strawberry flowers

Хёнджин стоит на кухне, щёлкая подушечками пальцев по поверхности стола. Взгляд задумчивый, хмурый, опять метающий стрелы из молнии, как Зевс, а над головой будто собралась грозовая туча. Тело жаркое, словно скованное серебряными толстыми цепями, вместо стали которых находится сдержанное желание. Внутренняя сущность рычит, требует, рвётся, но он стоически терпит, не уступая ей.  Несколько часов, с самого утра, предварительно взяв выходные, они валялись в обнимку, ели прямо в постели и смотрели какое-то двенадцатисерийное аниме, в состав которого обязательно входил пляжный эпизод. Хёнджин кайфовал от близости, тянул руки ко всем мягким местам омеги, сжимал его и тискал в своих руках, прижимая так близко, как только мог, пока сам Феликс не начинал пищать и кусаться от того, что его сдавили. Конечно, он делал это больше шуточно, поворачивал недовольную моську к нему и подставлял её же для ванильных поцелуев, забираясь проворными руками под синюю толстовку, чтобы погладить торс и поёрзать на нём. Хёнджин еле сбежал от него, прячась на кухне, что хорошим укрытием не являлось (он не особо и пытался спрятаться), поэтому спустя пару минут эти же маленькие руки, наманикюренные красным лаком, оттягивали резинку его домашних клетчатых штанов, а их сообщники — глаза тщательно сканировали вид, пока мозг анализировал данные показатели. От результатов губы капризно надулись, отказываясь принимать участие в дальнейшем преступлении.  — Что такое? — весело спрашивает Хёнджин, когда видит неудовлетворённое любопытство на веснушчатом лице. — Осмотр владений, — с умным видом отвечает Феликс, вздыхая.  Хёнджин смотрит сверху вниз на нахмуренные светлые бровки, на вредную нижнюю губу, которую очень хочет покусать, на длинные ресницы, что подрагивают, и опять внутренне сдерживается. Утром у него по ощущениям начался гон, предпосылки к которому появились за пару дней до. Он постоянно лип к Феликсу, намного чаще, чем раньше, вечно сжимал в объятиях защитно, сажал к себе на колени при любом и не очень случае (Джисон старался не пялиться на старшего бариста, пока тот прямо на смене пригвоздился к своему омеге и бесился на каждого, кто смотрел на них, а конкретно на Феликса), носом утыкался на стык шеи и плеча, теряясь в головокружительном запахе клубники, и вылизывал пахучую железу.  Изначально сильного желания у него не было, лишь горячая кожа, будто при температуре, и обострённое чувство защиты, пока ноздри купались в безупречном ягодном флёре. Феликс же, проснувшийся сразу же, когда под футболку пробрались горячие широкие ладони, почувствовав их, обрадовался, но сразу же расстроился, когда выгнул спину и ничего твёрдого задницей не ощутил. В своих влажных фантазиях он уже много раз представил, когда на него накидывается его альфа в гоне, широко разводит его ноги, а потом вбивает в матрас, заставляя кричать и стонать под ним. Фантазии не оправдались, поэтому он целый день ходит и смотрит на чужую промежность сквозь штаны, вопросительно выгибая бровь. Хёнджину кажется, что ещё немного, и тот начнёт задавать вопрос: «Ну когда?», на что альфа, конечно же, рассмеётся от такой нетерпеливости и останется наедине с собственным кулаком и пожеланием хорошо провести время.  Феликс поднимает голову, кладёт подбородок ему на плечо и лезет с объятиями, продолжая дуть целовательно-кусательные губы. Хёнджин по-доброму улыбается, приобнимает его за талию, гладя через одежду по спине.  — Может, пойдём? — обвивается вокруг его руки омега и трётся носом о щеку.  — Куда? — задаётся вопросом, будто не догадывается, о чём речь, Хёнджин и получает укус в линию челюсти. — В кровать, — объясняет ему Феликс, хотя понимает, что над ним издеваются.  — Попозже? — глумливо предлагает альфа, пытаясь сдержать глупую улыбку от метнувшегося в него хмурого взгляда. — Нет, — буркает тот. — Я хочу тебя, — тихо признаётся омега, чувствуя на щеках мазок румянца.  Хёнджин на этот раз растягивает уголки губ ласково, склоняется над ним и цепляется в голые бёдра (кто-то любит ходить в одних трусах и футболке), чтобы после приподнять и посадить на стол. Он втискивается между разведённых приглашающих ног, носом ведёт причудливый узор от виска к ушку, прикусывая мочку и оттягивая её. Феромоны его омеги заполняют лёгкие, мгновенно внутри превращаясь в цветы и кружась там в изящном вальсе. Потому что Феликс нужен. Внутривенно и прямо сейчас. — Хочу тебя тоже, клубника, — губы прокладывают изученную сотни раз тропу по шее, после того как хрипло шепчут эти голодные четыре слова. Феликс вздрагивает, обвивает руки вокруг влажной шеи, утыкаясь носом в неё же, когда судорожно отвечает.  — Я так скучал по тебе, — говорит задушенно, потому что жадные поцелуи продолжают атаковать его шею, а ладони скользят вверх по бёдрам, крепко сжимая их. — Мы так давно не занимались этим, а одному больше не так приятно, — продолжает, раскрывая свой маленький секретик.  — Потому что нужно чужими руками, — отвечает ему Хёнджин, присасываясь к бледной коже, чтобы оставить совсем неяркое пятно.  