Гордость и предубеждение

На следующее утро, под сводом ясного неба, братья Ким прибыли в поместье Чон — без излишней торжественности, но с тем внутренним волнением, какое неизменно сопровождает сердце перед значимым шагом. Минхо и Кибом, с живым интересом следящие за каждым движением гостей, приняли их с должным почтением и дружелюбной теплотой. Хосок и Юнги выглянули из-за дверного проёма, едва скрывая улыбки, словно заранее предчувствуя, что сегодняшний день войдёт в летопись дома Чон. Намджун подошел к Сокджину с изящной учтивостью и произнёс: — Господин Чон, позволите ли вы мне сегодня воспользоваться благосклонностью погоды и пригласить вас на прогулку? Сокджин одарил его мягкой улыбкой: — Я с радостью составлю вам компанию, господин Ким. Тем временем Тэхён обратился к Чонгуку с тем самым блеском в глазах, что говорил больше, чем любые слова, произнёс: — Могу ли я осмелиться украсть у вас этот день, господин Чон? Обещаю — он будет прожит с нежностью. Чонгук, чуть порозовев, согласно кивнул: — Я в вашем распоряжении, господин Ким.

***

Солнце клонилось к западу, лаская позолоченными лучами кроны деревьев и окутывая аллеи мягким сиянием. Прогулка, начавшаяся с молчаливой любезности, постепенно перешла в неторопливую беседу, где каждое слово произносилось с осторожностью, как если бы и звук, и смысл имели слишком большое значение, чтобы быть отданы ветру без должного уважения. Намджун, шедший рядом, поглядывал на Сокджина с тем трепетным вниманием, что возникает у человека, держащего в руках бесценную реликвию. Вскоре за изгибом тропинки, открылся вид на небольшой домик — строение, аккуратное и простое, с резными наличниками и слегка потускневшими ставнями. Сокджин замедлил шаг: — А что это за место? Намджун повернулся к нему и, не говоря ни слова, протянул руку. Сокджин посмотрел на неё — широкую, сильную, но сейчас такую застенчивую, как будто сам жест был признанием — и вложил свою ладонь в неё. — Пойдёмте, — мягко произнёс Намджун. Дверь, скрипнув, отворилась, и в следующий миг свет заката обрушился на них золотым водопадом — лучи проникали через высокие окна, освещая комнату, наполненную… портретами. Сокджин остановился. Лёгкое, удивлённое дыхание сорвалось с его губ. Всюду — на стенах, вдоль мольбертов, на наклонных досках, даже на полу, прислонённые к плинтусам — были эскизы, наброски, законченные картины. Джин узнавал себя на каждой из них. В изгибе шеи. В изгибе кисти. В линии подбородка. В свете в глазах. В тени под ресницами. Он был здесь — не как образ, но как присутствие. Как вдохновение. Намджун подошёл ближе, всё ещё держа его за руку. — Каждую из них я рисовал, когда вы были рядом. Или когда вы отсутствовали, но я чувствовал вас так, словно вы стояли у окна моей памяти. Намджун подвёл его к одному из холстов — где тонким карандашом был выведен изящный профиль Сокджина, с закрытыми глазами. — Здесь вы задремали у окна в доме Шин Джихена. Мне показалось, что я вижу сон, ставший явью. Я боялся даже дышать, чтобы не спугнуть этот момент. Намджун обернулся к другому холсту — на нём были только руки. Изящные, расслабленные, словно в жесте благословения. — Это — в день фестиваля, когда вы держали Джугёна на руках. Ваши пальцы… они были так нежны. Щеки Сокджина очаровательно порозовели. — А вот, — продолжил Намджун, ведя его к другой работе, — здесь вы смеётесь. Это… был день в парке. Когда вы сказали: «в сегодняшнем дне чувствуется нечто прекрасное» — и сами не поняли, что это «прекрасное» вы и есть, господин Чон. Намджун опустился на одно колено, и вынул из кармана небольшую коробочку, обтянутую тёмно-синим бархатом. Раскрыв её, он поднял глаза: — Я не знаю, достоин ли я того, чтобы вы стали моим. Но я знаю, что уже принадлежу вам. Каждая картина здесь — это признание, которое я не осмеливался произнести. Но теперь… прошу вас, господин Чон Сокджин, позвольте мне