Гордость и предубеждение

Обед был в самом разгаре, когда Сокджин, отложив вилку, поднял взгляд на Намджуна и робко спросил: — Простите за нескромный вопрос… но где сегодня ваш брат и дядя? — Они уехали сегодня утром в Тэгу. Возникли… некоторые обстоятельства, связанные с оплатой персонала в родовом поместье. Ничего серьёзного, но требующее личного вмешательства. — Это касается прислуги, которая ухаживает за домом? — уточнил Джин. — Да, — кивнул Намджун. — Отец моего дяди, в своё время, нанимал людей напрямую, и теперь, увы, многие из контрактов требуют подтверждения или продления. Тэхён должен вернуться уже завтра утром, а дядя Юнхо, думаю, задержится в Тэгу ещё на несколько дней. — Я уже скучаю по дяде Тэтэ, — жалобно вставил Джугён, печально глядя на хлебную крошку на своей тарелке. — С ним хоть и тихо, но весело. Он умеет делать “шшш” громче, чем я — “ура”. И он не даёт отцу смотреть на меня строго. Сокджин улыбнулся. — Он, должно быть, вам очень дорог. — Очень, — кивнул Джугён. — Но знаете, что случилось сразу после их отъезда? Он наклонился чуть вперёд и заговорщически прошептал: — Отец сразу же отправил вам приглашение! Намджун, который в этот момент как раз подносил чашку к губам, едва не захлебнулся. Он поставил чашку на блюдце с заметным звоном и резко одёрнул сына: — Джугён. — Что? — с искренним испугом прикрыл рот Джугён. — Это был секрет? Сокджин тихо рассмеялся — звонко, но тепло, с румянцем на щеках: — Думаю, это самый милый секрет, который я когда-либо слышал. Намджун отвернулся, но было очевидно, что он густо покраснел. Испытывая стыд, Джугён чуть съёжился, а потом шепнул: — Простите. — Всё в порядке, — заверил его Джин, всё ещё улыбаясь. — Я польщён. После этой сцены остаток обеда прошёл в более спокойной, почти уютной тишине. Джугён снова разговорился — рассказал о том, как он назвал свою любимую куклу генералом, и как пытался испечь печенье с солью вместо сахара. Сокджин слушал, улыбаясь, с тем выражением, которое появляется, когда сердце уже открылось, но разум ещё пытается этого не замечать. А Намджун, сидя напротив, не сводил с него взгляда. В глазах его была тёплая благодарность — за присутствие, за мягкость, за то, что Джин не боялся быть внимательным.

***

После обеда Намджун предложил прогуляться по дому. Джугён остался с няней — под предлогом тихого часа — и они вдвоём поднялись на второй этаж, прошли мимо картин, застеклённых полок и остановились у дубовой двери. — Это мой кабинет. Или, точнее, комната, где я прячу себя от мира, — с лёгкой улыбкой сказал Намджун, отворяя дверь. Внутри было тихо. Воздух пах бумагой и древесиной. Книги, аккуратно расставленные, стол с чернильницей, глобус, кресло у окна. Сокджин прошёлся взглядом по полкам. — Столько книг. Вы действительно все их читали? — Некоторые — дважды. Некоторые… ещё не открывал. — А какие — любимые? Намджун задумался, подошёл к полке, вытащил том в кожаном переплёте. — Вот эта. «В размышлении — свобода». Маленький сборник. Ничего выдающегося. Но там одна строка… Он протянул книгу Джину, и тот прочёл вслух: — «Сердце не следует искать. Его следует узнавать.» Сокджин поднял глаза. Их взгляды встретились — и в этой тишине, сквозь далекий стук дождя по стеклу, что-то между ними колыхнулось. Нечто настоящее. Нечто, что не требовало громких слов. Через несколько минут, когда Сокджин отступил к окну, он вдруг пошатнулся и прижался к раме. — Господин Чон? — Намджун подался к нему. — Вы бледны… хотя, нет… наоборот — ваши щёки чересчур красные. Сокджин качнул головой: — Просто немного голова кружится. Думаю, сказывается дорога. И дождь… я промок, когда ехал… — Вы, возможно, простудились. — Намджун с беспокойством взглянул на него. — Пожалуйста, присядьте. Я позову слугу и велю приготовить комнату. Вы останетесь здесь на ночь. — Но я не хотел бы… — Я настаиваю. Завтра утром вызову лекаря. И если вы попытаетесь протестовать — я сочту это оскорблением гостеприимства. Сокджин хотел возразить, но тепло и серьёзность в голосе Намджуна лишили его слов. — Спасибо. Вы очень… внимательны. Он опустился в кресло и устало выдохнул. В голове мелькнула ироничная мысль: Папа был прав. План сработал.