Он позволяет ещё пару мгновений купаться им в полумраке кухни, губам скользить, чтобы припечатать к телу уйму полупрозрачных поцелуев, а пальцам сжать пухлую плоть ягодиц под одеждой, чтобы оставить красный отпечаток собственных ладоней. Феликс уже растекается, наконец-то получая своё. Запах шоколада становится тяжелее, насыщеннее, с примесью его собственного, из-за чего он приоткрывает рот в стоне. Клубника в шоколаде — идеальное сочетание феромонов, заставляющее его бельё намокнуть от интенсивности прикосновений к разгорячённой коже, он слышит, как дыхание Хёнджина становится чаще, как руки касаются смелее, утягивая его в то же состояние. Когда хочется сильно, горячо и долго, до изнеможения, по-животному.  Феликс думает, что они успешно продолжат на том же месте и совратят (в который раз) их кухонный стол, но сразу после этой же мысли, словно в его голову кто-то любопытный залез, его приподнимают на руки, отчего он мурлычет на ушко своему альфе. Однажды он сказал, что ему очень нравится сидеть у него на руках, поэтому Хёнджин запомнил и принял эту информацию, активно пользуясь полученными знаниями. Феликс прижимается ближе, обхватывает его талию крепко ногами, отвлекая от задачи донести его тушу до кровати сладкими поцелуями.  Когда он проваливается в мягкую перину постели, то сразу переворачивает их, залезая на Хёнджина. Он целует его в шею, губами задевая разгорячённую кожу, ластится, как непоседливый котёнок, носом потираясь о ухо. Губы исследуют территорию дальше, будто составляют карту сокровищ, которым является умопомрачительное удовольствие от близости со своим любимым человеком. И раз уж он играет сегодня роль пирата, то коварно стягивает синюю толстовку с тела, чтобы прижаться в поцелуе к кадыку. Хёнджин придушенно стонет, обхватывая его ягодицы в руках и направляя к своему паху, чтобы Феликс сделал бёдрами пару волнообразных движений, дразня его и без того разбитую от желания душу.  На щеках теплится румянец, когда Хёнджин опускает взгляд из-под ресниц на своего омегу, что одаривает поцелуями теперь его грудь. Сам он почти не двигается, лишь наблюдает и позволяет исследовать своё тело в очередной раз. Еле сдерживается, чтобы не перевернуть того и не вбить в кровать, но даёт волю делать то, что вздумается самому Феликсу.  Тот этим пользуется, жмётся ближе и кусает шею, чтобы оставить следы от зубов, совсем незаметные, но ощутимые. Пальцами вцепляется в широкие плечи, прогибается в спине, показывая пластичность, и специально виляет задницей, намекая. Хёнджин хмыкает, пока ничего не делает, хотя очень хочет. До побеления костяшек, до сухого желания, ртутью ополоснувшего горло, до голодного и наполненного дикой жаждой взгляда. Гон вступает в силу, а его трущаяся об него омега не помогает ситуации совершенно, продолжая елозить по бугорку сквозь тонкую ткань.  — Потрогай меня, — всё же хрипло просит Феликс, вылизывая собственную метку на шее.  Капелька пота спускается по изгибу, поэтому он её ловит языком и мычит. Это становится последней каплей для альфы, что просовывает два пальца в собственный рот, смазывая и вылизывая их, тёмными глазами смотрит прямо на Феликса, что позорно хочет сжать ноги и излиться прямо так, когда видит, как пухлые губы смыкаются вокруг длинных пальцев. Он тихо скулит, при виде тонкой полоски прозрачной слюны, соединяющей губы с пальцами, которые после представления проникают под ткань его уже мокрого белья и гладят сжимающееся колечко мышц. Хёнджин только гладит его, потирая круговыми движениями, а Феликс ответно выделяет больше смазки, цепляясь за его плечи сильнее и пытаясь насадиться. Внутри всё горит от переизбытка ощущений, от сдержанности, от недостатка пылающих прикосновений.  Хёнджин продолжает смотреть ониксовыми глазами, в отражении которых извивается Феликс от пальцев, массирующих влажную дырочку, но не проникающих внутрь. Щёки его пунцовые, пышущие жаром, с веснушками, что крапинками клубники, рассыпались по вожделеющему лицу. Глаза, с огромными зрачками, глядят на него, утягивают в свою карамельную пучину. Уши, красные от стыда, спрятаны за длинными светлыми волосами, струящимися по плечикам, укрытым тканью его же футболки, большой, не скрывающей живописные ключицы, украшенные такими же веснушками. А душа, горящая и трепещущая, просится наружу, чтобы слиться воедино, стать одним кусочком целого.  — Ты такой красивый, малыш, — говорит он, отчего Феликсу приходится моргнуть, чтобы разобрать смысл слов. — Такой идеальный, сидишь и ёрзаешь, заводя меня.  Щёки краснеют сильнее, а омега пихает его в плечо, прячась сразу же в нём от смущения. — Что за грязные разговоры? — тихо бормочет он, после чего всхлипывает от пальцев, давящих на вход, будто те наказывают его за возмущения. — Вставь их, Хённи, не мучай меня, — жалобно просит, но не получает ничего. — Ты такой вредный, клубника, всё тебе не нравится, — подушечки пальцев продолжают тереть влажную промежность.  — Мне понравится, если ты вставишь, — опять прогибается Феликс, пытаясь получить стимуляцию. — Не пальцы, — негромко добавляет.  Хёнджин хмыкает и проникает одним пальцем в жаждущее нутро, сразу же засасывающее его.  — Ты такой жадный, — комментирует он, когда слышит хныканья. — Тебя нужно растянуть. Феликс не отвечает, зарывается глубже в его плечо, прячась и фокусируясь на ощущениях. Одного пальца ему чертовски мало, поэтому знающий об этом Хёнджин добавляет второй, двигая ими внутри и гладя нежные стеночки, что плотно обхватывают его. В голове у омеги пусто, он словно плавает в речке из шоколадного коктейля, вязкого и густого, что утягивает его постепенно на дно. Ноздри вдыхают феромоны Хёнджина, в отголосках которых он чувствует свой клубничный, и от этого его колени неконтролируемо дрожат. Они так чертовски близки, а Хёнджин, его альфа, его мужчина, носит его метку на шее, пахнет им, а его пальцы, чертовски тонкие и длинные, играют с его дырочкой, нажимая на простату и заставляя от неожиданности вскрикнуть.  — Я так скучал по тебе, — почти мяукает Феликс и подмахивает бёдрами, пытаясь получить больше. Намного больше и сильнее. — Не хочу больше с тобой ссориться, давай не будем ругаться, а если будем, то сразу мириться будем. И заниматься потом сексом, — говорит он и захлебывается в своих словах, когда пальцев становится больше.  — Всё, что ты хочешь, клубника, — отвечает Хёнджин, целуя в мокрый висок. — Я же обещал тебе много купонов, помнишь?  — Ты обещал безлимит! — бубнит Феликс и скулит, когда пальцы выходят из него, оставляя его совершенно пустым.  Хёнджин смотрит на недовольную моську и целует его, языком лаская встречный и прося этим прощения. Феликс зарывает ладошки в чернильные волосы и притягивает к себе, приоткрывая рот шире, чтобы впустить чужой язык. В поцелуй он вкладывает весь жар, всё нетерпение, глумливое желание отдаться ему и распластаться в простынях, чтобы почувствовать, как тот в очередной раз залюбливает его тело. Он мычит в чужие губы, желая содрать с них всю одежду и прижаться друг к другу интимно, заняться настоящей любовью и слиться в пылкости момента.  Альфа сжимает его ягодицы, встречно толкаясь, чтобы Феликс почувствовал вставший член, упирающийся прямо в задницу. Тот призывно ёрзает, потираясь и надеясь на большее, но Хёнджин отрывается, снимает с него футболку, отшвыривая на пол и прижимается ртом к его груди. Засасывает один сосок внутрь, обводя чувствительную бусинку языком и заставляя омегу вскрикнуть. Кожа втягивается в жаркий рот, сосок набухает и наливается красным, выделяясь на бледной груди, когда от него с громким чпоком отрываются. Тот стал ярким, опухшим, блестящим от слюны и стоящим от возбуждения. — Обожаю, когда они такие красные, — говорит Хёнджин, потирая большим пальцем вторую бусинку, не желая оставлять без внимания её. Он смотрит, как от трения та тоже постепенно становится ярче, и жмёт жаркий поцелуй к розовому ушку, горячо шепча. — Господи, ты сводишь меня с ума. Так хочу сожрать тебя целиком и полностью.  Феликс тихо стонет, когда за сосок тянут, щипая, а потом замечает тёмный взгляд на себе и застилавшие глаза огромные зрачки. Запах от Хёнджина стал интенсивнее, в воздухе стоит густой запах возбуждения, а из штанов неприлично выпирает. Феликс не понимает, как тот ещё держится, когда даже он сам уже хочет почувствовать наполненность и жжение изнутри. — Прекрати говорить пошлости, — смущается омега, пытаясь стянуть с себя бельё, и сзади, и спереди пропитанное смазкой.  Хёнджин его не останавливает, помогает спуститься со своих бёдер, чтобы самому спустить лишнюю ткань по молочным ляжкам вниз и открыть себе вид на истекающий омежий член. С уретры течёт предсемя, грозясь капнуть на чистую простынь, а головка уже налилась кровью и порозовела. Альфа сглатывает и гипнотизирует картинку, что выглядит ужасно порнушно. Спущенные на бёдрах светлые трусы, до безобразия мокрый его омега, подрагивающий живот с маленькой родинкой у пупка, тонкие нежные руки, что пытаются удержаться за его плечи и не рухнуть от перевозбуждения. Мокро, горячо, грязно.  — Хочу, чтобы ты сел мне на лицо, — слова вылетают моментально, а сам Хёнджин принимает удобное положение, ложась на спину и подзывая Феликса к себе. — Иди сюда, малыш, я вылижу тебя дочиста.  Феликс краснеет. Такой Хёнджин, бесстыжий, говорящий грязные слова, совершенно несдержанный и болтливый, показывается ему впервые. Он сомневается на мгновение, но окончательно стаскивает бельё, ползя на четвереньках прямо к своему альфе. Как бы неловко ни было, но сидеть на лице ему нравится, и очень нравится, когда он чувствует язык в себе.  Как только он располагается над головой Хёнджина, то его сразу же притягивают к себе, зарываясь в промежность. Он глотает сухой ком, смотрит вниз, но ничего не видит, зато потом протяжно стонет, когда чувствует мокрую дорожку языка.  Хёнджин ведёт от члена до дырки, оставляя влажный след. Руки вцепляются в бёдра, притягивая ближе, а губы оставляют поцелуй под яичками, слыша в ответ плаксивый всхлип. Феликс чертовски чувствителен, и альфа это знает, поэтому пользуется. Он немного отстраняется, чтобы развести персиковые ягодицы в стороны и лицезреть перед собой сладкую дырочку, что дрожит от ощущений. Она немного растянутая, сжимается вокруг пустоты, красная и припухшая от прошлых стимуляций. Смазка выделяется сильнее, когда Феликс понимает, что его нагло рассматривают в таком интимном месте и так близко, запечатлевая глазами его обнажённость.  