strawberry flowers

Наступает молчание. Абсолютная тишина между ними, прерываемая лишь естественными звуками бытия. Стало совсем тихо в их уютной квартирке, где раньше слышался громкий смех Феликса, звуки поцелуев, тихие разговоры, хриплые стоны и звук аккуратных шагов по утрам, боящихся разбудить чуткий сон. Даже кошка переняла их настроение, больше не шаркая лапами по полу.  Три дня молчания, разрываемого лишь редкими взглядами друг на друга исподтишка. В тот день Феликс вышел весь красный и зарёванный из ванной, отмахнулся от него и молча улёгся в постель, показывая, что ничего объяснять он не намерен. Хёнджин тогда его понял, лезть не стал, всё ещё храня в душе обиду за резкость, но лёг рядом, смотря на отвёрнутую напряжённую спину и чувствуя опустошение.  Так проходил каждый день. В молчании, коротких взглядах и тёплых руках, что всё равно обнимают ночью, притягивая к себе непокоримого омегу.  Хёнджин молчал, потому что не знал, что сказать. Феликс же молчал, потому что стало стыдно. За несдержанность, за грубые, пропитанные ложью слова, за крик и жгучие слёзы, пролившиеся рекой глупых терзаний. Он бессчётное количество раз успел пожалеть о сказанном, но так и не нашёл силы произнести извинения, прижаться в объятии и сказать, что любит сильно и сглупил на эмоциях, показывая ему свою детскую, обиженную и травмированную сторону. Он с грустью смотрит на Хёнджина, что выглядит озадаченным, видит, как на лице вновь появляется хмурое, облачное выражение, будто они вернулись в прошлое, встречаясь впервые в небольшой кофейне, где из колонок слышатся «Arctic Monkeys» и «Maroon 5», где вкусно пахнет и где работает тот, кто зацепил с первого взгляда.  Феликс притворяется спящим, хотя знает, что Хёнджин не верит, когда по ночам его исправно обнимают родные руки, укрывая в тёплом коконе. Он чувствует себя неблагодарным и каждый раз еле сдерживает слёзы, когда ощущает робкое прикосновение даже в ссору. Ведь это он обидел, он задел и обвинил в несовершённом, а всё равно Хёнджин относится к нему бережно, всё ещё окружает заботой, готовя завтрак, если встаёт раньше, всё ещё стирает штаны и не ругает за кражу футболок. Феликсу больно за них двоих, потому что душа болит, раскрывая все глубокие раны, криво склеенные степлером.  Его ведь любят, и он любит не меньше в ответ, но до сих пор не может найти нужных слов, позволяя себе лишь жалкие, скучающие взгляды и запах шоколада по ночам, когда прижимается к груди ближе и еле сдерживает просьбу помять ручку, чтобы вернуть всё на круги своя. Понимает, что молчание — глупость, но не может выдавить и буквы, изнутри выдыхаясь и гния. Лилии увяли, утратив былой окрас и запах, сменяясь на кислый и закрывая бутон, словно прячась в панцире.  Феликс жалеет о сказанном, а Хёнджин надеется, что сумеет в ближайшее время поговорить с омегой и найти верные слова, чтобы объяснить свою позицию и вернуть себе сладкие поцелуи и крепкие объятия, душа внутри обиду, что всё равно разъедает грудную клетку, но не сожрёт его сердце, пропитанное любовью.