рисовать вашу жизнь рядом с моей, день за днём, год за годом. Сокджин смотрел на него — и в этом взгляде было всё: нежность, испуг, счастье и та самая вера, которую он оберегал с юности — вера в то, что его тоже кто-то выберет. Всем сердцем. Навсегда. — Я любил вас задолго до того, как осознал это, — продолжил Намджун. — Но сегодня… я хочу не просто любить вас. Я хочу быть тем, кто будет держать вас за руку, когда вы устанете. Тем, кто будет ждать вас по вечерам, беречь ваше утро и звать ваше имя, даже когда будут молчать губы. Господин Чон Сокджин… окажете ли вы мне честь стать вашим супругом? Сокджин задрожал. Он прикрыл глаза и рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь облегчение, сквозь любовь. Джин сделал шаг — другой — и затем, внезапно, с радостью, разомкнувшей всё внутри, бросился ему на шею, словно в объятия дома, к которому шёл всю жизнь. — Да! — воскликнул он, смеясь сквозь слёзы. — Да, тысячу раз да! Намджун, широко улыбнувшись в ответ, подхватил за талию и, не в силах иначе выразить восторг, закружил его посреди этой залитой закатом комнаты. Ткани их пальто трепетали, как крылья птиц, а портреты на стенах — будто одобрительно смотрели вслед, живые, тёплые, сотканные из любви. — Я так счастлив, — прошептал Намджун, поставив его на землю и всё ещё держа за руки. — И так влюблён. — Я тоже, — сказал Сокджин, задыхаясь от смеха, слёз и того трепета, что приходит в минуты великих решений. Он провёл пальцами по его щеке. — Бесповоротно и до дрожи. Влюблён в вас. Намджун подставил щеку под прикосновение Сокджина — с той самой тихой готовностью, что бывает лишь у тех, кто не просто любит, но знает, что любим в ответ. Он смотрел на Джина из-под полуприкрытых ресниц, и в этом взгляде была трогательная смесь восхищения и благоговения, будто он и сейчас не до конца верил, что всё это — не сон. Улыбка Сокджина стала теплее — и, словно притягиваемый внутренним магнитом, он непроизвольно опустил взгляд к губам Намджуна. На мгновенье они оба замерли. А затем Сокджин снова поднял глаза — и увидел, как и Намджун смотрит на него. Тихо. Ожидающе. Он приблизился. И, не дожидаясь слов — которые уже были лишними, — Сокджин осторожно коснулся губ Намджуна своими. Поцелуй получился лёгким, робким, воздушным, как дыхание первых снежинок. Намджун выдохнул в этот поцелуй — с тем самым звуком, с которым сходит с души избыточное напряжение. Его рука, вновь робко коснувшаяся талии возлюбленного, теперь легла увереннее, и он притянул Сокджина ближе. Джин потянулся к Намджуну, отвечая на поцелуй с нежной неловкостью, свойственной первому признанному чувству. Его губы повторяли за Намджуном, сначала с осторожностью, а потом — с всё большей уверенностью. Намджун улыбнулся прямо в поцелуй и мягко сжал ладонью талию Сокджина, как бы говоря: здесь ты в безопасности. Медленно отстранившись, Джин прижался к нему всем телом, спрятав лицо в его шее, а ладони его легли на грудь Намджуна, чуть дрожащие, но тёплые. Намджун закрыл глаза. На языке ещё ощущался привкус поцелуя — сладкий, как спелый персик в полдень. — Вы… вы так вкусны и сладки, господин Чон, — выдохнул он хрипло, — что я боюсь… после свадьбы очень скоро у Джугёна появится младший братик. Или сестрёнка. Сокджин сдавленно пискнул от смущения и тут же шлёпнул его по груди — не сильно, но выразительно. — Господин Ким! — воскликнул он. — Как вы смеете! — Я шучу, — рассмеялся Намджун, запрокинув голову. — Ну, может быть… не совсем шучу. — Ах, — прошипел Сокджин, вновь шлёпая его, теперь уже по плечу. — Вы… вы… — Простите меня, мой дорогой, — улыбаясь, перебил он, вновь даря ему лёгкий поцелуй в губы. — Мой любимый. Мой милый. Свет очей моих. И Сокджин, всё ещё смущенный, всё ещё полусердитый и несказанно счастливый, обвил его руками за шею и, зарывшись в его волосы, прошептал: — Так и быть, прощаю. А Намджун счастливо улыбнулся в ответ.

