Гордость и предубеждение

Следующие дни миновали, как те редкие, солнечные недели позднего лета, что проникают в душу и, покидая, оставляют после себя сладкое послевкусие. Ни одно из событий не было громким или броским, но каждая прогулка в саду, каждый разговор на террасе, каждая случайная встреча в коридоре с книгой в руках или кружкой чая — всё это сплелось в единую ткань тихого, взаимного счастья. Руки встречались ненароком — в лавке, при переходе через мостик, при передаче конфет в гостиной. Взгляды задерживались чуть дольше, чем позволяла вежливость, но гораздо меньше, чем того желало сердце. И в этой зримой скромности, в этой строгости манер рождалось нечто куда более прочное, чем страсть — уверенность. И вот наступило утро отъезда. Вся усадьба Чхонгвам словно затаила дыхание: и клёны, что трепетали листьями на ветру, и чайные кусты, и даже рассветные лучи, что ложились на дорожки столь неохотно, как будто им тоже было жаль расставаться. Господин Ли, человек сурового облика, но добросердечный в том, что касается рода и долга, настоял: кареты, что отвезут семьи Чон и Ким обратно в родное село, будут предоставлены им лично. — Это моя прямая обязанность как хозяина, — сказал он тоном, не терпящим возражений, но с выражением глаз, в котором светилось нечто, большее, чем формальность. Сокджин и Чонгук, со всей присущей их воспитанию благодарностью, поклонились ему в знак признательности. — Ваше гостеприимство было столь велико, что, боюсь, ничем его не воздать, — сказал Сокджин, слегка склонив голову. — Разве только приездом снова, — ответил господин Ли с краткой, но, возможно, самой тёплой своей улыбкой. Прощание с четой Шин — с сияющим, немного рассеянным господином Джихеном и неизменно спокойным и ласковым Богомом — оказалось неожиданно трогательным. — Вы привнесли в наш дом столько света, — проговорил Богом, обнимая обоих Чонов. — Надеюсь, он останется с вами на пути обратно. — Или, по меньшей мере, в чайнике, — вставил Джихен, поспешно вручая гостям небольшой свёрток с ароматной сушёной мятой. — Та самая юнгхынская, о которой я говорил! — Мы непременно будем её заваривать, — с улыбкой пообещал Сокджин, принимая свёрток. И вот, расправив складки своих элегантных сюртуков, Сокджин и Чонгук взошли в карету с гербом господина Ли и, склонившись в последний раз, взглянули на тех, кто на время стал для них почти семьёй. Тэхён и Намджун стояли чуть поодаль. — Встретимся в Ханыль, — негромко сказал Тэхён, и в его голосе дрожало нечто большее, чем прощание. — Очень скоро, — кивнул Чонгук, и оба знали — это не просто вежливое обещание. Затем настала очередь Кимов уезжать. Господин Ли стоял у крыльца, а Джугён, невольно сжав ручку своей сумочки, всё никак не решался с ним проститься. — Пора, малыш, — мягко напомнил Намджун. Но прежде чем мальчик шагнул к карете, он резко развернулся, бросился к дедушке Ли и, обвив его руками, прижался к его боку. — Спасибо вам, дедушка, — прошептал он. — За всё. Губы господина Ли чуть дрогнули. Он положил ладонь на затылок ребёнка, осторожно, как будто боялся разрушить что-то хрупкое. — Приезжай почаще, Джугён. И… не забывай, что ты любим. — Не забуду, — шепнул мальчик, вскидывая голову и одаривая его той самой улыбкой, от которой на мгновение исчезли все года между ними. И, в последний раз обернувшись, Джугён влез в карету вслед за отцом и дядей. Кареты тронулись почти одновременно. Колёса загрохотали по утреннему гравию, и за окнами медленно поплыли клёны, стены, крыши, башенки и наконец ворота, за которыми Чхонгвам остался наедине с ветром, чайными кустами — и памятью о тех, кто на несколько дней наполнил его жизнью, молчаливыми обещаниями и цветами, подаренными из любви.