🍓🍓🍓

Хёнджин не говорит с ним. Ни через день, ни через два и даже ни через три. Всему виной она — непокорная, упрямая, выжигающая. Гордость. Сердце режет от вида грустных глаз, что иногда поднимают печальный, виноватый взгляд, и в этот момент он думает, что готов всё простить, прижать к себе и нашептать нежностей на веснушчатое ушко, зацеловывая потом каждый участок тела и долго клянясь в любви. Но не выходит. Только рот открывается, как что-то внутри пережимает горло, затыкая слова и указывая, что он не должен быть инициатором. Ведь это не он наговорил лишнего, не он поступил так некрасиво, не он начал неделю беспросветного молчания!  Но альфа внутри него смотрит на своего омегу совершенно другими глазами, влюблёнными и жалеющими, поэтому прячет в когтистых лапах его сердце подальше от разума и продолжает лелеять. Ведь до крика жалко видеть круги под глазами своей половинки, знать, что тот через многое прошёл, чтобы выстроить из себя несдвигаемую скалу, а теперь замечать, как тот сломлен и опечален. Эмоции бушуют, не хотят складываться воедино, чтобы дать конкретную картинку, поэтому Хёнджин постоянно находится в борьбе между собственной гордостью и любовью, что разрывает его изнутри.  Ему очень больно, и в какие-то моменты он чувствует виноватым себя. Ведь знает, что у Феликса есть травмы, знает, что пластырь наклеен криво, что слёзы ещё не высохли, а душа, светлая, давно окрасилась в багровый, истекая кровью от внутренних ран. Ведь он знал, а всё равно подарил подарок, который раззадорил, спустил курок и попал прямиком в уязвимое место. От этих мыслей невыносимо горько, и теперь он хочет разодрать себе грудную клетку, вытащить сердце и швырнуть его в ближайшую урну. Сейчас же Хёнджин протирает стойку на работе, пока на фоне болтает о чём-то Джисон. Его он давно не слушает, погружаясь в свои мысли с каждой секундой глубже. В голове вихрь из воспоминаний. Новый год, подарок, шарф, альбом, поцелуй, письмо, ссора. Ссора, Новый год, шарф, поцелуй, альбом, письмо. Шарф, альбом, подарок, Новый год, письмо, ссора. Письмо… Письмо. Хёнджин вспоминает о письме, запрятанном у него в сумке, ведь он планировал его почитать. Он пару мгновений сомневается, не желая читать перед Джисоном, но уже тянет руку к сумке, выуживая оттуда письмо, края которого потрепались. Долго смотрит на красную ленту, к концу распустившуюся, ловит глазами каждый рисунок чёрной гелевой ручки, изображающей пушистых котов, а в самом уголке бумаги притаилась маленькая картиночка с клубникой и шоколадкой. Он пропускает ласковую улыбку через губы, впервые за время ссоры улыбаясь.  Руки распускают ленту осторожно, чтобы не порвать наклейку, распечатывают конверт, выпуская на волю бумагу, где-то украшенную помадными чмоками. Сердце разгорается вновь, а он разворачивает сложенную бумажку и вглядывается в витиеватые строчки:  «Если честно, то я совсем не знаю, как начать это письмо, поэтому переписываю его в сотый раз, пытаясь подобрать нужные слова! Мне не хочется добавлять сюда драматичности, совершенно неуместной, но хочется, чтобы слова шли прямо от сердца! Не знаю, почему вообще пишу тебе письмо, а не говорю это вслух, но мне так проще изложить свои мысли и чувства. Наши отношения зашли уже так далеко, поэтому рядом с тобой я всегда испытываю много эмоций, совершенно разных. Но все они сводятся к одному — к моей любви к тебе!  Я хотел написать о том, что хоть мы и встречаемся около полугода, но у меня создаётся впечатление, будто мы знакомы всю жизнь. Я долго думал о твоих словах насчёт истинности. Когда ты мне так романтично (да, Хённи, ты умеешь это делать, я знаю!) признался, то я основательно задумался над этим, а потом даже смотрел документальные фильмы на эту тему (было интересно, посмотри тоже!!!). Я веду к тому, что тоже верю в нашу истинность. Потому что я тоже её чувствую! У себя в сердечке, в груди, которую ты так любишь целовать! (у тебя фетиши, Хённи, я заметил!). Все месяцы, что мы провели вместе, ты научил меня тому, что можно положиться на кого-нибудь ещё. Да, мне до сих пор тяжело признаваться в этом и тяжело допускать тебя к этой моей стороне (я очень плохой мальчик, Хённи, ты меня отшлёпаешь??? пожалуйста, скажи, что да!!!). В общем! Хочу сказать, что я очень тебя люблю и надеюсь, что после прочтения этого письма ты меня сладко зачмокаешь! (везде-везде!). Поэтому, если ты читаешь это, когда сидишь дома один, то жди меня в нашей кровати (надень красивые трусы и ляг в секси позу), если ты вне дома, то узнай, где я, и беги ко мне (пожалуйста!).  