Без дела он не сидит, замечает выпуклость в чужих штанах, поэтому тянется к ним, понимая, в какой они сейчас находятся позе. Щёки пылают, по ощущениям, вечно, но омега стягивает всю одежду, не без помощи приподнявшего бёдра Хёнджина, конечно. Он смотрит на шлёпнувшийся об живот твёрдый член и случайно ёрзает задницей, чувствуя, как нос уткнулся прямо в дырку. Феликс хочет прощебетать что-то на этот счёт, но громко стонет, как только язык прокладывает первый широкий мазок, унося в рот вкус сладости.  Голова начинает кружиться вновь от такой провокации, но Феликс наклоняется, беря в ладошку увесистый ствол. В минетах он не профи, потому что языком обычно ублажают его, но попробовать вновь хочется. Пока он водит пальцами вверх-вниз, смотрит большими глазами на пунцовую головку, выделяющую предэякулят, и на пробу лижет, ощущая вибрацию от чужого рта в своём теле.  Хёнджин продолжает вылизывать тугое колечко, дрожащее над его языком. Мазки становятся сильнее, кончик языка давит на вход, а потом дразняще водит по ободку, отвлекая Феликса, что хочет поддаться назад и сесть на влажный язык, чтобы прокатиться на нём и довести себя до оргазма. Но вместо этого он обхватывает член крепче и берёт под головкой, смотря, как на ней появляется предэякулят. Рот тянется автоматически и слизывает капельку, отчего ягодицы сжимают крепче и оставляют на них нежный поцелуй. Феликс ответно целует головку, всё-таки решаясь взять в рот её. Осторожно посасывает, пытаясь понять свои ощущения и приноровиться к действиям. Язык продолжает кружиться вокруг, пальцы смыкаются в кольцо и помогают, пока голова опускается ниже, принимая больше.  Альфа дуреет от ощущения тёплого и влажного рта на себе. То, как Феликс пытается сделать приятное ответно без просьбы, заставляет что-то дрогнуть внутри. Какой-то новый уровень обожания и любви к своему омеге, что остался помочь с гоном, хотя Хёнджин после убеждал его побыть пару дней у Джисона. Мозг туманится окончательно, когда Феликс берёт ещё глубже и мычит. Хёнджин сжимает пухлую плоть в руках сильнее, мокро целует сжавшуюся дырочку и проникает в неё языком, поощряя громкий стон вокруг его члена ещё одним поцелуем и поглаживанием по бедру.  Феликс больше принять не может, давится, поэтому возвращается к кончику, уделяя внимание ртом только ему. Играется языком с уретрой, пока ладошкой водит по всей длине, иногда посасывая головку. Горло немного першит, но он не обращает на это внимание, больше фокусируясь на чужом истекающем и слюнявом от него же члене и тому, как его вылизывают. Разум совсем не хочет соображать, а по венам течёт жидкий ток, сплетённый из желания и потребности. Голова всё ещё кружится, когда язык скользит между мягких стенок, собирая в рот ягодную смазку, отдающую охлаждающим фрешом летнего вечера. Феликс над ним скулит и без стеснения прижимается ближе, продолжая работать рукой и прокручивать под головкой.   Язык вылизывает, а длинные пальцы ловко скользят вперёд, гладя подушечками по всей длине омежьего члена. Тот от такого дёргается, капает сильнее, пока его продолжают дразнить. Феликс тает от стимуляции с двух сторон, но не забывает доставлять удовольствие Хёнджину, вновь наклоняясь, чтобы попытаться взять глубже. От грязных и непристойных звуков, которые издаёт его рот, становится стыдно, но омега всё же продолжает втягивать щёки и всасывать. Хёнджин слышит причмокивания снизу, обхватывает сильнее Феликса спереди и ускоряет движения, вжимаясь лицом между розоватых ягодиц и пытаясь проникнуть в сладкую дырочку глубже.  Феликс чувствует, как начинает сжиматься, поэтому работает пальчиками быстрее, надеясь, что к оргазму они придут оба, ведь сам омега просто кайфовал от языка в себе и вылизываний. Хёнджин это понимает, но Феликс явно не осознаёт, как он влияет на него самого и то, что он в гоне ужасно восприимчивый. Альфа ощущает, как тот дёргается на нём, опять проезжаясь по лицу, а потом чувствует тёплую жидкость на руке. Он в последний раз кусает омегу за ягодицу, оставляя на ней круглый след от зубов и покраснение. Феликс поспешно слезает с него и выглядит расстроенным.  — Ты не кончил, — бубнит он и бросает взгляд на его промежность.  — Иди ко мне, и мы исправим это вместе, — говорит тот, усаживая к себе на колени, когда омега подползает ближе.  Феликс садится на него, и его сразу же притягивают за бёдра к себе. Он смотрит на застилающие глаза зрачки, на грудь, что вздымается от учащённого дыхания, на ноздри, раздувающиеся, чтобы вдохнуть запах клубники глубже и оставить его в лёгких, на подрагивающий в нетерпении живот, на капельку пота, соблазнительно скользнувшую по ключице и спускающуюся ниже, туда, где на разгорячённую кожу капает предэякулят, образуя тонкую нитку. Хёнджин облизывает пухлые губы, пытаясь избавить их от сухости, сажает Феликса к себе на живот, чтобы тот нежной плотью ягодиц соприкоснулся с пылающей кожей его члена. Феликса от этого пробивает насквозь возбуждением, и он легонько трётся об него, позволяя протянуть руки и сжать его зад.  — Ты можешь отдохнуть, — даёт выбор альфа, не до конца втягиваясь в своё состояние.  — Я пока не устал, — хрипло отвечает Феликс, приближаясь лицом к его лицу.  — Если потом не смогу оторваться — бей меня, — говорит напоследок, а после сокращает минимальное расстояние, вцепляясь в губы жадным поцелуем.  