***

Возвращение в родное имение Чон ознаменовалось не просто стуком колёс по гравию, но и одухотворённой радостью, что мгновенно окутала дом, стоило только двум старшим братьям ступить за порог. Минхо и Кибом, облачённые в свои повседневные наряды, стояли в прихожей с выражением лица, которое могло бы украсить любую семейную картину. Первым бросился обнимать Сокджина именно Минхо, за что получил дружеский щелчок по плечу от Кибома — тот уже подбирался к Чонгуку с тёплой, но чуть более сдержанной улыбкой. — Мои дорогие, — воскликнул Минхо, обнимая и того, и другого по очереди, — вы как всегда опоздали на чаепитие, но вовремя — на расспросы! — Выглядишь ты, Чонгук, так, будто провёл эти дни вовсе не в гостях у священника, а в райском саду, — добавил Кибом, прищурив глаза. — Признавайтесь: господин Шин по-прежнему пафосен, как пение хора? — И как дела у его дражайшего мужа? — усмехнулся Юнги. — Богом был безупречно спокоен, как и положено человеку, ежедневно живущему рядом с таким штормом, — невозмутимо промолвил Сокджин, улыбнувшись ему. — Хотя... изредка в его глазах читалось нечто вроде внутренней молитвы. Очень сосредоточенной. — Возможно, он и есть святой, — добавил Хосок, — только очень молчаливый. — А ещё, — заметил Сокджин как бы между прочим, — у господина Ли Хо Гёна гостили братья Ким. — Ах вот как, — протянул Кибом. — А не вернулись ли вы уже обрученными, господа? Щёки обоих, словно по уговору, вспыхнули розовым. Ответы прозвучали одновременно: — Нет! — сказали они хором. Хосок с Юнги усмехнулись с видом тех, кто знает больше, чем готов сказать вслух. — Это всего лишь вопрос времени, — беззлобно заключил Юнги. — В таком случае, — не удержался Сокджин, — смею спросить: а вы что же, уважаемые мои, ещё не окольцованы своими военными кавалерами? Юнги тут же отвёл взгляд. Хосок же только таинственно улыбнулся, не проронив ни слова. — Что это ещё за уклончивое молчание? — насмешливо заметил Сокджин. — Знаю я эту улыбку, брат. Ты только что мысленно примерил свадебный костюм. Позже, в уединении комнаты старших братьев, разговор принял более серьёзный оборот. — Полковник сообщил, — начал Хосок, облокотившись на подоконник, — что подготовка к ссылке Чхве Убина практически завершена. Но... он согласился на мою просьбу. — Пустить нас к нему? — уточнил Юнги. Хосок кивнул: — Лично. Только вас двоих. Он понимает, что дело не только в протоколе — есть ещё кое-что... личное. — Хмм, — протянул Чонгук, хищно прищурившись. — Похоже, твой полковник, делает всё о чем, ты его попросишь? — Почти всё, — ответил Хосок с невинной улыбкой. — Что, конечно, совершенно не имеет отношения к тому, что он вчера принёс мне ромашки. — Вынужден признать, — усмехнулся Юнги, — это очень трогательно. Но сперва — к делу. Он взглянул на Чонгука. — Думаю, стоит устроить встречу Мин Чимина и господина Ким Тэхёна. Чтобы они... поговорили. По-настоящему. — Поддерживаю, — кивнул Чонгук. — Если твой офицер, действительно раскаивается, — пусть объяснит. Всё, как есть. — А затем, — добавил Юнги, глаза его полыхнули, — мы с тобой пойдём к Убину. И потолкуем. — Согласен, — ухмыльнулся Чонгук. Юнги усмехнулся в ответ. — Боже, — прошептал Сокджин, поднимая глаза к потолку. — Надеюсь, после вашего разговора он всё ещё будет в состоянии ходить. — Ничего не обещаем, Джин-ни, — сказали братья в унисон. И смех снова наполнил комнату — лёгкий, братский, освобождающий. Смех людей, которые знают, за что стоят плечом к плечу.

