до сих пор не выветрилась. Делать этого он, конечно, не станет: тема явно болезненная, если кому и поднимать, так самому Хисыну. Как вчера ночью, например. Или за обедом в кафе неподалёку. Юнхо не против выслушать, равно как и выговориться в ответ, с ним это выходит легко, само собой. Может, потому что Хисын не держит в себе, в отличие от некоторых.  Он бы многое отдал хотя бы за минуту откровенности в исполнении Сонхва, и даже не потому, что любопытство гложет. Просто так действительно станет легче, пусть ненамного, пусть на время, но, чёрт возьми, он взрослый человек, должен понимать, что схема “копить в себе и будь что будет” нерабочая! Юнхо не раз и не два, глядя на прилипшую к лицу маску спокойствия (красивую, но не в этом суть), ловил себя на том, что хочет припереть Сонхва к стенке и выпытать всё-превсё. И ногой топнуть. И обнять крепко-крепко. И по волосам погладить. И- Так, стоп.  — Уф-ф, — Юнхо откидывается на спинку сидения, вытягивая ноги под столом.   — Как ты прав, Юнхо-я, — Хисын склоняет голову набок и повторяет его движение. Ноги тоже вытягивает — поверх его, без всякого стеснения.   — Я всегда прав, — подумав немного, он удручённо кивает сам себе, — кроме тех случаев, когда ошибаюсь. Ты что будешь?   — Кофе, — без запинки выпаливает Хисын, мешкается под пристальным взглядом и бурчит вдогонку, — И вишнёвый круассан.   — Ещё один, — о том, что свой бенто он отдал Уёну, Юнхо предпочитает не говорить.  — Что?  — Ничего. Ты решил что делать будешь?  За прошедшую неделю Юнхо невольно стал главным зрителем крайне увлекательной дорамы… то есть, личной жизни Хисына. Ну и что, что половину сезона пропустил? Содержание предыдущих серий знает почти досконально, спасибо за подробный пересказ событий, вплоть до зачитывания особо душераздирающих посланий в прямом эфире вместе с закадровыми комментариями.   — Обедать, конечно.  — Круассан — это не обед, Хисын-а.  — А я не про круассан, — тяжёлый ботинок медленно ползёт вверх по лодыжке, слегка задирая штанину. Юнхо закашливается чаем.  — Настолько сцена впечатлила? Я польщён.   — Безумно, — Хисын легко смеётся, надкусывая принесённую выпечку, — Особенно выражение. Очень вовлечённое, а главное естественное. Не видел бы тебя в постели — точно бы подумал что так и кончаешь с этим лицом в виде кирпича.  Юнхо снова давится, на этот раз кусочком торта и уже от смеха.   — На модельке видно не будет.  — Да, правки вносить поздновато, — сокрушённо качает головой Хисын, — К тому же, за типаж каменной глыбы другой персонаж отвечает.   — Какой же тогда у моего?   — Дай подумать… большая лохматая собака.  — Почему это сразу лохматая? — Юнхо с наигранной обидой встряхивает волосами и да, они действительно лохматые, потому что с утра он пренебрёг укладкой.   — Потому это, — перегнувшись через стол, Хисын растрёпывает его волосы окончательно. Вот теперь Юнхо точно образцовый лохматый пёс, щенячьи глазки и большие лапы прилагаются, может ещё хвостиком повилять, — Хороший типаж хорошего мальчика.  — Твой типаж хорошего мальчика, — не удержавшись, выпаливает Юнхо. Тут же о сказанном жалеет, но слов вернуть уже не может: разве что мягко сжать пальцы в своих волосах и ткнуться носом в ладонь. Улыбка с губ Хисына не пропадает, но меркнет, а табачный запах будто рассеивается, слабеет, теряет остроту и резкость. Надо же было ляпнуть.   — Точно мой типаж, — он задумчиво убирает руку, поджимает губы, гипнотизирует свой телефон добрых секунд тридцать, — А знаешь что?   — Ты берёшь свои слова назад и я не лохматая собака, а прилично вычесанная?  О, Юнхо снова хочется чихать. Сойдёт за прогресс.   — Всё ещё лохматая. Нет, я ему напишу, — Хисын решительно хватает телефон и открывает мессенджер. Юнхо даже отсюда видно отчаянные попытки достучаться в виде неприлично большой алой цифры над одним из диалогов.   — Смело. Свежо. Ты хорошо подумал?  Хисын с полминуты хмурит брови, имитируя бурную деятельность мозга, и решительно кивает.   — Очень хорошо подумал.   — Тридцать секунд.   — Да нет, Ю, — он растягивает губы в тонкую линию, замирая над открытым диалогом как бегун на старте, — Несколько месяцев.  Юнхо молча возвращается к своему тортику, изредка поглядывая на сосредоточенно шевелящего губами Хисына. Пальцы то порхают по дисплею, то останавливаются на кнопке “стереть”, и так по кругу. Он вздыхает, когда Хисын, преисполнившись, наконец-то погружается в процесс выплёскивания всей своей скопившейся обиды на неизвестного альфу со слишком сладким запахом, готовый, в случае чего, подстраховать, ну или хотя бы покостерить господина “всё сложно” на пару с Хисыном.  Две минуты. Пять. На седьмой Юнхо всерьёз задумывается, не пустить ли в ход феромон, чтобы хоть как-то замедлить эту машину, но Хисын и сам распрямляется и с торжествующим видом поворачивает к нему телефон.  — Вот!  — Отличная работа, Хисын-а, — искренне хвалит Юнхо, читая ёмкое “Хочешь поговорить — сам приезжай, или такой смелый только не словах? Последняя попытка, время пошло” в сопровождении скромно желтеющего эмодзи со средним пальцем.   — Подожди, он ответ пишет, — Хисын фыркает, но диалог не сворачивает, напряжённо глядя на анимацию набора текста, то появляющуюся, то исчезающую, — Или не пишет.  Юнхо тянет носом в попытке поймать растворяющийся в вишне табак за хвост, но тот практически полностью пропадает, оставляя после себя почти неразличимую острящую нотку.  — Может, он пытается собраться с мыслями, — предполагает он под скептический хмык, — Отвыкать от игнора сложно.   — Ну вот пусть и не отвыкает, — так и не дождавшись ответа, Хисын как-то ломано дёргает плечом и резко смахивает приложение мессенджера с экрана, — Акция была единичная. И круассан закончился.  Юнхо хочется сказать “а я же говорил”, но при взгляде на разочарованное, всё ещё ожидающее чего-то лицо сразу же эти слова проглатывает. Взмахивает ногой, чтобы как-то расшевелить и улыбается уголком губ, когда Хисын отрывается-таки от созерцания выключенного мобильного.   — Ты про основное блюдо забыл.  — Основные блюда только на ночь глядя, — тут же сообщают Юнхо менторским тоном.  — Это приглашение? Напряжение, ожидание во взгляде Хисына понемногу отодвигаются на второй план, уступая место лёгкой усмешке.  — Прости, пригласительный бланк с вензелем в другой куртке оставил. Уж примите в устной форме, господин Чон Юнхо. Юнхо задумчиво постукивает пальцем подбородок. Рисуется, конечно, но совсем чуть-чуть, поддразнивает, прекрасно понимая, что эти пальцы его собеседник сейчас совсем не на лице представляет.   — Так уж и быть, — наконец, кивает он с важным видом, слегка подпорченным улыбкой, — Рассмотрю ужин в качестве компенсации.   — Рамён подойдёт? Принято без возражений, разве что со слабым уколом совести в виде маячащего в памяти острого взгляда на слегка осунувшемся лице и застрявшей в носоглотке жжёной горечи. Настолько слабым, что по пути к машине Юнхо едва не врезается в столб, потому что безбожно отвлекается на свой телефон. yunho:  ужин — важный приём пищи и пропускать его нельзя yunho: а также завтрак и обед Хисын едва успевает дёрнуть его за локоть, чтобы избежать столкновения лба Юнхо с выросшим на дороге препятствием.  — Извини.   — В следующий раз, — что следующий раз будет, Хисын не сомневается, да и он сам, если честно, тоже, — постарайся сначала тормозить и потом уже писать.   — Кто бы говорил, — Юнхо тянет его на себя, чтобы тот, оторвавшись от обновления диалога, не задел прохожих, и открывает дверцу пассажирского сиденья.  — Тренер не играет.  seonghwa:  юнхо-шши seonghwa:  во-первых, я не голодаю Юнхо пристёгивается, наблюдая за тем, как Сонхва то пишет что-то, то прерывается.  seonghwa:  во-вторых seonghwa:  неважно. Кажется, он начинает понимать Уёна.   — Ты в порядке? — вместо того, чтобы гадать, что там хотел сказать Сонхва (ну или чтобы гадать хотя бы фоново, он это контролировать не может), Юнхо осторожно выруливает на трассу и косится на притихшего Хисына.  — Нет, — просто отвечает тот, — но это решается вкусной лапшой и хорошей компанией.   — А, то есть это было буквальное приглашение на рамён.   — Два в одном. Одними круассанами сыт не будешь. Юнхо восхищён.  — Как ты мудр.  — Естественно, — Хисын откидывается на сиденье, вертя телефон в пальцах, — А также красив до безобразия, невыносимо талантлив и весьма трудолюбив.   Ну и как тут не согласиться? ---  — Знаешь, — Юнхо исполняет роль маленькой ложечки, пока Хисын с задумчивым видом играет с его волосами, — Тебе определённо стоит добавить рамён в список достоинств.   Тихий смех вибрацией расходится по телу, передаваясь и ему.  — Ты про пищу физическую или, — пальцы соскальзывают с волос, пробегаясь по спине, — более физическую?  — И, — приподнявшись на локтях, Юнхо дотягивается до плеча, чтобы уложить на него подбородок, — Определённо "и". И не бери в голову.  — Да я уже взял, — прыскает Хисын, — Рот, так-то, тоже голова.   — Ты понял.  — Конечно, понял, — он ленивым движением заправляет растрепавшиеся пряди Юнхо за ухо, — это я точно не в голову беру, — и это тоже понятно, из головы выкинуть легко, а тут явно глубже и больнее.   — Ставлю на то, что сейчас он собирает вещи и бронирует ближайший рейс.  — Было бы чудесно, — бормочет Хисын, — а ты третий глаз давно проверял?  — Третьего дня, — Юнхо прижимается губами к виску и откидывается на подушку, — Заодно хрустальный шар в чистку отдал. Спи. seonghwa: [фото] yunho: похоже на еду seonghwa: именно. как и сказал, я не голодаю. seonghwa: я хотел вернуть контейнер, но ты, очевидно, не дома. yunho: я вернусь завтра, Сонхва-шши seonghwa: хорошо. seonghwa: а что случилось с “хён”? yunho: спокойной ночи, хён~ seonghwa: … seonghwa: нет, пожалуй, лучше “Сонхва-шши”. доброй ночи. По какой-то причине Юнхо чувствует здоровый укол вины. А ещё разливающийся по лицу жар и желание хорошенько отпинать ногами сбившееся одеяло. Ожидаемо, засыпает он сильно позднее Хисына. Ожидаемо, не высыпается. Ожидаемо, запись проходит как в тумане и ощущается скорее лихорадочным сном, чем реальностью: пару раз он путает реплики, ещё несколько — спотыкается о звуки и интонации, вдобавок ещё и на Уёна огрызается, когда тот в своей игривой манере интересуется вчерашней рубашкой, пропитанной табачным запахом. Ожидаемо, получает за это и от Уёна, и от Ёсана, и от выбравшегося с работы Сана.  Ну, поделом.  Умом Юнхо понимает: причин так раздражаться, кроме незапланированной бессонницы, нет, но как будто чего-то всё равно не хватает, хотя ежедневная рутина выполнена почти по пунктам, погода объективно неплохая и даже заканчивает он немного раньше обычного, несмотря на обилие косяков. По пути домой он собирает, кажется, все красные светофоры, а парковочное место наполовину занято неопознанным автомобилем. Юнхо искренне хочется его протаранить (ладно бы только его слот, соседнее место предусмотрено для инвалидов, а на машине соответствующего знака не наклеено), но вместо этого он втискивается вплотную, блокируя чужую водительскую дверь, едва не задевает боковое зеркало и тяжело топает к лифту, морщась от смутно знакомого, древесного запаха. Почти вони. Похожий феромон у Сана, но таким концентрированным он никогда не был, и