***

Комната для гостей в поместье Ханыль была уютной, с тёплыми тонами в обоях, книжным шкафом у стены и креслом у камина. Сокджин сидел в кресле, укутавшись в мяглый плед, и наблюдал, как трещат поленья в камине. Дождь за окном всё ещё шёл, убаюкивая дом своим мерным перестуком. В дверь постучали, и прежде чем Джин успел что-либо ответить, Намджун вошёл, неся на подносе две фарфоровые чашки и чайник, из которой поднимался лёгкий пар с ароматом трав. — Я подумал, что вечерний чай не помешает, — сказал он с той теплотой, которая возникает, когда забота становится личной, — особенно если вы и правда простудились. — Вы слишком добры, — ответил Джин, принимая чашку. Он избегал смотреть прямо, но в голосе его звучала признательность. Намджун сел в соседнее кресло, напротив. Некоторое время они пили молча. Камень в очаге потрескивал. Стрелки на старинных часах на камине медленно приближались к десяти. — Вы позволите задать вопрос? — нарушил тишину Намджун, не поднимая взгляда. — Конечно. — Вы всегда такой… сдержанный? Или только в чужих домах? Сокджин усмехнулся, слегка откинувшись на спинку кресла: — А вы всегда так наблюдательны? — Иногда я слишком наблюдателен. Особенно если не хочу ничего упустить. — А что вы боитесь упустить? — спросил Джин, чуть склонив голову. Намджун сделал паузу. В его глазах промелькнуло что-то искреннее, уязвимое. — Ответ. Даже если он ещё не сформулирован. Даже если он — молчание. Джин не знал, что сказать. Он слегка опустил глаза, и рука его чуть дрогнула, когда он поставил чашку обратно на блюдце. — Когда вы так говорите… — начал он, медленно, — я не чувствую себя чужим. Хотя я должен. Ваша семья, ваш дом, ваша история — всё это чуждо мне. И всё же… Он не договорил. Дальнейшие слова были слишком честными, чтобы произнести их вслух. Намджун внимательно посмотрел на него. — Если вы не чувствуете себя чужим — значит, вы уже нашли в этом доме то, чего в нём давно не было. — Что же это? — Тепло. На этом они замолчали. Пламя в камине продолжало гореть, мягко освещая их лица. Через несколько минут Намджун встал. — Вам стоит отдохнуть. Если почувствуете, что становится хуже — не стесняйтесь и зовите. Я рядом. Всегда рядом. Сокджин кивнул, голос его был чуть хриплым от усталости: — Спасибо. За всё. Намджун задержался у дверей. Он хотел сказать что-то ещё — не формальное, но настоящее. Но вместо этого Намджун просто коротко взглянул на Сокджина и вышел, прикрыв за собой дверь. Сокджин остался один. И, лёжа в постели, он долго смотрел на отражение пламени на потолке, прежде чем уснуть.

***

Утро пришло с ароматом кипячёного молока, звоном посуды и тонким стуком в дверь. Сокджин, всё ещё под одеялом, только успел приподняться на локтях, как дверь отворилась, и в комнату вошёл Намджун. Хозяин дома был в домашнем жилете, с чуть растрёпанными волосами, держа в руках поднос с завтраком. — Доброе утро, — произнёс он. — Надеюсь, вы не против… немного чрезмерной заботы? — Если бы я возражал, — отозвался Джин с улыбкой, — вы всё равно бы не ушли, не так ли? — Совершенно верно. — Намджун поставил поднос на столик и сел рядом. — Лекарь уже в пути. — Я не умираю, — заметил Джин, откидываясь на подушки. — И слава небесам. Но ваши щёки вчера напоминали цвет айвы в компоте. Это настораживает. Через десять минут появился лекарь Хван, пожилой мужчина с кроткими манерами и тонкими пальцами. Осмотр был сдержанным и кратким, но внимательным. Намджун всё время находился в комнате, стараясь не мешать, но всё же не скрывая беспокойства. — Простуда, вызванная переохлаждением, — заключил лекарь. — Ничего серьёзного, но покой, тепло и несколько настоек — необходимы. — И никаких поездок верхом в ближайшие дни, — добавил Намджун строго, прежде чем доктор успел закончить. — Буду рад любой причине не садиться на лошадь, — шутливо отозвался Джин, натягивая плед повыше. — Мне кажется, Чхорон затаил на меня обиду. Когда лекарь ушёл, в комнате снова воцарилась тишина, наполненная только потрескиванием камина. — Вы не обязаны столько обо мне заботиться, — тихо сказал Джин. — Но я хочу, — так же тихо ответил Намджун. Он встал, подошёл к окну, отдёрнул занавеску — и вернулся с одеялом в руках. — Если вы будете лежать здесь и чувствовать себя виноватым за чужое внимание — вы действительно заболеете, — добавил он, бережно укрывая Джина. И в этом простом движении было больше, чем в сотне слов. Позже в тот же день, лёжа в кровати с книгой на коленях и пледом до подбородка, Сокджин попросил письменные принадлежности. Бумага была кремовая, чернила пахли шалфеем, а его почерк — как всегда — был безупречен.