***

Возвращение в Ханыль было встречено мягким солнечным светом, отливающим в золотисто-зелёных кронах, и стуком копыт, что отдавался по земле так радостно, будто сама усадьба Кимов узнавала приближающихся гостей. Когда колёсный экипаж замедлил ход у белых ворот, у подножия старого дерева уже стоял Ким Юнхо — в светлом пальто, с неизменной тростью и, как всегда, со строгим лицом, на котором, однако, едва уловимо дрогнуло что-то, стоило ему заметить Джугёна. — Дедушка! — воскликнул мальчик, еле дождавшись остановки кареты и, распахнув дверцу, побежал к нему. Юнхо с видимым усилием сдержал улыбку, но когда Джугён обнял его крепко, с наивной уверенностью, что любовь способна всё выправить, — мужчина наклонился и обнял его в ответ. Его ладонь прошлась по макушке мальчика, словно забытый жест из старых времён. — Добро пожаловать, — сказал он, обращаясь уже ко всем. — Намджун. Тэхён. — Дядя, — мягко отозвался Намджун, пожимая его руку. — Мы рады вернуться. — Как держится господин Ли? — спросил Юнхо, когда все вошли в дом и расселись за полуденным чаем. — Сильнее, чем может показаться, — ответил Намджун, отставляя чашку. — И, полагаю, мудрее, чем я ожидал. — А ещё, — вмешался Джугён, сияя, — мы видели господина Сокджина и господина Чонгука! Они были там! Мы гуляли вместе, и я держал их за руки, и... Юнхо скосил взгляд на Намджуна и Тэхёна. Оба безмятежно улыбались. На лице Юнхо появилась тень чего-то между подозрением и недоверием. — Любопытное совпадение, — сухо произнёс он. — Самое приятное из всех возможных, — ответил Тэхён, с невинной улыбкой, в которой сквозила тень дерзости. Юнхо молча вздохнул и откинулся на спинку кресла. Вид у него был такой, будто на его плечи водрузили не чайный сервиз, а добрый сундук с чувствами его племянников. Позднее, когда разговоры стихли, Джугён тихо наклонился к уху дедушки: — Дедушка, я хочу с тобой поговорить. Только вдвоём. Юнхо удивился, но молча встал, и они отправились в сад, где гуляли золотые пчёлы и пестрели цветы. Юнхо сел на лавку. Джугён сел рядом, с видом столь важным, что, казалось, сейчас начнёт обсуждать вопросы местного управления. — Ты не устал, дедушка? — Устал? — хмыкнул Юнхо. — От чего? — От того, что тебя все считают холодной ледышкой, — ответил Джугён. — И отец, и дядя Тэтэ. Юнхо вздохнул, но не стал возражать. — Они не понимают, — пробормотал он. — Всё, что я делаю — во благо семьи. — А семья — это кто? — тихо спросил Джугён. — Мы четверо? Или только ты? Юнхо на мгновение замер. Джугён дотронулся пальчиком до его сдвинутых бровей: — Не хмурься так, дедушка. А то морщинки появятся. Юнхо хотел возразить, но мальчик заговорил снова — ровно, чуть дрожа голосом: — Я знаю, что мой отец любит господина Сокджина. А дядя Тэтэ — господина Чонгука. И только твоё молчание мешает им сделать то, чего они хотят. — Они из бедной семьи, Джугён, — устало сказал Юнхо. — Не достаточно состоятельной для союза с Кимами. — А у нас не достаточно денег? — спросил Джугён. — Или ты хочешь так много, что не видишь, что у тебя уже есть? — Ты ещё маленький, ты не понимаешь. — Извини, дедушка, но я понимаю, — не отступал Джугён. — Я уже потерял одного папу. И теперь ты делаешь так, чтобы я потерял второго. А ещё — не хочу, чтобы у дяди Тэтэ снова исчезла его улыбка. Юнхо поджал губы. Джугён взглянул на него, приложив ладошку к щеке. — Я тебя люблю, дедушка. Но не делай больно моему отцу. И дяде Тэтэ тоже. Мы же семья. А в семье никто друг другу не причиняет боль. Юнхо опустил взгляд. Он не знал, что сказать. Слова внука упали в его сердце как дождь на потрескавшуюся землю. Он наклонился и обнял Джугёна — крепко, с натугой, будто сквозь привычку. Мальчик обнял его в ответ. — Дедушка... — прошептал он, прижавшись. — Пожалуйста, дай им своё благословение. Юнхо вздохнул. — Ну хорошо, хорошо... — буркнул он. — Дам. Джугён сияюще отстранился, но тут же прищурился: — А знаешь, дедушка... пока я был у дедушки Ли, я познакомился с одной очень милой дамой... Юнхо прищурился. — Не смей. Даже не смей. — Она работает в лавке украшений. Смеётся очень мило. И, по-моему, у вас общий интерес — вам обоим не хватает любви! — Джугён, нет. — Джугён, да!