желания вмазать Сану так, как гипотетическому обладателю этой дряни, не наблюдалось ни разу. Приближаясь к своему этажу, Юнхо даже не чувствует, как крепчает запах, но может понять по тому, как начинает раскалываться голова, по телу прокатывается дрожь, а верхняя губа дёргается в попытке обнажить зубы, и просачивающийся в это мутное облако неявный, почти остаточный горелый аромат с нотками кофе не спасает, скорее, совсем наоборот. Он пытается успокоить себя тем, что это всё — не более, чем последствия затяжного недосыпа, что, раз уж на то пошло, просто ляжет пораньше, только вот что-то явно не в порядке. Лифт дёргается и останавливается на этаже. Двери разъезжаются в стороны.  Юнхо вспоминает, откуда ему знаком этот запах: два ночи, громкие звуки из соседней квартиры, полный игнор просьбы быть потише. Замирает, глядя на застывшую у двери широкую — шире, чем у Сонхва, хотя до Сана всё ещё не дотягивает — спину в дизайнерском пиджаке и молча направляется к своей двери, потому что, если так подумать, это не его дело. Взрослые люди решают взрослые проблемы по-взрослому, вмешиваться в чужую личную жизнь некрасиво и невежливо. Его едва замечают: Юнхо чувствует на себе короткий взгляд, следом — пробивной запах, такой отвратительно-тяжёлый, как будто альфа (в этом он не сомневается ни капли) перед визитом вылил в ванну весь ассортимент альфьего отдела из ближайшего парфюмерного и отмокал в этом месиве дня два, если не больше. Он осторожно вдыхает, пытаясь определить, дома ли Сонхва, потому что от кофейного на лестничной площадке — лишь отголосок, слишком слабый, чтобы понять наверняка.  Альфа стучит в дверь. Нет, долбится, грозясь выломить, и каждый удар прилетает Юнхо точно в ноющие виски.  Это не его дело, повторяет он себе, роясь в сумке в поисках ключа. Это не его дело, думает он, вспоминая незнакомую — хотя теперь уже явно знакомую — машину, припаркованную абы как. Это не его дело, убеждает он себя, невольно слушая, как нарочито-ласковый, в противовес убойному феромону, голос уговаривает Сонхва выйти и поговорить, боже, Хва-я (Юнхо выдыхает сквозь зубы, от сахара в его тоне можно впасть в диабетическую кому), не будь как маленький, хватит драматизировать, у тебя что, течка скоро?  Это не его дело. Но как же чешутся кулаки.  — Или ты из-за лазаньи дуешься? — нежность, видимо, исчерпалась, и альфа переходит к снисходительности, а Юнхо навостряет уши, — Не переживай, в следующий раз постараешься получше, только и всего.  Чего, блядь?  — Съебёте по-хорошему или мне полицию вызвать? — интересуется Юнхо, роняя сумку рядом с дверью. Телефон из кармана не достаёт: такие не уходят даже с нарядом спецназа. Не насовсем.  Дядиного бывшего мужа, например, отвадил только хорошо поставленный удар и черепно-мозговая.   — Иди куда шёл, — то, как альфа вытягивается, обратив, наконец, на него внимание, выглядело бы уморительно, не будь Юнхо настолько взвинчен.   — Понятно, — засучив рукава, он хватает альфу за шкирку и, не озаботившись удобствами в виде лифта, рвёт за собой вниз по лестнице, для верности давя запахом, перекрывая тошнотворный феромон своим. Растворить едко-древесное полностью не выходит, но крепкий, отдающий палью виски — Уён временами смеётся, что злость его удешевляет — заставляет мужчину споткнуться, теряя равновесие. На последнем пролёте он запинается о верхнюю ступеньку и Юнхо разжимает пальцы, отправляя тушку в красивом пиджаке в ухабистый полёт навстречу вычищенным полам. Добавил бы пинка для ускорения, но занят тем, что спускается следом, пока альфа собирает себя воедино и кое-как поднимается на ноги. Лучше бы лежал, конечно: едва выпрямляется, Юнхо снова хватает за загривок и выволакивает на улицу, коротко кивнув проходящей мимо паре.  