***

Тэхён и Чонгук шли по тропинке, усыпанной лепестками, оставшимися после недавнего ветра. Чонгук, в меру удивлённый, позволил Тэхёну вести себя за руку — ладонь Тэхёна была тёплой, уверенной, с той мягкой настойчивостью, которую невозможно игнорировать. На щеке Чонгука гулял ветер, в волосах играло солнце. — Куда мы идём? — спросил он, не отпуская руки Тэхёна. — Туда, где цветы цветут даже тогда, когда на дворе зима, — ответил Тэхён с озорной улыбкой. Он толкнул старинную деревянную дверцу, и она с лёгким скрипом отворилась, открывая перед ними оранжерею — маленький стеклянный павильон, утопающий в зелени и ярких цветах. Внутри было тепло, воздух пах мёдом, жасмином, пыльцой и… чем-то сладким, живым, полным воспоминаний. Чонгук замер на пороге. — Боже мой… — выдохнул он. — Добро пожаловать, — тихо сказал Тэхён, оборачиваясь к нему и, чуть потянув за руку, провёл его внутрь. — Вы недавно сказали, что не против, если я задарю вас цветами. Он говорил мягко, почти шепотом, и в голосе его слышалась сдержанная дрожь. — И вот, я дарю вам не просто букет, а целую оранжерею, наполненную теми цветами, которые напоминают мне о вас. Он подвёл Чонгука к первой клумбе, где росли белые лилии. — Эти лилии символизируют чистоту и невинность. Они напоминают мне о вашей искренности и доброте, которые вы проявляете по отношению к вашим близким. Затем они подошли к кусту с розовыми тюльпанами. — Тюльпаны — символ новой любви и надежды. Они напоминают мне о том, как наши чувства расцветают с каждым днём. Далее Тэхён подвёл Чонгука к пионам, пышным и ароматным. — Пионы олицетворяют счастье и процветание. Они напоминают мне о радости, которую вы приносите в мою жизнь. Они остановились у орхидей, изящных и утончённых. — Орхидеи символизируют элегантность и изысканность. Они напоминают мне о вашей утончённой натуре и внутренней силе, которой я так восхищаюсь. Наконец, Тэхён подвёл Чонгука к незабудкам, скромным, но ярким цветам. — Незабудки — символ верности и настоящих чувств. Они напоминают мне о вашей преданности и о том, как вы остаетесь в моём сердце, даже когда мы не рядом. Чонгук смотрел на цветы, на руку Тэхёна, что держала его пальцы, и в груди у него расцветал трепет — сладкий, щемящий. — Но… — тихо продолжил Тэхён, остановившись посреди оранжереи, — цветы — это не всё, что я хочу вам подарить. Он опустился на колени — не спеша, с достоинством, будто преклонялся не перед влюблённостью, но перед самой истиной, что жила в сердце. Осторожно он отодвинул горшки с цветами, и откуда-то из-под покрывала извлёк меч. Его рукоять была из тёмного дерева, инкрустированная гранатом, опалом и синим топазом. На клинке — изящная гравировка:

«Твоё сердце — мой дом, а мой клинок — твоя защита.»

Глаза Чонгука расширились. — Это… для меня? — Да, — ответил Тэхён. — Потому что я знаю: вы не из тех, кого нужно прятать в хрустальном замке. Вы — из тех, кто смеётся в лицо буре. Кто говорит правду, даже когда она режет острым лезвием. Кто защищает любимых, вопреки всему. И я… — он поднялся на одно колено, — хочу быть вашим щитом. Тэхён открыл небольшую коробочку. Там, на подушечке из тёмного бархата, лежало кольцо — из белого золота, тонкое, как шелковая нить, с выгравированным узором, похожим на взмах клинка. В центре — огранённый синий сапфир в форме капли. На внутреннем ободке кольца была надпись:

«Мой свет. Моя отвага. Моя любовь.»