***

Когда дед и внук вернулись в дом, день уже стал склоняться к закату, освещая внутренний дворик мягким золотистым светом. Намджун и Тэхён, сидевшие у террасы с чашками чая, заметили их приближение и, уловив нечто переменившееся в осанке Джугёна — ту самую радостную решимость, с которой приходят только победители, — переглянулись. Юнхо остановился в нескольких шагах от них, прочистил горло, как человек, готовящийся произнести нечто нехарактерное. Джугён взглянул на него с укоряющей, но и поддерживающей нежностью — взгляд, к которому трудно было остаться равнодушным даже столь закаленному мужчине, как Ким Юнхо. — Намджун, Тэхён, я, быть может, вёл себя не совсем подобающе в отношении вас. Намджун чуть наклонил голову, сдерживая удивление, а Тэхён выпрямился, словно хотел уловить каждое слово. — И не стану притворяться, будто мои слова и поступки всегда были справедливы, — продолжал Юнхо, избегая смотреть на кого-либо из них прямо. — Я хотел как лучше. Для семьи. Для вас обоих. — он запнулся. — Для всего, что дорого мне. Но… Юнхо тяжело вздохнул, опуская трость к ногам. — Но если есть те, с кем вам спокойно. Те, к кому вы привязались душой. Те, кто принёс в ваши жизни радость и свет... — он бросил выразительный взгляд на Джугёна, — то я, как глава рода, не намерен стоять у вас на пути. Он слегка вскинул голову, собираясь с достоинством, и произнёс уже твёрже: — Я даю вам своё благословение. Наступила такая тишина, что даже ветер в бамбуке за домом казался затаившим дыхание. Намджун моргнул, будто проверяя, не привиделось ли ему это. Тэхён приоткрыл рот, а затем — очень мягко, очень по-детски — выдохнул: — Дядя... Но прежде чем кто-либо из братьев Ким смог собраться с благодарственной речью, Джугён, сияя, как новый день, метнулся к дедушке и обнял его за талию, прижавшись щекой к боку. — Спасибо! Спасибо тебе, дедушка! Юнхо покраснел, как не краснел, пожалуй, лет тридцать. Он пробормотал нечто невнятное, но, несмотря на это, аккуратно положил ладонь на вихрастую макушку мальчика. А затем — почти машинально, с тем выражением, какое бывает у человека, вынужденного признать, что его растопили, — приобнял и Намджуна, и Тэхёна по очереди. Делал он это с видом человека, которому просто некуда деваться. — Ну и... не заставляйте меня жалеть об этом, — пробурчал он, словно возвращая себе хотя бы иллюзию строгости. — Ни за что, — отозвался Намджун, крепко обнимая дядю. — Мы вас не подведём, — добавил Тэхён, всё ещё с тенью недоверчивого изумления на лице. А Джугён тем временем улыбался, как мальчик, сумевший сотворить настоящее чудо, вооружившись всего лишь верой, любовью — и упрямством, достойным истинного Кима.