Гордость и предубеждение

Домик был окутан тишиной, которая бывает только на берегу: когда ветер скользит по воде, и только птицы первыми приветствуют день. Тэхён проснулся первым. Свет от рассвета ложился на его плечи золотистой вуалью. Он опустил взгляд — и увидел, как Чонгук спит, прижавшись к нему, уткнувшись носом в его ключицу. Чонгук слегка зашевелился, зарываясь лицом глубже в грудь Тэхёна. Затем, сонно пробормотав что-то неразборчивое, приподнял голову. Взгляд ещё был затуманен, волосы — в лёгком беспорядке. Он выглядел совершенно обворожительно. И немного растерянно. — Доброе утро, любовь моя, — тихо прошептал Тэхён, и прижался губами к его лбу. — Утро?.. — прошептал Чонгук. — Уже?.. Я… Он осёкся. А потом взгляд его просветлел. Медленно, по-настоящему, он улыбнулся. — Это был не сон? — Если и был, — ответил Тэхён, прижимаясь лбом к его лбу, — то я не хочу просыпаться. Чонгук вдруг прошептал, глядя на высокие потолки: — Я думал, что буду стесняться. Что проснусь и не смогу на тебя смотреть. — А теперь? — тихо спросил Тэхён. Чонгук посмотрел прямо в глаза. — А теперь мне хочется смеяться. Обнимать тебя. И целовать. Тэхён рассмеялся. И поцеловал его — в нос, в щеку, в уголок губ. — Я всё это одобряю. Особенно последний пункт. Чонгук на миг закрыл глаза. Потом шепнул: — Мне хорошо, Тэхён. Не просто… приятно. А по-настоящему… спокойно. Тэхён погладил его по плечу. — Теперь так будет всегда. Чонгук улыбнулся. Их губы встретились — не с поспешностью страсти, а с той нежностью, которая приходит только после полной близости. А за окном тем временем начинался новый день — день, в котором они больше не были просто Тэхёном и Чонгуком. Теперь они были — супружеской четой Ким.

***

Свет струился в окна, ложась полосами на скатерть и пол. Домик ещё хранил запахи ночи — воск, цветы, и немного — аромат тёплого тела и свежести озера. Чонгук, закутавшись в лёгкий халат, с босыми ступнями прошёл по деревянному полу, заглянул в простую, но аккуратную кухню. За окном блестела гладь воды, и был слышен птичий щебет. Тэхён стоял у чайника, подогревая воду, и, заметив Чонгука, улыбнулся — чуть сонно, но совершенно по-настоящему. — Ты не должен был вставать, — сказал он, мягко. — Я хотел принести тебе завтрак в постель. Чонгук, улыбаясь, подошёл ближе и обнял его сзади, прижимаясь лбом к его лопатке: — А я хотел видеть, как ты стоишь у плиты и выглядишь как самый красивый муж в истории Тэгу. Тэхён тихо рассмеялся. — Это слишком большой титул для столь раннего утра. — Заслуженно, — упрямо сказал Чонгук, поднимая голову. Завтрак был простым, но приготовленным с любовью: сладкий рис с медом и тёплым молоком, свежая клубника в фарфоровой миске, лепешки с абрикосовым вареньем, и чай с шалфеем и лимоном. Они сидели напротив друг друга за круглым столом у окна. Тэхён подпер щеку рукой и смотрел, как Чонгук с аппетитом ест. — Это самое спокойное утро в моей жизни, — улыбнулся Тэхён. — Ни формальных встреч, ни дяди с новыми рекомендациями по брачным союзам. — Ваша свадьба уже состоялась, господин Ким, — с притворной важностью ответил Чонгук. — Все рекомендации отныне не в счёт. — Все, кроме твоих. Чонгук довольно кивнул.

***

После завтрака они неспешно собрались. Лодка, украшенная скромно, но красиво — парой свежих цветов и лент, ждала их у мостика. Слуга уже перенёс багаж, а в тени деревьев стоял экипаж, упряжка из двух светлых лошадей — для пути в Тэгу. Прощаясь с домиком, Чонгук оглянулся — и, заметив, как свет играется на воде, сказал: — Мне кажется, я буду скучать. По этому месту. — Мы можем возвращаться сюда, — ответил Тэхён, приобняв его за плечи. — Каждый год. Или каждый раз, когда захочешь. Дорога в Тэгу была долгой. Они ехали в открытой карете, сидя рядом, укрытые лёгким пледом. Чонгук положил голову Тэхёну на плечо, закрыв глаза. А Тэхён гладил его волосы, слушая, как меняется пейзаж: холмы уступают степям, леса редеют, и наконец вдали начинает угадываться знакомый силуэт…