Папа не настаивал на секции бокса, но всегда говорил, что драться нужно по-честному (а лучше вообще не). Не бить лежачего, не нападать со спины, не атаковать того, кто к атаке, очевидно не готов. “Всё это, конечно, замечательно, жаль против мудаков не работает”, — сказал дядя, едва к ним переехав. Учил держать удар, показывал болевые точки, объяснял, как лучше использовать окружение. Будь сейчас здесь, наверняка бы оценил, что уроки не пропали впустую: Юнхо концентрирует злость в точечных ударах, не удерживается и прикладывает-таки альфу лицом о каменную ограду, потому что простой фразы “тебя не хотят видеть” его собеседник (ну, какой собеседник, такая и беседа) не понимает. Смысл слова “нет” видимо, тоже не улавливает. Равно как и других. Юнхо не хочет думать о том, что он, по сути, срывает на человеке раздражение от плохого дня, но тот заслужил. Наглостью, пренебрежением, абсолютно наплевательским отношением к чужим границам, бестактностью, оголтелой грубостью — заслужил.  А Юнхо, в свою очередь, заслужил оказаться в полицейском участке, через стул от оскорблённой стороны. Костяшки ноют, на лице красуется пара свежих ссадин, но, откровенно говоря, он впервые за этот дерьмовый день чувствует себя хорошо, если не сказать отлично.  — Так это был не розыгрыш, — прибежавший на зов Сан со смесью беспокойства и восхищения переводит взгляд с Юнхо на пострадавшего, который в красках описывает зверское нападение, — Что стряслось? Кто это?  — Понятия не имею, — пожимает плечами Юнхо, не отводя от альфы тяжёлого взгляда, — Ломился к Сонхва, обвонял весь этаж так, что голову прострелило, на обещание вызвать полицию не отреагировал, пришлось с лестницы спустить. На имени Сонхва всё веселье в прищуренном взгляде пропадает. Сан пристально разглядывает альфу вместе с Юнхо.   — Погромче повтори, — советует он, кивая на заполняющего отчёт полицейского, — Для протокола. А, хотя я сам. Преследование, попытка незаконного вторжения на частную собственность, использование феромона во вред-  — Не было такого! — взвивается альфа.   — На этаже есть камеры, — буднично сообщает Сан, — проверьте, офицер. Запах вы и сами чувствуете.  — И на парковке, — вспоминает Юнхо, теперь уже практически на сто процентов уверенный, кому принадлежал незнакомый автомобиль. Сан вскидывает бровь.  — Что с парковкой?  — Неправильная. Он на место для инвалидов заехал. Наполовину.   — И на парковке. Продолжать? Продолжать приходится долго: альфа без боя сдаваться не собирается, считая себя в полном праве выламывать дверь в квартиру омеги, давшего ему от ворот поворот. Юнхо слушает молча, прокручивая в голове всю прошлую неделю и уставшее, с залёгшими под глазами тёмными кругами, лицо Сонхва. Горький кофейный запах. Почти незаметное дёрганье пальцами в попытке удержать костюм невозмутимости и спокойствия на себе. Он надеется, его не было дома, но шансов на это мало: Сонхва редко возвращается не по расписанию.  Он слышит снисходительно брошенное “омеги” и жалеет, что не выбил все зубы до единого. Чтобы не просто шепелявил парой дырок, а шамкал как иссохшийся дед.   — Ты почему адвокату не позвонил? — Сан полной грудью вдыхает вечерний воздух, стоит им выйти наружу.   — Я позвонил, — Юнхо дотрагивается до саднящей скулы и морщится, — тебе.   — Нет, ты, конечно, молодец, но номер моего сотрудника тебе кто давал?  — Я его потерял.  — Ты его и не находил, — Сан качает головой, поглядывая на часы, — Ладно. Тебе что в лоб что по лбу…   — А с ним что делать? — Юнхо кивает на прихрамывающего альфу, покидающего участок следом за ними.  — А ты добить что ли хочешь? — Сан задумчиво стучит пальцем по циферблату, — Ну, от тюрьмы тебя, может, и спасём.   — Я не собираюсь- — Юнхо рвано выдыхает, — Я имел в виду, что, если он вернётся? Сан смотрит на Юнхо почти по-отечески тепло. Ещё немного — и потреплет несмышлёныша по щеке.  — Не вернётся, — его уверенностью можно горы двигать, — Оформить запрет на приближение несложно. Но если вдруг снова увидишь у двери, сбрасывай сразу в шахту лифта, меньше мороки.   — Сделаю вид, что я этого не слышал.  — Тебя подвезти?  — Спасибо, я пройдусь, — Юнхо кивает на разрывающийся рингтоном телефон Сана, — Лучше к ребятам возвращайся, пока тебя не сожрали.  — Буквально или-  — Не. Хочу. Об. Этом. Знать. До встречи. В спину ему доносится тихий смех и Юнхо закатывает глаза: о личной жизни своих друзей он знает куда больше, чем хотелось бы. Не то, чтобы у него был выбор.  Теперь ещё и о личной жизни Сонхва знает.  Как он? yunho: ты в порядке? yunho: сонхва-шши yunho: хён yunho: прости, мне показалось это привлечёт больше внимания yunho:  хотел сказать, что я дома, так что если вдруг захочешь поговорить или просто неловко постоять у дверей или что угодно- yunho: я очень надеюсь, что ты пришёл в норму. насколько это возможно yunho: ты кстати любишь яблоки? Тихий стук с кофейным флёром отвлекает от яблочного пирога: Юнхо, перемазанный в муке, в домашних штанах безумной расцветки, с разукрашенным лицом распахивает дверь, чтобы с размаху получить в грудь контейнером.   — Я по- — взгляд Сонхва спотыкается о свежую ссадину на лице, — помыл. Вот. Он протягивает было свободную руку, но тут же опускает её обратно. Поджимает губы.   — Очень кстати, — Юнхо делает вид, что не замечает ни внимательного взгляда, ни этого жеста. Сонхва всё ещё горчит до невозможности, но сейчас немного — совсем чуть-чуть — привычнее. Как должен горчить кофе, а не тревога и опустошённость. Он переступает с ноги на ногу и мнёт пальцами пластиковый корпус, ожидая продолжения разговора или же его окончания, — Спасибо.  — Болит? — осторожно интересуется Сонхва. Юнхо гулко сглатывает, отпихивая желание подластиться, ткнувшись носом в изгиб плеча, подальше. Да. Очень болит. Просто невыносимо. За ушком почешешь?  — Это? — он прикасается кончиками пальцев к подбитой щеке, — Не очень, скоро пройдёт. С лестницы упал случайно.  — Ага, я слышал. Так он был дома.   — Боже, — Юнхо с силой вцепляется в несчастный контейнер, чтобы ненароком не переступить черту, — Мне жаль. Ты в порядке?  — При чём тут я? Не мне лицо набили, — под пристальным взглядом Сонхва тяжело выдыхает, — Буду в порядке. Извини за, — он снова кивает беглый взгляд на ссадину, — это.  — При чём тут ты? — бьёт его же оружием, — Не ты тут дебоширил.   — Но… — Сонхва открывает рот, чтобы продолжить, но тут же умолкает, — Неважно. Спасибо. Яблоки тоже люблю, спокойной ночи.  Он почти скрывается за своей дверью, когда Юнхо высовывается из квартиры.  — Хён! Возможно, он заполучил какой-то тайный код воздействия на Сонхва, потому что ответный “я же просил не называть меня так” взгляд прилетает мгновенно.   — Что-то ещё?  — Да, — нога цепляется за порожек и Юнхо хватается за дверной косяк в попытке не упасть, — В выходные Уён с ребятами придут праздновать новоселье.  — И?  — И я был бы очень рад видеть на нём и тебя. В смысле, ты тоже приглашён.  — Юнхо-шши, — в голосе Сонхва столько льда, что даже работающий на полную обогреватель не поможет, — не надо меня жалеть.  — Вообще-то я себя жалею.  — Что? Юнхо ехидно улыбается.  — Ты не сможешь стучать в стенку и требовать соблюдения тишины, — он прикусывает губу, — Если придёшь. Приходи пожалуйста, хё-  — Я подумаю, — Сонхва как ветром сдувает в недра пятьсот третьей.  Нет, у него совершенно определённо появилось крайне мощное сверхсекретное оружие точечного действия. Осталось разобраться, что с ним делать.