Дорогой Чонгук,

Прежде всего — не паникуй. Я в полном сознании, в добром уме и… с слегка заложенным носом. Промокший плащ, как ты догадываешься, не добавил здоровья, и теперь я пленён в Ханыль под покровом заботливого деспота по имени Ким Намджун, который даже слышать не желает о моём возвращении домой.

Чай, одеяла, настойки, книги и нежные приказы — всё в наличии. И, признаться, я не жалуюсь.

Джугён приносит мне цветы и комплименты, а его отец — тишину, которая почему-то кажется… тёплой.

Передай родителям, что я в добрых руках, и, возможно, вернусь только когда вновь полюблю шпинат.

Твой (временно недоступный),

Сокджин

***

Утро в доме Чонов началось спокойно. В вазе на столе стояли нарциссы, в воздухе витал аромат яблочного варенья и поджаренного хлеба, и всё шло своим чередом — пока слуга не вошёл с письмом. — Письмо для господина Чонгука. Чонгук взял конверт. — От Джина, — пробормотал он, и в комнате сразу же повисло напряжённое любопытство. — Вслух, — приказал Кибом, — только не вздумай что-то опустить. — И желательно с выражением, — добавил Хосок. Чонгук, закатив глаза, развернул письмо и начал читать: — «Прежде всего — не паникуй…» К моменту, когда он дочитал до строки «…деспота по имени Ким Намджун, который даже слышать не желает о моём возвращении домой», Кибом всплеснул руками: — Ну наконец-то! Слава богам. Я уж думал, нам придётся пригласить господина Кима официально — через сельскую почту и со штемпелем! — Думаешь, они уже признались друг другу в любви? — шепнул Хосок Юнги. — Думаю, они оба слишком воспитаны, чтобы сделать это раньше, чем через три недели после того, как случайно коснулись пальцев друг друга, — ответил Юнги, отхлёбывая чай. — Зато я уже чувствую запах свадьбы, — мечтательно проговорил Хосок. Чонгук, не дослушав до конца их комментарии, отложил письмо. — Он заболел. Простудился под дождём. И он там один. Ну, не совсем один… — он сделал паузу, — но всё же. — И что ты собираешься делать? — спросил Минхо, складывая газету. — Отправиться в Ханыль. Немедленно. Хочу сам убедиться, что с ним всё в порядке. Если потребуется — останусь ухаживать за ним. — Тебе нужна карета? — деловито спросил Минхо. — Не стоит. Я пойду пешком. Срежу путь через холмы и поля. Это быстрее. Кибом приподнял бровь: — Там после дождя всё рыхлое. Ты испачкаешь сапоги. И брюки. И, скорее всего, репутацию. Чонгук уже поднимался из-за стола: — Я буду осторожен. — Только не вздумай появиться в гостиной в таком виде, как на той ярмарке, — буркнул Юнги. — Ты помнишь: куртка в грязи, лицо как у мятежного поэта… — Он был очарователен, — мечтательно вставил Хосок. — Неважно как я буду выглядеть, — резко отозвался Чонгук, уже надевая пальто. — Мне нужно к Джину, это всё, что имеет значение. В его голосе прозвучала такая твёрдая забота, что на мгновение даже Кибом замолчал, лишь одобрительно кивнув, не удержавшись от лёгкой улыбки. Минхо поднял чашку: — Передай Джину, что он в сердце у нас всех. И если Намджун откажется отдавать его обратно — мы начнём дипломатические переговоры. Чонгук только усмехнулся и вышел. За окном небо было всё ещё пасмурным, земля — мокрой, но сердце его было ясным, как никогда.