Феликс сладко мычит, открывает рот и сплетается языками, обхватывая его шею руками. Он целуется сам напористо, вплетает пальчики в отросшие волосы и продолжает тереться, чувствуя, как меж ягодиц скользит влажная головка. Та размазывает по ним предсемя, а после утыкается в дырочку, надавливая. Феликс на краю сознания понимает, что им нужны презервативы, ведь Хёнджин точно не хочет об этом сейчас заботиться, желая, скорее всего, в точности наоборот: наполнить его и дать узел. Он нехотя отрывается от таких же, как и у него, припухших губ, слизывая прозрачную слюну с подбородка альфы.  — Презервативы, Хённи, — напоминает тот и сам тянется за ними, открывая тумбочку.  Раскатывает защиту по возбуждённой плоти, трётся ещё немного, смазывая член собственной смазкой, а потом хочет лечь на спину, когда его останавливают руки, притягивающие его бёдра ближе.  — Хочу тебя вот так. Можно? — Феликс тает от почти что щенячьего взгляда и кивает.  — Только помогай мне рулить, — альфа сразу же соглашается, меняясь в выражении. Феликс уверен, что если бы у того был хвост, то он бы лупил им кровать от радости.  Хёнджин помогает ему расположиться, придерживая, пока омега тянет ручку к его члену, направляя к своему входу, чтобы после осторожно сесть. Он чувствует, как в него скользит медленно длина, растягивает узкие стенки. Они уже пробовали такую позу, но именно сейчас, когда Хёнджин в гоне, смотрит жадно и голодно, неотрывно глядя, как подгибаются ноги Феликса, не держа на них хозяина, как брови взлетают к переносице, образуя крышу домика, как приоткрывается рот в немом стоне и как слышится хлопок от соприкосновения кожа к коже, когда тот насаживается до конца, всё ощущается совсем иначе. Феликс сразу тянется к нему в объятия, сцепляя руки за его шеей и носом утыкаясь в неё же. Крупно дрожит от ощущения того, что принял так глубоко, а потом от того, что это кажется слишком. После долгого перерыва создаётся впечатление, будто они открыли новую главу книги, страницы которой давно перепачканы вязкими каплями, потому что всё происходит на интуитивном уровне. Тела, что давно изучены вдоль и поперёк, открывают в себе новые границы, которые ещё ждут своего картографирования. Феликс прикрывает глаза, делает одно неуверенное движение бёдрами, будто по-новой ищет лучший угол, как будет приятнее. Хёнджин ему помогает, направляет сам, приподнимая бёдра, чтобы дать ответный толчок.  — Помедленнее, — хнычет Феликс, изнутри сжимаясь.  — Прости, малыш, — гладит его по талии альфа, скатываясь по подушкам, чтобы предоставить Феликсу возможность самому регулировать темп.  Тот ею пользуется, опирается руками на его живот и делает ещё одно несмелое движение, больше ёрзая туда-сюда. Хёнджин им бесстыдно любуется, разглядывая даже прикушенную в порыве губу и пытаясь урвать хотя бы один взгляд из опущенных глаз, скрытых длинными ресницами, оставляющими тень. Он нежно обхватывает омегу за талию, большими пальцами гладя бледную кожу на животе, скользит вниз по бёдрам, кончиками подушечек пересчитывая неяркие крошечные веснушки, разбросанные волшебной пыльцой от лилий на безупречном полотне. Феликс двигает ногами ещё раз, начиная медленно покачиваться. Устанавливает тягучий, неспешный ритм, наконец-то поднимая потемневший взгляд на Хёнджина, который в своей голове делает снимок этого момента.  — Такой красивый, — хрипло шепчет, продолжая смотреть снизу вверх на окутанное синей тьмой тело.  Феликс прикрывает глаза вновь, руками тянется к плечам, находя точку опоры в них, и продолжает томные покачивания, чувствуя, как головка проезжается по простате. Он спускает с губ тихий вздох, меняет направление и двигается быстрее, начиная ощущать внутри накапливающееся удовольствие. Хёнджин кайфует от чувства плотно обхватывающих стенок и поднимает руки к лопаткам, надавливая на них, чтобы прижать к расцелованным губам ещё одно долгое прикосновение. Подстраивается под заданный Феликсом ритм, целует тягуче медленно, будто по губам размазывает мёд, сразу же слизывая его языком. Омега мычит, отрывается с громким звуком, усаживаясь обратно прямо, чтобы качнуться сильнее и остаться в таком положении, пока головка приятно надавливает на сладкую точку, кружа сознание в вихре.  Хёнджин не может оторвать взгляда от него: руками всё ещё гладит бёдра и талию, приподнимаясь, чтобы осыпать вздымающуюся грудь поцелуями. Попадает по ключицам, ведь Феликс продолжает двигаться, почти беззвучно постанывая, кусает линию челюсти, после прокладывая от неё влажными поцелуями дорожку к груди. Губы захватывают один сосок, несильно посасывая и сразу же отпуская, чтобы потом прижать к ним томный поцелуй. Бусинка твердеет под мокрым языком, когда же вторая оказывается в плену двух пальцев. Феликс покачивается, опуская вниз взгляд и прекрасно зная, что альфе нравится именно эта часть его тела. Он зарывает пальцы в волосы, прижимая к себе ближе, чувствуя себя наиболее любимым и желанным прямо сейчас. Член бьётся слишком приятно об простату и заполняет пустоту, поэтому Феликс хнычет, вжимаясь бёдрами ближе.  Альфа продолжает одаривать его благоговейными поцелуями, параллельно шепча глуповатые комплименты, в этот момент идеально подходящие. Их тела, потные и липкие, двигаются в одном медленном и протяжном темпе, связанные вязким желанием, что взрывается в этот день кинутым в воздух букетом из красных лилий, вместо пыльцы которых — стружка шоколада. 