Хочу, чтобы ты навсегда оставался со мной, чтобы мять мне ручку, стирать мои штаны (они из-за тебя мокрые) и любить тебя сильно! Я счастлив, что ты рядом, поэтому возвращайся сейчас скорее ко мне и целуй меня! ♡ С Новым годом, мой Хённи! ♡ P.S. Я специально писал пошлости, потому что вслух такое не скажу, поэтому не упоминай про это потом (и отшлёпай меня, не забудь, я очень хочу!!!).  — Твоя Клубника.»  Хёнджин заканчивает чтение, чувствуя, как дрожат руки. Ресницы трепещут, и он замечает, как по подбородку вниз стекают слёзы, разбиваясь о бумагу с такими важными словами. Даже написанное в скобочках вызывает слёзы на глазах, потому что написано в таком стиле его Феликса, который улыбается и совершенно не стесняется своих желаний, что разительно отличается от со всё ещё его Феликса, выглядящим изнемождённым и печальным. Будто его любимый красный цвет потускнел и испачкался в грязи, кружева порвались, а игрушки утратили былой объём. Хёнджин бессознательно вытирает с щёк душащие капли, когда к нему сзади подходит Джисон, похлопывая по плечу. — Что случилось, бро? — спрашивает тот, и Хёнджину впервые не хочется наорать на него.  Он поворачивается к нему, долго молчит, смотря на обеспокоенные карие глаза, и плюхается на стул, тяжело вздыхая. Как бы сильно он не любил идею друзей, но сейчас ему очень хочется высказаться. Пусть это и некрасиво по отношению к самому Джисону, который выглядит действительно взволнованно. Ну, конечно, где он ещё увидит плачущего Хёнджина, который кошмарил его с первой встречи? Легче было бы, если бы он вновь хмурился и молча обещал расправы. — Тебе разве Феликс ничего не говорил? — осторожно начинает он. — Нет, он сейчас даже на сообщения редко отвечает, говорит, что после работы сил нет и смен много, — и правда, потому что Хёнджин знает, что тот прячется.  От него. И это самая колючая мысль. — Мы поругались, — рубит с плеча сразу, забивая на то, что уже показал себя уязвимым.  Перед Джисоном, которому изначально ничего показывать не хотел. А сейчас тот сидит и, словно семейный психолог, слушает его проблемы. И Хёнджину в моменте становится стыдно, потому что тот, вроде как, хочет поддержать его, а он лишь каждый раз зубы скалит. А сейчас хочет даже пожаловаться на жизнь и попросить совета. Потому что требует душа высказаться и быть услышанной. А как это сделать, когда у тебя круг общения состоит из одного человека, с которым ты в ссоре, и кошки? Никак. Поэтому Хёнджин давит внутри отвращение к себе же, решая, что поставит Джисона на планку «хороший знакомый». — Ого, — единственное, что вылетает изо рта, ставшего приоткрытым от удивления. — Вы же сладкая парочка, как так-то? — недоумевает он. — Это всё из-за подарка, — слова даются трудно, и Хёнджину приходится напрячься, чтобы сложить их воедино. — Я подарил ему набор косметики, он разозлился, наорал на меня и сказал, что самостоятельный. Мы почти неделю не разговариваем. Я скоро сдохну. Конец, — заканчивает почти сразу рассказ и утыкается головой в ладони, чуть ли не рыча от досады. — От тебя подробностей не дождёшься, — замечает Хан. — Что он конкретно сказал, когда орал на тебя?  — То, что я трачу на него постоянно деньги, думаю только о себе, не слушаю его просьбы, и то, что этим я хочу контролировать его, — Хёнджин теперь откидывается назад, запрокидывая голову. — Дело не в том, что он наорал на меня. Пусть дальше орёт, меня убивает его молчание.  — По-моему, тебя и слова его волнуют, — выгибает тот бровь. — Если бы не волновали, то ты бы решил вопрос в тот же день, а не ходил угрюмый постоянно.  — Может, и волнуют. Я не хочу, чтобы он думал, что я его «сковываю». Я, наоборот, хочу, чтобы он знал, что я рядом и готов поддержать любое его начинание или идею. А потом я слышу, что он говорит мне вот это, — альфа садится прямо и смотрит в глаза Джисону, пугая его этим. — Я уже не чувствую такую сильную обиду, но всё равно заговорить не могу с клубникой об этом. В какой-то момент я начал думать, что уже неосознанно давлю на него и действительно «запираю».  — Ну, я не думаю, что это так, — качает головой Хан. — Феликс же эмоциональный, и его эмоции проявляются сильно не только в положительном ключе. Мне кажется, что он не имеет в виду это. Просто ему сложно отпустить прошлый опыт и позволить тебе так часто тратить на него деньги. — Я знаю, ты мне ничего нового сейчас не сказал, — выдыхает. — Я не знаю, что мне делать, потому что глупо заканчивать всё из-за одной ссоры. — Ты же сам знаешь ответ, — усмиряет его взглядом бета. — Поговори с ним! Иначе ты всех клиентов своей кислой рожей распугаешь. Он же тоже переживает. Вместо того чтобы гадать, спроси у него всё сам, тем более он уже остыл и, скорее всего, открыт к разговору. Ваша игра в молчанку ни к чему хорошему вас не приведёт. Хёнджин хмурится и укладывает подбородок на руку. В голове шелестят шестеренки, и он думает, что Джисон прав. Пора бы поговорить со своей упрямой клубникой. В груди наконец-то появляется воодушевление и нарастает в геометрической прогрессии, но его останавливает работа, смена которой ещё не закончилась. — И что ты сидишь? — бьёт его полотенчиком Джисон. — Ты идиот? Что мне ещё делать? — поворачивается к нему Хёнджин, хмурясь ещё сильнее. — Как что? Иди к Феликсу и говори с ним. И пошустрее, он сейчас дома, — тот не спрашивает, откуда он это знает, потому что Джисон его перебивает. — Я тебя прикрою. Людей всё равно немного. Беги давай, я планирую пожрать бесплатно на вашей свадьбе. Хёнджин закатывает глаза, но подрывается, собирая вещи и переодеваясь в куртку. Поспешно скидывает фартук, цепляет сумку и идёт к выходу, но останавливается, когда в руки попадает ручка двери. — Спасибо, — негромко говорит он. — Бро, — добавляет и сразу же выходит, пока Джисон гордо и довольно улыбается ему вслед. Не близкий знакомый, а друг! Самый первый за последнее время, и Хёнджин надеется, что в этом статусе тот останется надолго.

🍓🍓🍓

Хёнджин торопится домой как может, даже тратится на такси и сидит, постукивая пальцами по колену. Почему-то именно в этот раз адреналин льёт через край, и ему кажется, что он упускает что-то важное, что скользит мимо пальцев, как песок, и не хочет быть пойманным в юркие ладони.  Он смотрит на улицы, которые они проезжают со стремительной скоростью (просьбы поторопиться и хмурого взгляда водителю было достаточно, чтобы понять, что ситуация срочная). Мимо глаз пролетают деревья и трасса, пока он размышляет о том, что он скажет Феликсу, когда прибудет домой. Если честно, то говорить ничего не хочется, а хочется просто подойти, сжать в объятиях, и чтобы тот сам как-нибудь всё понял. Но он не в сказке: для того, чтобы Феликс его понял, нужно раскрыть рот и объяснить всё на пальцах, потому что именно так строятся здоровые отношения. Основы коммуникации, чёрт бы их побрал.  Хёнджин вылетает из машины, даже не обращая внимания, что хлопает громко дверцей, и бежит в подъезд, нетерпеливо ожидая лифт. Когда он всё же входит в квартиру и поспешно снимает верхнюю одежду с обувью, ступая на порог их комнаты, то видит интересную картину, комментарий которой дать не может, зато чётко чувствует, как земля уходит из-под ног: Феликс в истеричном порядке складывает свои вещи в сумку, сдерживая рыдания. А когда замечает ошарашенное лицо Хёнджина, то собирает их ещё быстрее, уже не разбирая, чьи вещи оказываются внутри.  Альфа хмурится в замешательстве и подходит к нему, заглядывая через плечо на содержимое сумки: зубная щётка, некоторая одежда, расчёска и ещё что-то в этом беспорядке. Куда он собрался?  — Отстань, — буркает ему Феликс, и это явно не то слово, которое ожидал услышать Хёнджин спустя почти неделю молчания. — Ты куда? — а это явно не те слова, которые планировал сказать он. Феликс не отвечает, собирает вещи дальше и не смотрит ему в лицо, дрожащими руками складывая к себе его футболку. Хёнджин видит, что тот уже на грани слёз и закусывает губу, стараясь не издать и звука. — Куда ты? — спрашивает он вновь. — Если ты вдруг думаешь, что от перестановки слов что-то изменится, то спешу тебя разочаровать, — отвечает тот, но потом всё равно добавляет. — Я ухожу.  — Куда? — задает аналогичный вопрос Хёнджин, не понимая, куда собрался его Феликс на ночь глядя. — Куда-нибудь. К Джисону пойду, — говорит Феликс, наконец складывая вещи и собираясь уйти. — Феликс, — останавливает его за локоть альфа. — Ты же несерьезно?  — Я ухожу, — повторяет тот и опять не смотрит ему в глаза, сжимая ручки сумки. — Клубника, ты же понимаешь, что это бред. Никуда ты не уходишь, оставайся дома, — выходит тихо, но хватка становится крепче.  — Опять ты мной командуешь! Я сказал, что я ухожу — значит, я ухожу! — выкрикивает Феликс и разворачивается, пытаясь не заплакать, потому что уходить не хочет. И опять говорит неправду.  Хёнджин тяжело вздыхает и притягивает его к себе в объятия, укрывая своими руками дёргающееся тело. Ощущает, как то брыкается, сопротивляется, будто марионетка в руках искусного кукловода, изворачивается, пытаясь уйти от прикосновения.  — Отпусти меня! — задушенно бормочет Феликс, противясь и этому, потому что становится тепло, что уменьшает все его шансы на побег. Так знакомо и так приятно. — Я отпущу, когда успокоишься. А потом скажешь, хочешь ты идти или нет, — пытается спокойно объяснить Хёнджин, хотя омега наверняка слышит, как стучит под ухом чужое напуганное сердце. — Я уже решил всё, отпусти меня! — Феликс опять брыкается, дерётся, ругается и извивается, пытаясь вылезти из стальных объятий. Уже хочет сдаться, отпустить внутренние переживания и наконец-то прижаться к тёплой груди, уткнуться носом в шею и сказать много-много ласковых слов, попутно рыдая в плечо своему альфе. Но вместо этого он неожиданно для себя и для Хёнджина кусает. Кусает прямо в место, где нетронутая кожа, ждущая укуса клыков своего избранного.  Хёнджин шипит, потому что больно, но не отпускает, ощущая, как горит шея, где теперь красуется метка, поставленная в пылу ссоры и пекле момента. В груди бьётся тревога, шок, а укус пульсирует, отдаваясь по всей шее. Но не столько важны физические ощущения, как эмоциональные. Ведь его только что пометили, оставили след, который уже ничем не сотрёшь, и это, на удивление, не пугает. — Ну, теперь точно не уйдёшь, — слишком спокойно говорит Хёнджин, будто это мелочи, а не один из важных моментов в судьбе каждой пары. Феликс взрывается, когда понимает, что натворил, и уже без стеснений рыдает ему в плечо, громко всхлипывая и прижимаясь к нему. В голове рой из негативных мыслей, осуждение самого себя, бранные слова и сожаление за то, что сделал это без спроса, на эмоциях. Он ощущает ещё одну волну страшного гнева на себя и отвратительного стыда, кусающего изнутри. — Хённи, я не хотел! Прости меня, пожалуйста, Хённи, — лепечет скороговоркой Феликс, наконец-то поднимая на него свои мокрые глаза.  Хёнджин всё ещё ощущает, как жжёт кожу с теперь уже поставленным укусом, но не испытывает на этот счёт отрицательных эмоций. Да, неправильно. Да, без как такового согласия. Да, из-за ссоры. Но это сделал его омега. Его, в последнее время истеричный, омега. И он не осуждает, потому что понимает, что тот эмоционален, что ему тяжело и что так просто ничего не пройдёт, поэтому они должны справляться с этим вместе. Через разговоры, через прикосновения, через ссоры, но главное, чтобы вместе, рядом.  — Укуси меня тоже, Хёнджинн-и, — продолжает пускать хрустальные слёзы Феликс, пока тот, наконец, ласково улыбается и заправляет прядь волос за ушко. Волосы в беспорядке, под глазами залежи тёмных кругов, взгляд уставший, глаза красные и мокрые, такие жалостливые, что сердце невольно оттаивает.  — Ещё не время, Феликс. Я не буду тебя кусать только потому, что ты чувствуешь себя виноватым, — невозмутимо отвечает он, чувствуя, как в душе утихает буря. Понимает, что всё не имело смысла, когда слышит тихий всхлип и чувствует, как к груди прижимается светлая макушка. — Но так нечестно, я тебя укусил, хотя не должен был, — шмыгает тот и получает успокаивающий поцелуй в лоб.  — Ну, а кто, если не ты? — шепчет Хёнджин и садится с дрожащим комком на кровать, продолжая обнимать Феликса, только теперь к этому добавляются ещё поглаживания по спине. Феликса опять этот момент трогает, и он хнычет, вытирая слёзы и сопли об футболку Хёнджина, который к такому уже привык. — Я ощущаю себя таким плохим партнёром для тебя, — тихо признаётся Феликс, иногда прерываясь на всхлип. — Кричу, ругаюсь, пачкаю тебе футболку и не делаю всего того, что ты делаешь для меня, а в последнее время вообще веду себя как бешеная истеричка. Я не знаю, что со мной.  