***

Когда экипаж вывернул на гравийную дорожку, ведущую к родовому поместью Кимов, зелёные кроны деревьев наклонились в приветствии. На крыльце уже стояли слуги. Некоторые из них не скрывали радости, другие — почтительно кланялись, но почти все с затаённым интересом посматривали на Чонгука, что теперь входил в этот дом не как гость, а как супруг младшего господина. — Добро пожаловать домой, господа, — сказал старший дворецкий, чуть склонив голову. В холле пахло старым деревом, полированным маслом, цветами, что кто-то заботливо расставил по углам. А в их спальне — новой, отведённой специально для молодожёнов — всё было иначе. Светлые стены. Окно, выходящее на сад. Шёлковые занавеси. Кровать — широкая, но не парадная. Скорее — тёплая, предназначенная для любви, а не для демонстрации статуса. Чонгук смущенно опустил взгляд. Но, когда поднял глаза — они сияли. И Тэхён увидел в них то, ради чего стоило пройти весь этот путь: неуверенность, превратившуюся в спокойную, гордую любовь. Он наклонился и поцеловал мужа — коротко, но с такой теплотой, что весь воздух Тэгу, казалось, стал на миг весенним. — Дом теперь начинается с тебя, — прошептал Тэхён. — И ты — его сердце.