🍓🍓🍓

Феликс потерял счёт времени, количество того, сколько раз он кончил и сколько раз они занимались сексом. Хёнджин, что в обычном состоянии инициативы не проявлял, заставляя брать омегу на себя бразды правления, в гон оказался в сотню раз ненасытнее. Как и в его течку, тот не брезговал пользоваться языком, вновь вылизав его несколько раз дочиста, оставляя на постели разрушенным, дрожащим месивом. Конечно, перерывы у них были: Феликс безнадежно пытался накормить и себя, и альфу, не понимая, что для того он и является самым желанным блюдом. Когда гон вошёл в полную силу, то Феликс увидел перед собой огромного щенка, что лип к нему и тёрся, постоянно вылизывая пахучую железу и всю шею.  А ещё для самого омеги были две самые смущающие вещи, которые он заметил у Хёнджина в таком состоянии: первое — желание оставаться всегда внутри, даже когда они изнеможенные спят пару часов, даже когда просто лежат в перерывах и тихо болтают, если у Хёнджина хватает на осмысление слов сил. Второе — это то, что Феликсу самому приходится следить за наличием защиты, что обычно делает сам альфа. Когда тот в порыве эмоций впервые за всё время почти прорычал (Феликса покрыло мурашками от нечеловеческого звука) об их общих щенках, то у омеги неприлично засосало под ложечкой и пошла дрожь по телу, а лицо спряталось от смущения в плече. О том, что тот мечтал о детях, он в курсе, но явно не ожидал, что это будет сказано в пылу момента и таким хриплым, звериным голосом. А самое страшное — то, что ему это понравилось, и после этого он позорно кончил.  Сейчас же Феликса вновь вбивают в матрас, перед этим предварительно уложив на живот. Хёнджин теперь самостоятельно контролирует темп, вжимаясь быстро и размашисто. Феликс под ним разрушено стонет, до этого ласково зацелованный и от этого донельзя разнеженный. Его тело податливое, уставшее и жутко мягкое настолько, что последние разы Хёнджин больше трогает его, сжимая в руках, чем двигается. У самого Феликса перед глазами давно звёзды, учитывая, что все его мечты и желания насчёт гона со своим альфой полностью оправдались и даже превзошли ожидания. Он чувствует удовольствие и сытость, что явно не чувствует всё ещё вбивающийся в него Хёнджин. У Феликса разъезжаются дрожащие ноги, но его поправляют и ведут ладонью по спине, поглаживая, после чего на затылке оставляют нежный поцелуй. — Прости, малыш, — в сотый раз извиняется Хёнджин между просветами в сознании. — Сильно устал? Хочешь отдохнуть сейчас? — предлагает тот, хотя омега знает, что ему это даётся тяжело.  Феликс лишь отрицательно качает головой, уткнувшись в подушку лицом, и покачивает бёдрами навстречу, самостоятельно насаживаясь. Хёнджин замедляется в движениях, теперь двигаясь плавнее, пока руки продолжают гладить измученное тело. Ладонь обвивает талию, гладит живот и возвращается на лопатки, растирая кожу. Феликс мысленно ставит пометку в голове: после всего попросить Хёнджина устроить ему день спа и массажа, чтобы погонять его и напыщенно фырчать.  Хёнджин же продолжает двигаться неспешно, смотря сверху вниз, как его член исчезает в теле омеги. Он входит до конца, останавливается и разглядывает стык между двумя соединёнными телами. Феликс дрожит от того, что тот не двигается, а просто остаётся внутри, дразня его и не подводя к оргазму. Он уже хочет двинуться, но его останавливают руки, что разводят ягодицы и открывают себе вид на развратную картину: припухшая и красная дырочка сжимается вокруг его члена. Феликс густо краснеет и пихает его пяткой, чтобы перестал разглядывать, потому что это неловко даже для него — ходячего сборника кинков. Ещё из одной особенности в поведении Хёнджина в гоне он выделяет, что тот ведёт себя более развращённо и открыто: говорит пошлости и их же вытворяет. Показывая эту сторону, он уже обрекает себя на то, что Феликс заставит его в обычном состоянии вести себя также или не сдерживаться, если тот действительно это делает. Омеге слишком нравится эта сторона: животная, ненасытная и жаждущая. Его одного.  Когда Хёнджин возобновляет толчки — теперь глубокие и чувственные, — то наваливается на него всем телом, придавливая к кровати. Грудью он прижимается к потной спине, а руку кладёт на живот, притягивая к себе ближе, бёдра к бёдрам. Феликс закатывает глаза, хватаясь за чужую ягодицу и пытаясь приблизить к себе ещё больше. Спина прогибается, а губы выпускают громкий стон, когда кончик члена утыкается в матку, войдя так глубоко. Феликс дышит только их феромонами, накопившимися за столько дней, и ощущает головокружение, потому что Хёнджин до одури сильно пахнет им. Пахнет клубникой, впитывая в себя его аромат, потому что носит его метку.  Толчки всё такие же мучительно медленные, берущие его со вкусом, с жаждой, с голодом и истомой, разливающейся между их телами. Хёнджин млеет от ягодного запаха, от своего омеги, что стонет под ним и прогибается, прося ещё и больше. Он утыкается в пахучую железу, чувствуя, как клыки становятся больше, но сдерживается, только целуя заветное местечко. Другое местечко он находит с точностью и врезается в него, заставляя сжаться на себе мягкие стенки.  Феликс всё больше и больше ощущает жгучее и нарастающее желание в животе, когда понимает, что скоро кончит и отрубится. Он пытается вдохнуть свежий воздух, хотя дышать нечем, кроме их феромонов, и он вдыхает их глубже. Запах оседает в лёгких, толчки заставляют извиваться, губы целуют стык шеи и плеча, кружа ему голову раз за разом. Влажные от пота волосы прилипают длинными прядями к плечам и спине, мешая, а Хёнджин зарывается в него всё глубже, будто хочет слиться в один организм.  — Укуси меня, — сорванным голосом просит, когда пахнущий им его альфа вызывает в нём опять огненный ток по венам. — Укуси меня, Хённи, — просит ещё раз.  Его просьбу игнорируют, лишь тяжело дыша на ухо и ускоряя темп, бёдра трутся об его, кожа соприкасается с громкими хлопками, заглушая тишину дня.  — Укуси меня! — получается громче, член внутри после этого вбивается сильнее, быстрее.  А потом Феликсу кажется, что он точно потеряет сознание, когда острые клыки пронзают кожу и ставят ему метку. Становится больно, действительно больно, но он вздрагивает и кончает, пачкая в очередной раз постельное бельё. Укус начинает пульсировать, но он чувствует то тонкое, что чувствовал Хёнджин: словно красная нить обвивает их двоих, укутывая два тела в ленту и завязывая бантик.  «Связаны». — одна мысль, пролетевшая у двоих одновременно.  Хёнджин сразу же после этого зализывает рану, языком собирая капельки крови. Феликс морщится, но чувствует себя счастливее всех: он не один, в прекрасных и здоровых отношениях, с лучшим альфой на свете, подарившем ему то, о чём он мечтал долгое время — покой и уверенность. То, что казалось далёким будущим, стало обыденной реальностью, укоренившейся в его привычном ритме жизни.  Феликс двигает бёдрами, давая знак тому двигаться, потому что он не кончил. Хёнджин медленно продолжает, пытаясь не терзать разнеженное тело. А потом Феликс слышит жалостливый скулёж и даже поворачивается через плечо к нему. — Что такое? — сипло спрашивает. Такой звук от Хёнджина тоже новинка.  — Можно узел? — скулёж продолжается, и в него тычется мокрый язык, вылизывая ему всю шею. — Пожалуйста. Давай узел. Я буду осторожно, — говорит Хёнджин, всё ещё вдавливаясь в тёплое нутро.  Феликс молчит и размышляет. Узел он не пробовал, поэтому и не знает, что его ожидает и с чем это можно сравнить. Но жалостливый и продолжительный скулёж подталкивает его аккуратно кивнуть.  — Спасибо, малыш, — шепчет тот и целует его за ушком. — Я люблю тебя, мой омега.  После этих слов его сжимают в объятиях, неспешно толкаясь, пока Феликс не чувствует незнакомое расширение. Узел заполняет его сразу же после того, как Хёнджин кончает в презерватив. Он дышит сквозь зубы, когда его изнутри распирает набухший узел, заставляя испытать боль с непривычки. Не самое приятное, но и не такое уж болючее.  Он чувствует, как расширяются и без того чувствительные стеночки, пытаясь принять в себя узел полностью. Хёнджин входит до конца, и Феликс хнычет, когда опускает взгляд вниз и видит, что живот натянулся. Хёнджин тяжело дышит ему на ухо и целует в новоиспечённую метку, обхватывая его одной рукой поперёк и укладываясь с ним набок.  Феликс всё ещё пытается привыкнуть к такой заполненности, которую не испытывал никогда, поэтому откидывает голову альфе на плечо, ища утешения. Тот медленно гладит живот, бёдра, скользит по талии и целует шею.  — Прости, малыш, — очередное сказанное слово. — Сильно больно? Как себя чувствуешь? — уточняет Хёнджин, шепча ему.  — Так, будто в меня засунули ракету, — язвит Феликс, вцепляясь в обнимающую его руку.  — Прости, прости, клубника, — повторяется. — Ты такой молодец, мой омега, такой хороший и добрый, — хвалит его Хёнджин, когда же Феликс от этого самодовольно приподнимает уголок губ.  — Продолжай меня хвалить, но только тихо: я буду спать, — бубнит ему омега, укладываясь поудобнее, насколько это возможно вообще в таком положении.  — Уверен, что заснёшь? — спрашивает тот. — Если не двигаться, то нормально, вроде не особо чувствуется дискомфорт. Поэтому я не буду двигаться, — объясняет Феликс. — И ты тоже не двигайся.  Хёнджин кивает, возобновляя комплименты и продолжая гладить измученное им же тельце. Феликс закрывает глаза, оставаясь в его объятиях. Ужасно красивый и ужасно сломленный.

🍓🍓🍓

Следующим утром Феликс просыпается опять первым, одним глазом поглядывая на время на электронных часах. Он их купил, когда они с Хёнджином гуляли по людной улице и зашли в какой-то магазинчик, пестрящий яркостью и котами. Феликс тогда не сдержался, обошёл десять раз весь магазин и выбрал им часы в виде недовольного чёрного кота. Тогда же он и нацепил на Хёнджина кошачьи ушки, заставляя сделать милую позу лапками вверх, чтобы сфоткать и поставить себе на обои. Выглядело комично, учитывая, что лицо у того было не особо довольным, зато поза — провокационной.  Феликс отрывается от мыслей о часах, всё-таки подмечая, что время перевалило за двенадцать. Он шевелится, ощущая, что его крепко сжимают руки, полностью укутывая в стальных объятиях. Снизу он чувствует, что тот опять уснул, не выходя из него, зато у Хёнджина спал узел. Феликс кряхтит, потому что хочет соскользнуть с него и принять скорее душ, но его прижимают только крепче, не отпуская. Он тяжело вздыхает, кладёт руку на обнимающую его, думает пару мгновений, но приподнимает к своему рту и кусает. Хёнджин моментально вздрагивает и продирает глаза, чувствуя, что в руку вцепилось что-то островатое. И явно недовольное.  Хёнджин со сна не понимает, что происходит, зато чувствует, как у него болит спина, отбивая пульсацией по всему телу. Руку он не выдирает: она всё ещё в руках хмурого Феликса, ожидающего, пока тот опомнится. Мыслительный процесс происходит слишком медленно, и он всё-таки спрашивает:  — Клубника, ты почему кусаешься? — голос хриплый, а горло першит, раздражённое всеми теми нечеловеческими звуками, что он издавал ранее.  — Ты меня тоже покусал, взгляни на мой зад, Хёнджин, — возмущённо говорит. — И выйди, — уже добавляет тише.  Хёнджин опускает глаза вниз, округляя их при виде красноватых ягодиц, а потом зацепляясь за все белёсые укусы, продолжающиеся на бёдрах. Он моментально выходит из тела омеги, чувствуя, как сердце падает в желудок, заставляя его чуть ли не вывернуться. В голове у него спутанный клубок вопросов: он был груб? Феликс недовольный, потому что Хёнджин его замучил? Тот сейчас злится? Он обижен?  С такими мыслями альфа садится на кровати, рассматривая всего Феликса, который еле сдерживает улыбку. Он подползает обратно к омеге, утыкаясь носом в его шею, подмечая, что тот пахнет немного иначе. Он вспоминает свой гон, то, как себя вёл, чувствуя смущение за своё поведение. И опять Феликс проводит параллель с провинившимся щенком, когда тот тычется виновато ему в щёку, обнимая за талию.  — Прости, клубника, — тихо бормочет Хёнджин. — Я был груб? Тебе очень больно?  — Да, Хёнджин, я чувствую, что скоро умру, — трагично вздыхает Феликс, но добавляет с улыбкой: — Прекрати извиняться. Ты вёл себя как собака и всего меня зализал, а извиняешься так, будто сломал мне всю жизнь и заодно позвоночник.  Хёнджин на этих словах светлеет моментально, оставляя на плечике омеги нежный поцелуй, он уже хочет уточнить, всё ли в порядке, но его перебивают.  — Но ты сильно не радуйся, — оповещает его Феликс. — Одевайся и шуруй в аптеку, глупый альфа.  — Что купить? — обеспокоенно спрашивает тот, пытаясь найти все видимые раны, ссадины и другие повреждения.  — Мазь, — слышится удручённо. — Для чего — догадайся сам.  Хёнджин кивает и опять садится на кровати, ладонью взъерошивая свои волосы. Он тянет руку к ягодицам омеги, осторожно раскрывая, чтобы посмотреть на масштаб катастрофы. Вход покраснел и опух, став приоткрытым. Он слышит возмущённое сопение, а потом чувствует шлепок по руке.  — Я сказал «догадайся», а не «посмотри»! — Феликс звучит смущённо, прячась от него в одеяле.  Хёнджин вновь поспешно просит прощения, слезая с кровати, чтобы натянуть первые попавшиеся вещи. Он торопится, промахивается в дырке для ноги в джинсах, выводя пируэты, в попытке не свалиться на пол. Феликс подглядывает за ним из-под одеяла, словно кот, что бросится на свою добычу.  И только Хёнджин надевает на себя тёмно-синюю кофту, Феликс вылезает из своего укрытия, садясь на подогнутые под себя ноги. Он ласково улыбается, когда видит, что Хёнджин ещё совсем сонный, с взъерошенными волосами, гнездом уложенными на голове, с кофтой, надетой задом наперёд, и разными носками. Но главное — это взгляд. Обеспокоенный, бегающий по комнате в поиске всего необходимого и любящий. Он так переживал за него до этого, а сейчас — тем более, когда его с утра пораньше разбудили и отправили в аптеку. Феликс отчётливо слышит, как у Хёнджина в голове роется клубок тревожных мыслей. — Иди ко мне, — говорит осипло Феликс, когда видит, что тот уже на низком старте, чтобы сорваться в ближайшую аптеку.  Хотя вид у него такой, будто тот готов и до больницы добежать. Или принести её к омеге. Или вызывать досрочно врача. Или сразу вертолёт с медицинским персоналом из Швейцарии.  Хёнджин, как провинившийся щеночек (Феликс не устанет сравнивать его с ним), подходит ближе. Он смотрит на Феликса слишком беспокойно, пока тот высовывает личико из одеяла.  — Сначала поцелуй меня, а потом иди, — просит он. — А потом придёшь и ещё раз меня поцелуешь, — уже командует.  Хёнджин понуро кивает, чмокая сначала лицо, купающееся в свете солнышка. Он целует каждую веснушку, даже на кончике носа, пока его не притягивают за щёки к губам. Теперь его целует Феликс, нежно сминая губы и гладя по щеке. Хёнджин удовлетворённо мычит, с упоением отвечая. Чувствует вселенскую любовь к омеге, что отрывается от него и потирается кончиком носа об его нос.  — Хватит переживать, мой медвежонок, — на обращение Хёнджин хмурит брови. — Мне всё понравилось, — говорит Феликс. — Я не медвежонок, вишенка, — теперь Феликс недовольно тыкает его в бок. — Просто переживаю за тебя, подожди чуть-чуть, я быстренько сбегаю и приду целовать тебя.  — Беги скорее, пока мой зад не отвалился, — советует Феликс.  Хёнджин чмокает его в нос, отстраняясь, чтобы уже сходить за мазью, но одеяло с плеча Феликса соблазнительно скользит вниз, обнажая плечо. Ему в глаза сразу бросается яркая, новая метка. Он укусил Феликса. Глаза расширяются мгновенно, пока сам Феликс нежно улыбается. — Это не…? — уточняет Хёнджин. — Я сам попросил, — гордо хвалится Феликс, тыкая в свою метку.  Хёнджин успокаивается, смотря на счастливого Феликса. Тот довольно выглядит, всё ещё указывая на метку. Поэтому и Хёнджин целует туда, куда указывают. Прижимает губы к пока незажившей ранке, слыша удивлённый вздох. Феликс ощущает, как становится приятно. Так интимно-интимно, словно в этом поцелуе только они одни. Дрожь идёт по коже, и он немного краснеет щеками от того, как всё сжалось до одного поцелуя. Они едины.  — Иди уже, — бубнит Феликс, пряча метку от альфы.  Тот теперь тоже улыбается, отстраняется и выходит в коридор, чувствуя, как быстро бьётся сердце от будоражащих чувств. Он так любит. Сильно-сильно. До бескрайнего океана эмоций, до распухших от поцелуев губ, до стойкого ощущения клубники на своей коже.  И лишь тогда, когда Хёнджин выходит из подъезда, то понимает, что забыл кое-что важное. Снять презерватив.