Чонгук замер. Он смотрел, как солнце играет на кольце — и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Господин Чон, — Тэхён говорил медленно, но с каждым словом — будто раскладывал перед собой сердце, — я клянусь быть для вас домом. Быть плечом, на которое вы всегда можете опереться. Быть тем, кто никогда не позволит вам чувствовать себя одиноким. Вы зажгли свет в моём сердце и подарили мне веру в то, что любовь может быть мягкой и смелой. Окажите мне честь быть тем, кто будет беречь вашу душу и целовать ваши руки до конца своих дней. Вы выйдете за меня замуж, любовь моя? Чонгук поднял взгляд на Тэхёна — и в глазах его стояли слёзы. Светлые, искренние, подобно росе на лепестках ранней весной. — Да, — произнёс он, голосом чуть дрожащим, но твердым. — Да, я выйду за вас. И в тот самый миг, как Чонгук произнёс это, Тэхён, весь преисполненный трепетной радости, склонился к его руке и с благоговением надел кольцо на безымянный палец. Затем, не отрывая взгляда, он прижал губы к тонким пальцам Чонгука и прошептал: — Любовь моя… не могу поверить, что теперь вы мой. Щёки Чонгука вспыхнули алым румянцем, который мигом растёкся до самых мочек ушей. Смущение его было чистым, прекрасным, словно румянец первых роз. Тэхён, будто сам позабыл, как дышать, смотрел на него с благоговением, с восторгом, и, наконец, с придыханием сказал: — Я… я хочу вас поцеловать. И Чонгук, всё ещё краснея, но уже с тихой, трепещущей улыбкой, ответил, голосом, что дрожал от силы чувств: — Тогда… поцелуйте вашего будущего мужа, любимый мой. Тэхёну не потребовалось ни слова больше. Сердце его сжалось и разжалось в одном рывке — и он прильнул к Чонгуку, будто в этом поцелуе заключалась сама суть его существования. Их губы встретились — сперва нежно, как лепесток касается воды. Но это прикосновение разбудило в них огонь. Чонгук, улыбнувшись в поцелуй, обвил шею Тэхёна руками, будто хотел раствориться в нём — не отдаться буре, но стать ею. Тэхён обнял его крепче, и губы их встретились вновь — теперь жарко, глубоко, без стеснения. Он ласково касался макушки Чонгука, в то время как поцелуй становился всё смелее. Весь мир сузился до шороха листвы и биения двух сердец. Их губы вновь и вновь находили друг друга, и в каждом поцелуе звучало то, что слова не всегда могут передать — трепет, обожание, восторг от осознания: ты — мой. — Мой лепесток, — прошептал Тэхён между поцелуями, уткнувшись носом в мягкую щёку Чонгука и ласково коснувшись губами его подбородка. — моя анемона…мой жасмин… моя сирень… — Вы собираетесь назвать меня всеми цветами, что подарили мне? — хрипло и с легким смешком выдохнул Чонгук. Тэхён отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть ему в глаза, и на его губах играла лукавая, но такая тёплая улыбка. — Возможно, — прошептал он и, снова поцеловав Чонгука в уголок губ, добавил: — Но самый прекрасный на свете цветок носит особенное имя. Чонгук нахмурил брови — с притворной настороженностью, с тем самым выражением, от которого у Тэхёна сладко тянуло сердце, — и прошептал: — Какое же? Тэхён склонился к самому уху и тихо, как секрет, хранившийся в лепестках всех роз мира, произнёс: — Чонгук. Румянец взлетел до самых ресниц. Чонгук засмеялся — искренне, звонко, по-настоящему, — и, глядя на Тэхёна, будто впервые, провёл пальцами по его щеке, медленно, с трепетной мягкостью. — Просто у этого цветка очень заботливый садовник, — прошептал он и, склонившись, коснулся губами его щеки. Поцелуй был лёгким, как касание бабочки, но в нём чувствовалось то, что живёт только между влюблёнными: доверие и нежность, способная растянуться на целую жизнь. Тэхён тихо рассмеялся, почти беззвучно, и, не в силах более сдерживать ту волну любви, что охватила его, снова нашёл губы Чонгука. И вновь всё вокруг затихло. Их губы встречались снова и снова, и каждый раз всё глубже, всё медленнее, всё отчаяннее, будто они никак не могли насытиться друг другом. — Моё сердце, — шептал Тэхён. — Моё дыхание. Моя весна. Чонгук, смущённый до предела, хрипло смеялся и отвечал ему тихим: — Вы.. невыносимы. — О, но ведь вы сами выбрали меня, — с нежной насмешкой отвечал Тэхён, прижимаясь губами к уголку его рта. — Значит, вы обречены. — И не жалею ни на миг, — прошептал Чонгук. Они целовались ещё долго. Словно целый день был создан только для них — чтобы они могли стоять среди цветов, среди сладких запахов и мягкого света, и теряться друг в друге. В те мгновения любовь была не идеей, не мечтой, не обещанием. Она была воздухом между ними. И в каждом поцелуе Тэхён снова и снова шептал Чонгуку о своей любви, как будто боялся, что одного признания недостаточно. — Я люблю вас, — выдыхал он меж поцелуями. — И всегда буду любить. — И я люблю вас, — отвечал Чонгук, уткнувшись лбом в его висок, — а теперь.. прошу, поцелуйте меня снова. И Тэхён целовал. До заката. До тех пор, пока губы не уставали, пока сердца не запоминали это прикосновение как истину, с которой начнётся их новая, общая жизнь.