***

Тэхён вёл Чонгука по анфиладе залов, изредка касаясь его пальцев, будто напоминая себе — он здесь. он теперь мой. — А тут комната для гостей, — тихо говорил он, открывая одну за другой тяжёлые двери. — Библиотека. Галерея с портретами. Всё дышит воспоминаниями. Иногда я чувствую, будто стены шепчут. Но сегодня они будто улыбаются. Чонгук молча кивал. Взгляд его скользил по резным гобеленам и мозаичному полу. Всё здесь казалось старше, строже — но в каждом изгибе витала история, а в воздухе будто остался след лавандового масла и вековых тайн. Они остановились у высоких дверей. — Музыкальная комната, — произнёс Тэхён, и толкнул створку. Комната внутри была светлой, но по-своему сдержанной. Потолки — лепные. Паркет, натёртый до шелковистого блеска. Диваны и кресла стояли почти так же, как в Ханыль. И рояль… почти тот же. Лишь отделка чуть темнее. Чонгук замер у порога. — Тут всё как в музыкальной гостиной в Ханыль, — прошептал он. — Почти один в один. Даже свет падает так же. Только шторы другого цвета. И стены. Тэхён тихо ответил: — Я постарался воспроизвести ту комнату. Дядя говорил, что хорошая музыка рождается из хорошей памяти. А та комната в Ханыль… стала для меня именно ею. Чонгук закрыл дверь. Тишина в комнате зазвучала иначе. Тише. Глубже. Настоящее и прошлое на миг наложились друг на друга. Чонгук сделал шаг вперёд. Тэхён не двигался. Как будто ждал. — Помнишь тот вечер? — интонация Чонгука была вкрадчивой, как первая нота в балладе. — Когда мы остались вдвоём, и ты... почти поцеловал меня. А потом... просто сбежал. Тэхён выдохнул. — Помню. Мы.. ещё вчера вспоминали об этом. Чонгук подошёл ближе. Его ладони лёгли на шею Тэхёна. — Знаешь, — прошептал Чонгук у самого его уха, — вернувшись в комнату, я не просто думал о тебе. Я тоже.. касался себя. А ещё.. я представлял не только твои губы. И.. самую малость.. я представлял то, как ты берёшь меня. В той комнате. У Тэхёна вырвался судорожный вдох. Грудь его вздрогнула — так, будто от этих слов в нём что-то оборвалось и тут же вспыхнуло заново. — Ты не говорил этого мне… вчера, — хрипло вымолвил он, с трудом держа голос в узде. — Я… был смущён, — признался Чонгук. Его пальцы соскользнули ниже — к плечам, к грудной клетке, где сердце Тэхёна билось отчётливо, как в колокол. — А теперь — нет. Тэхён обхватил его за талию и потянул ближе. Через лёгкие слои одежды Чонгук почувствовал, как в Тэхёне нарастает напряжение — горячее, нетерпеливое, почти пульсирующее. Оно передалось и ему. — И теперь… чего ты хочешь, мой прекрасный цветок? — прошептал Тэхён, глядя в его глаза. В голосе — нежность и рёв одновременно. Чонгук прикусил губу: — Тебя. Прямо здесь. Воспоминание того дня стало сценарием настоящего. Ответа не потребовалось. Губы Тэхёна сомкнулись на его губах жадным, тягучим поцелуем. Тот, что начинается с осторожности, но быстро перерастает в нечто совсем другое — в голод, в огонь, в откровение, к которому шли долгие месяцы. Тэхён подхватил Чонгука под бёдра и, не отрываясь от его рта, уселся на диван, опуская его к себе на бедра. Тело Чонгука скользнуло по нему с мягкой грацией, будто создано, чтобы лечь именно так. Их губы не отрывались друг от друга. С каждым движением одежда ускользала. Рука Тэхёна сдёргивала рубашку с плеч Чонгука, другой он гладил его спину, бёдра, колени, будто перечитывал любимое письмо. Чонгук же нетерпеливо расстёгивал пуговицы на рубашке Тэхёна. Когда одежда исчезла, и тепло тел стало единым, Тэхён прижал Чонгука к себе. — Тогда, в Ханыль… — прошептал он, прижимаясь губами к его щеке, — я так хотел взять тебя у стены. Хотел этого до боли. Он встал, крепко держа его на руках. Чонгук обвил его талию ногами, руками вцепившись в его шею. Тэхён остановился, когда прохладная гладь стены коснулась спины Чонгука. Они замерли. Только дыхание звучало в полумраке комнаты, да огонь свечей, стоявших в канделябре у рояля, отбрасывал на них мягкие, дрожащие блики. — Вот так… — прошептал Тэхён, касаясь губами скулы Чонгука. — Именно так я мечтал прижать тебя к стене. В ту ночь. В том доме. Чонгук невольно выгнулся навстречу. Его пальцы сжались на плечах Тэхёна, грудь начала вздыматься чаще. — Поэтому ты сбежал от меня? — выдохнул он. — Так сильно хотел меня, милый? Тэхён провёл губами по его шее. Чонгук рвано застонал. — Да, — прошептал Тэхён в кожу. — Я хотел тебя. Больше, чем был готов признать. Щёки Чонгука порозовели, но он не отвёл взгляда. Тэхён накрыл его губы поцелуем. Долгим. Медленным. С таким участием, что казалось, они соединяются не телами, а душами. Их тела соприкоснулись ещё теснее, и Чонгук застонал, чувствуя как горячая плоть Тэхёна упирается между его ягодиц. Спина Чонгука коснулась стены. Её холод резко контрастировал с жаром тела Тэхёна, плотно прижавшегося к нему. Наконец Тэхён вошёл в него — медленно, как обещание, как возвращение домой. Он целовал Чонгука в висок, в щеку, затем — в губы, и этот поцелуй был уже не тёплым, не нежным — он был голодным. Жаждущим. Молящим. — Ты не представляешь… как долго я хотел именно этого, — выдохнул он в губы Чонгука. — Тебя. Такого. Сейчас. Чонгук тихо стонал, каждый звук словно сам вырывался из груди — неосознанно, но честно. Его пальцы сжимались на плечах Тэхёна, затем скользнули к его шее, гладили, цеплялись, будто искали, за что уцепиться, чтобы не упасть — не раствориться. Чонгук знал, что Тэхён не двигается, чтобы он привык к чувству заполненности. И от этой заботы сердце билось лишь сильнее. — Тэхён, — выдохнул он, и в этом одном имени было всё: и доверие, и трепет, и предвкушение. Тэхён смотрел на него. Глаза его были затуманены, но в них горело нечто такое, от чего у Чонгука дрожали колени. Обожание. Любовь. Почтение. И жажда — безграничная, безумная, обнаженная. — Ты прекрасен, — прошептал Тэхён, касаясь губами шеи Чонгука. — Даже когда дрожишь от ожидания. Даже когда хочешь — но не говоришь. Он приподнял Чонгука, обняв его под бедра. Чонгук тут же почувствовал как естество Тэхёна проникло ещё глубже и громко застонал. Их тела прижались друг к другу плотнее, теплее, сильнее. Тэхён застонал вместе с ним, будто вплетая их дыхание в единый ритм. И затем он начал двигаться — медленно, глубоко, будто хотел прожить каждую секунду с ним на кончиках пальцев, в изгибе спины, в тихом стоне, что рвался из губ Чонгука. И Чонгук действительно чувствовал. Он чувствовал, как всё в нём отзывается — каждый нерв, каждая точка, каждая мысль. В груди цвёл жар, под кожей — ток, в голове — только один образ: Тэхён, и его глаза, полные нежности и вожделения. — Не смотри так… — пробормотал он, уткнувшись в шею Тэхёна. — А как мне ещё смотреть, — тяжело дышал Тэхён, — если ты — всё, о чём я мечтал? Он снова поцеловал Чонгука. Сначала мягко, как извинение. Потом — жадно, как обещание. Их губы переплетались, дыхание сбивалось, шорохи кожи по коже заполняли комнату так, как не могла бы заполнить никакая музыка. — Я люблю тебя, — шептал Тэхён, двигаясь осторожно, но с нарастающим жаром. — Люблю, люблю… Чонгук целовал его плечо, затем ухо, затем снова губы. — Ещё… — просил он. — Тэхён, ещё… Он чувствовал, как разгорается внутри, как трепещет что-то сокровенное и доверенное, что было скрыто от всех — и что теперь отдано Тэхёну. Без остатка. — Любовь моя, — повторял Тэхён, касаясь губами груди, затем подбородка. — Мой свет, мой огонь, моя радость. Мой Чонгук. И, пока движения становились глубже, медленнее и настойчивее, пока жар между ними поднимался к самому пику, они смотрели друг на друга — не отрываясь. Как будто именно сейчас, именно здесь, они впервые соприкоснулись душами. А потом всё рассыпалось в тёплом, мерцающем свете. Их вздохи. Их громкие стоны. И их сердца — бьющиеся как единое целое.