Хёнджин укладывается на спину, утягивая за собой омегу. Ничего не говорит пару мгновений, наслаждаясь близостью, но после всё же говорит то, что считает нужным. — Когда же ты уже поймёшь, что отношения — это бескорыстная вещь, клубника? Тебе не нужно делать что-то в ответ, потому что ты чувствуешь, что должен это сделать, — пока говорит, смотрит в белый потолок, неосознанно водя пальцами по спине Феликса. — Я хочу, чтобы ты знал, что всё, что я делаю, — это потому, что ты для меня дорог и важен, поэтому я хочу тебя радовать. И мне не нужно в ответ давать то же самое, ведь я готов отдавать тебе всё, пока чувствую, что ты любишь меня. А я это чувствую. Поэтому и делаю это. Даже если ты кричишь, даже если ругаешься и даже если пачкаешь футболку. Испачкай хоть каждую, я всё равно не буду злиться или считать тебя за это плохим партнёром.  Феликс опять шмыгает, заливаясь слезами по новой. Потому что приятно, что принимает, что любит и что говорит правильные слова, показывая ему свою драгоценность и значимость. — Мне всё равно стыдно, — отвечает омега. — Потому что мне кажется, что я только получаю в наших отношениях, хотя хочу отдавать. Потому что я тоже тебя люблю и хочу, чтобы ты чувствовал это ещё больше. — Ты цепляешься за материальные вещи и не замечаешь, что отдаёшь мне гораздо больше, чем просто подарки. Мы с тобой разные в некоторых вещах, и это неплохо, мы ещё учимся строить отношения. Твой подарок мне очень нравится, Феликс. Потому что в нём видно душу, твои старания, а главное — твою любовь. Нет ничего ценнее этого, — Хёнджин расслабляется, наконец-то понимая подлинную истину. Феликс приподнимает на него взгляд, вытирая новые слёзы, но сдерживается, желая уже обсудить всё, а не бестолково заливаться слезами. Эмоции он усмирил, а вот разум пока нет. — Но ты тоже вложил в свой подарок душу. Потому что обратил нужное количество внимания, чтобы знать, что я хочу, а значит, что ты выбирал свой подарок с умом. Это тоже ценно, Хённи, — добавляет тот. — Вот поэтому я и говорю, что мы разные. У каждого свой способ выражения любви, но нам нужно научиться понимать язык любви друг друга, чтобы сделать наши отношения крепче, клубника, — хмыкает Хёнджин.  — Нам не стоило заводиться так из-за одной ссоры, — говорит Феликс. — Но теперь это наш опыт, поэтому мы должны учесть его и впредь обсуждать всё сразу или тогда, когда оба остынем, — заключает он, потираясь щекой об альфу. — Именно так, — кивает он. — Всё ещё хочешь уйти? — приподнимает уголки губ в весёлой ухмылке. — Нет, — буркает Феликс. — Я теперь никуда не уйду, потому что у меня ответственность в виде помеченного альфы, куда я денусь? — позволяет себе слабую улыбку он, чувствуя, что от слёз начинает болеть голова.  — Правильно, никуда, — отвечает Хёнджин, проводя пальцами по мягким волосам, что словно лоскут струятся по плечам.  — Но я всё ещё не против, если ты меня укусишь, — опять добавляет и даже приоткрывает плечико, предоставляя доступ. — А мне всё ещё кажется, что это неудачный момент, — отказывается альфа, понимая, что хочет сделать это правильно. Феликс успокаивается, ложится головой ему на грудь и жмётся в нуждающемся объятии. Как бы ни было горько думать, что он просто категорически желает чувства безопасности и защиты, он всё равно прижимается к родному теплу. Старые раны всплыли наружу, но он старается унять беспокойство, опять обращаясь к тому, кто сможет помочь унять тревогу в голове. — На самом деле, я боюсь, что ты уйдёшь от меня, потому что устанешь тянуть меня. Мой характер, мои проблемы, мои финансы. Боюсь, что поймёшь, что я неровня тебе, и ты только в минус уходишь. Я ведь действительно свалился на тебя грузом. Живу у тебя дома, капризничаю, хотя мне это вообще несвойственно, ну и почти что живу за твой счёт, потому что ты зарабатываешь больше, а значит, и вкладываешь больше. Я ведь вижу, что ты устаёшь, и мне стыдно, что это из-за меня. И я не хочу, чтобы ты устал от меня и моих тараканов, — Феликс утыкается ему в шею, прямо туда, где поставлена свежая метка, которая опухла и покраснела, — Я ведь не хочу без тебя, Хённи, — добавляет совсем тихо. Хёнджин же это слышит, кладёт подбородок ему на голову, вдыхая запах клубники. Он вновь, в который раз за этот день, вздыхает, проникая холодными пальцами под кофту Феликса, и чувствует, как собираются под ней все мурашки. А кофта такая яркая-яркая, красная, насыщенная, выделяющаяся среди этого серого мрака ссоры. Прямо как сам Феликс, очень удачно зашедший к нему однажды в кофейню. Тёплый, притягательный, вежливый и улыбчивый.  — Малыш, ты же знаешь, что я не уйду. И не только из-за метки, — мягко начинает он, выныривая из кремовых пузырей своих мыслей. — Я не уйду, потому что не хочу. Потому что люблю. Сильно. И это не ты нашёл меня где-то и заставил за собой ухаживать, а я пришёл к тебе с видом маньяка, напугал, но всё равно добился своего: вступил с тобой в отношения. Поэтому я и несу ответственность за это и никуда уходить не собираюсь, потому что моё место там, где есть ты, — плавно заканчивает, но после вспоминает про ещё одну важную деталь, которую упустил. — И это не мой дом, это наш дом. Наша уютная квартирка, наша кровать, наша приставка и наша кошка.  Такое совсем обычное слово, а столько в него вложено добра и тепла, что Феликс невольно хочет опять заплакать, но не делает этого, понимая, что глаза ему потом спасибо не скажут.  — А ты больше не обижаешься? Я же накричал на тебя, хотя мне понравился подарок очень сильно, — опять поднимает на него глаза Феликс и заслуживает за это простое действие — поцелуй в красный нос. — Я твой брелок с мини-клубникой повесил на сумку, хотя ты уже, наверное, заметил. — Я не обижаюсь, клубника, хотя сначала мне было неприятно. Поэтому я и молчал столько дней. Но потом я понял, что просто не уделил достаточно внимания твоим словам про эту проблему. Подумал, что тебе просто неловко и стыдно, но не смог рассмотреть, что всё намного глубже. А когда понял, то мы уже поссорились, — Хёнджин ему улыбается, пытаясь передать, что совершенно отпустил эту ситуацию.  Феликс прячется обратно ему в шею, а потом целует в метку, начиная её вылизывать, чтобы смягчить боль влагой. Всё ещё ощущает, как противно скребётся вина за это, но фокусируется на задаче облегчить заживление. Но потом Хёнджин издаёт тихий стон, дрожа от ощущений. По телу будто разлилась волна неистового наслаждения, такая вязкая, текущая по всему организму. Ему никогда не было так приятно, как в этот момент, когда кожи коснулись губы. Словно его окунули в море удовольствия, где вместо воды бушует карамель, утягивающая к середине, где запах вкуснее, а жидкость гуще. Он будто попал в место, где сахарные реки, деревья из розовой ваты, а на них растут конфеты. Клубничные.  — Это очень приятно, — на выдохе говорит альфа, когда Феликс вопросительно приподнимается на локте. — Не знаю, как описать это ощущение, но у меня будто вся чувствительность ушла в это место и обострилась в тысячу раз.  Феликс улыбается и ещё раз его целует прямо в это место, слыша довольный хрип. — Я тоже хочу. Может, всё-таки укусишь? — просит с надеждой, потому что насчет метки уже задумывался. Не единожды. — Нет, — отчеканивает Хёнджин, и омега дует губы, ложась обратно к нему на грудь. Слушает стук успокоившегося сердца, а потом чувствует, что стало легче, руки пакостных эмоций отпустили горло, и он задышал свободно, позволяя себе чувствовать, нуждаться и быть таким, каким хочется.  — Я люблю тебя, — говорит Феликс. — И я тебя люблю, — отвечает Хёнджин. И утягивает в поцелуй, терзая ванильные губы голодными своими. Он ужасно соскучился, но даже так нуждается в том, чтобы передать этим прикосновением свою нежность и хрупкое отношение к самому Феликсу. Языком проводит по нижней, просится внутрь и довольно урчит, ласкаясь губами. Это первая серьёзная ссора, давшая понять множество факторов, на которые им стоит обратить внимание. Ведь отношения — штука сложная и не всегда понятная с первого раза, поэтому над ними нужно работать. Вместе, всеми усилиями, и выстраивать для себя свою зону комфорта, чтобы рядом был твой человек, являющийся домом. Потому что для Хёнджина дом там, где есть Феликс. А для Феликса дом там, где есть Хёнджин. И среди этого хаоса есть Джисон. Который моментально среагировал на сообщение: «Можно у тебя остаться на пару деньков?». 