***

Комната всё ещё хранила в себе теплый полумрак, тяжёлое дыхание, дрожащую тишину, из которой ушли слова, но остались чувства. Чонгук всё ещё был прижат к стене, держась за шею Тэхёна. Его щёка покоилась на плече мужа, губы едва касались влажной кожи у основания ключицы. Тэхён крепко держал его. — Всё хорошо? — прошептал он, касаясь губами уха любимого. — Лучше, чем я когда-либо думал, — выдохнул Чонгук с улыбкой в голосе. Тэхён на миг задержался, вглядываясь в любимое лицо, всё ещё покрытое румянцем и лёгкой испариной, а потом поудобнее подхватил его под колени и под спину и осторожно сел на диван с Чонгуком в объятиях. Чонгук устроился у него на груди и тихо вздохнул, словно только сейчас позволил себе расслабиться. Тэхён тут же приобнял его — одна рука скользнула вдоль спины, другая легла на бедро, как безмолвный жест: ты в безопасности, ты дома. Они дышали в унисон, и казалось, мир сузился до мягкости кожи, биения сердца, до аромата свечей и тяжёлого воздуха, в котором всё ещё плавала их любовь. — Слушай, — подал голос Чонгук, не открывая глаз. — А как думаешь… нас слышали? Тэхён приподнял бровь. — Кто? — Ну… слуги. — Чонгук хмыкнул и повернул голову, чтобы заглянуть в лицо Тэхёна. — Мы ведь не были… тихими. — Кое-кто особенно, — ухмыльнулся Тэхён, поглаживая его по пояснице. — Я даже думал заткнуть тебе рот поцелуем, но потом передумал. Слишком красиво ты стонал моё имя. — Ты!.. — густо покраснев, Чонгук ущипнул Тэхёна в бок. — Ай! — удивился Тэхён, прищурив глаза. — Это мятеж? — Это возмездие! Тэхён хмыкнул и без предупреждения щипнул Чонгука за сосок, заставив того пискнуть и отпрянуть с ошарашенным видом. — Ты что творишь?! — воскликнул Чонгук, округлив глаза. — Ты первый начал, любовь моя, — с самым серьёзным видом сообщил Тэхён. — Ах ты… И, не договорив, они начали щипать и щекотать друг друга. Они смеялись, толкались, шептали неразборчиво, сбивались в поцелуях, пока Тэхён, наконец, не навалился сверху и не прижал Чонгука к дивану всем телом. — Попался, — выдохнул он с хрипотцой. Губы Чонгука расплылись в улыбке. Он нервно облизал их, и это выглядело так откровенно горячо, что Тэхён сжал его запястья и склонился к его лицу. — Снова хочешь..? — шепнул он, их дыхание смешалось. — Могу и захотеть, — хрипло прошептал Чонгук. — Если ты так на меня смотришь. Тэхён уже потянулся к поцелую — долгому, томному, — как вдруг… Уррррр. Громкое урчание раздалось откуда-то из-под Чонгука. Оба замерли. И только потом — одновременно — рассмеялись. — Мой прекрасный цветок проголодался? — ласково поддел его Тэхён, отстраняясь, чтобы встать. Чонгук весь покраснел. — Нет… ну, может быть. Но… Он резко обвил Тэхёна ногами, притянув обратно к себе. — ...потом. — прошептал он, хрипло, губами к самой шее. — Сначала — ещё один поцелуй. Или… десять. Тэхён усмехнулся и накрыл его губы долгим, влажным, медленным поцелуем. И никакая еда в мире не могла быть слаще его губ.