🍓🍓🍓

«Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

— Маленький принц, Антуан де Сент-Экзюпери 

Тихий уголок их спальни наполнился вновь мелодичным голосом. Он струится длинной пятнистой змеёй по воздуху, заползая в каждую щель, что ещё не прониклась душевной колыбельной. Мягкий свет торшера падает на огромную кровать, парящую будто планета в бескрайней галактике, небольшой астероид, где существуют только двое. Луна игриво заглядывает к ним через полупрозрачный тюль, а ветер, будучи в эту ночь её сопровождающим, колышет его, развевая узорчатую ткань по полу.  Хёнджин уютно располагается на животе у Феликса, липнущий после ссоры намного чаще, чем обычно. Руки постоянно лезут к чужой талии, чтобы притянуть к себе, а губы не могут сдержаться, вырываясь из оков, чтобы прильнуть в томном поцелуе к молочной коже.  Сейчас же альфа до невозможности удобно лежит, щекой ощущая мягкость кожи. Изредка он слышит морской шум волн и представляет себе китов, свободно плавающих по бескрайним водным просторам. А после слышит просьбу Феликса не слушать, как у него урчит живот. Глаза медленно слипаются, всё время норовя закрыться окончательно, но интерес, вспыхнувший искрой от спички, не даёт заснуть окончательно. Но рука, что зарывается в угольные волосы и так приятно оттягивает у корней, совсем не способствует этому.  Зато способствует Феликс, в руках которого тонкая брошюрка. Его голос стихает, когда оповещает последние строчки, захлопывая книжку и зевая от усталости. День выдался тяжёлым, и на сегодня читать он больше не хочет, даже если уделил этому совсем немного времени. За сказанное напоследок Хёнджин цепляется и даже отпугивает сонную дымку.  — «Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей все свои дни. – Потому что я отдавал ей все свои дни… – повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить. –Люди забыли эту истину, – сказал Лис, – но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.» — оканчивает чтение омега, откладывая книгу на тумбочку.  — Ты меня тоже приручил, мой маленький принц, — совсем тихо и хрипло шепчет Хёнджин. — Да? Как розу или как лиса? — спрашивает тот, продолжая ласково перебирать локоны между пальцами. Хёнджин удовлетворённо мычит, пытаясь собрать мысли в единую кучу и ответить. — Думаю, как лиса. Он мне больше нравится, — всё же говорит он. Феликс улыбается, когда слышит эти слова. Становится невыносимо тепло, когда он вновь чувствует рядом тело Хёнджина, гладит его голову, а тот, такой домашний и любимый, лежит и сонно моргает, пытаясь выдавить из себя разумные вещи. — Значит, ты мой лис? — озорно уточняет Феликс. — Это значит, что я твой. А лис, свинья или медведь — уже неважно, — говорит тот и сжимает в руках его талию, утыкаясь носом в голую кожу, пахнущую клубникой. От него теперь тоже, нет-нет, да пахнет чем-то ягодным.  — Медведь? Хочешь, буду называть тебя своим медвежонком? — хмыкает он и видит, что Хёнджин хмурится.  — Ну, если хочешь, то можешь медвежонком. Хотя мне больше нравится от имени, — бормочет Хёнджин.  — Я знаю, Хённи. Но у тебя для меня целый арсенал прозвищ, а у меня для тебя только имя. Разве это не скучно? — ему в ответ пожимают плечами. — Зови меня просто своим. Этого достаточно, — шепчет тот и проваливается в дремоту. — Ты мой. Мой альфа, — говорит Феликс и потом сразу же дразнится, смотря на развалившуюся тушу на нём. — Большой и страшный, — добавляет он. — Да, я такой, — поддакивает ему, даже не понимая смысл.  Феликс хихикает и накрывает его одеялом, целуя в макушку. Хёнджин опять заработался, но всё равно провёл с ним вечером время. Потому что для Хёнджина быть вместе с Феликсом — исцеление.  Феликс укладывается сам поудобнее, пытаясь притянуть того ближе к себе, в нормальное положение, но ленится и сползает по подушкам вниз, цепляясь за своего альфу руками и ногами, чтобы после спрятаться от невидимок под одеялом и укутаться в объятиях, сразу накрывших его.  За ними беспокойно следит луна, оберегающая их покой на этот раз, не уступив в этой просьбе далёким звёздам. А где-то там, на астероиде B-612, смотрит на них маленький принц со своей драгоценной розой.