Неудобный студент

***

      Кабинет Анаксагора, обычно наполненный постоянным шумом, исходящим от одного нелепого альфы, сегодня застыл в неестественном оцепенении. Воздух здесь стал густым и вязким, словно пропитанным свинцовой пылью, затрудняющей дыхание. Даже солнечный свет, пробивавшийся сквозь витражные окна с символами, о которых знал, дай бог, сам Анакса и Дань Хэн, казался приглушенным, словно стыдясь освещать это пространство.       Анаксагор сидел за своим массивным дубовым столом, покрытым глубокими царапинами от бесчисленных экспериментов. Его поза была неестественно неподвижной - локти впились в разложенные чертежи, пальцы в черных кожаных перчатках сжались так, что материал натянулся на костяшках. Взгляд, обычно такой пронзительный, что студенты говорили будто он видит их насквозь, теперь бесцельно скользил по стене, где солнечный луч медленно полз по трещинам в штукатурке, обнажая слои истории университета.       Он узнавал эту тишину. Она была его старым знакомым - в пустых университетских коридорах поздними вечерами, когда длинные тени от газовых рожков превращали проходы в лабиринты из света и тьмы; в лаборатории за полночь, где только бульканье реактивов в ретортах нарушало безмолвие; в своей просторной квартире с высокими потолками, где даже скрип старых дубовых половиц под ногами звучал как дерзкое вторжение в его уединение.       Но нынешняя тишина.. Она резала. Не просто беспокоила - буквально рассекала его сознание, как скальпель. Каждый удар часов на стене отдавался в висках пульсирующей болью, каждый случайный скрип звучал как крик в этой гнетущей тишине.       Он ловил себя на том, что его тело напряжено в ожидании. Ждет, когда тяжелая дубовая дверь с резными символами распахнется с привычным протестующим скрипом, и в кабинет ворвется этот..       Этот невыносимый, бестолковый, жизнерадостный идиот.       С его вечно растрепанными белыми волосами, выбивающимися из нормальной причёски, словно серебристые языки пламени. С той глупой, слишком широкой улыбкой, которая казалась неуместной в этих мрачных стенах, пропитанных пылью веков. С чашкой кофе, который он вечно переваривал до состояния прогорклой горечи, но все равно приносил с гордым видом. С очередной бессмысленной, но удивительно живой идеей, которую выпаливал, даже не дождавшись конца вопроса, перебивая с горящими глазами.       Но дверь оставалась неподвижной. Ни скрипа, ни стука, ни этого взрыва жизни, который врывался вместе с ним.

***

      Фаенон запрокинул голову и заливисто рассмеялся, солнечные лучи играли на его белоснежных ресницах, превращая их в серебристые нити. Он сидел на старинной каменной скамье, покрытой мхом и выщербленной временем, окруженный студентами. Своими друзьями. Его пальцы нервно теребили край рубашки - привычный жест, который он делал, когда пытался скрыть волнение.       — Нет, ты серьезно?! — Мидей довольно сильно похлопал Фаенона по плечу своей ладонью, из-за чего тот даже дёрнулся от неожиданности. Золотистые глаза искрились весельем, а на лице играла улыбка. Явно забавляется этой историей. — И он реально так сказал?       — "От тебя останется один лишь пепел", — передразнил Фаенон, нарочито понижая голос до ледяного бархатного тембра и изображая характерное ледяное выражение лица Анаксагора. Его губы дрожали, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть за показной легкостью, а пальцы сжались вокруг кружки так, что костяшки побелели. Не хватает только убить ещё и свою кружку к чертям. Психику здоровую угробил сам себе, поверив в шансы и возможность, теперь другие дорогие вещи уничтожаем. Прекрасно, Фаенон, продолжай в том же духе.       Кастория, бета, слабо фыркнула, глядя на то, как её друг передразнивает их профессора. Ну, может он переборщил. А может и оба переборщили.       — Достаточно драматично. Как в тех дешевых романах, что продают у рыночных ворот за медяки. Вы бы видели, как торговцы закатывают глаза, когда студенты просят "что-нибудь о запретной любви"..       — О, да наш профессор вообще мастер драмы, — Фаенон глянул на кружку чая, которую держал, но заметил, что рука слегка дрожала. Чай был уже холодным, но он все равно сделал глоток, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Ладно, хватит о нем. Слишком много чести. Так там твой проект, Мидей? Ты же вчера говорил о проблемах с катализатором..       Анаксагор знал. Он видел, как Фаенон теперь проводит время с ними. Видел, как они уходят вместе после пар, как Мидей непринужденно кладет мощную руку ему на шею, пальцы запутываются в белоснежных прядях. Видел, как Кастория смеется над его шутками, прикрывая свой рот. Видел, как Фаенон.. Улыбается им. Так же открыто, так же искренне, так же тепло, как раньше улыбался ему, с той лишь разницей, что теперь в его глазах не было того особого блеска, который появлялся только когда он смотрел на..       И это горело. Горело где-то под ребрами, острое и невыносимое, как раскалённый клинок, вонзённый прямо в солнечное сплетение и медленно поворачивающийся там, с каждым их смехом, с каждым случайным прикосновением.

***

      — Анаксагор.       Голос заставил его вздрогнуть, хотя он узнал бы этот мягкий, но настойчивый тембр из тысячи. В дверях стоял Сандей, преподаватель астрономии, держа в руках две керамические кружки с изображением лекарственных трав. Глаза, обычно такие спокойные, иногда кажущиеся апатичными, сейчас выражали беспокойство.       — Не сейчас, простите, профессор Сандэй, — пробормотал он, возвращая свой взгляд к бумагам, которые уже пятый час лежали перед ним нетронутыми, чернила на пергаменте давно высохли.       — Именно сейчас, — Сандей шагнул вперед с той решимостью, которая заставляла студентов трепетать на его занятиях, и поставил перед ним чашку. Аромат ромашки с медом заполнил пространство между ними, слишком сладкий, слишком назойливый, слишком приятный. — Ты выглядишь ужасно. У тебя синяки под глазами, будто ты не спал неделями, а эти перчатки... — он кивнул на его руки, — ты их не снимал уже неделю, если не больше. Они начинают пахнуть, если ты не заметил.       — Спасибо за столь лестное описание, я знаю, — его голос звучал хрипло, будто он не использовал его несколько дней, горло сковало невидимыми тисками.       — Фаенон..       — Нет.       Сандей вздохнул и опустился в кресло напротив, обхватив свою кружку длинными пальцами, покрытыми мелкими шрамами. Обычно мужчина отмахивался, говоря, что просто связано как-то с прошлым, но каким именно - уже не отвечал. Его ногти, обычно такие ухоженные, сейчас были обгрызены - верный признак беспокойства.       — Он почти постоянно спрашивает о тебе.       Анаксагор резко поднял голову, его пальцы вцепились в край стола так, что суставы побелели даже сквозь кожу, а старый дуб слегка заскрипел под давлением.       — Врёшь.       — Каждый день, — Сандей не отводил взгляда, его глаза были полны той настойчивости, которая заставляла даже самых строптивых студентов слушаться его на занятиях. - "Как он? Не перегружает себя? Не пьет снова эту зелёную дрянь?" Вчера даже принес мне новый рецепт успокоительного - без алкалоидов, без привыкания.. — он сделал паузу, его пальцы слегка постукивали по кружке. — Он перерыл половину библиотеки, чтобы найти альтернативу твоему.. Зелью. Успокоительному. Или как ты там его называешь ещё? Провёл три ночи в архивах. Мидей говорил, что нашёл его спящим среди книг сложенных стопками.       Кровь стучала в висках так громко, что он едва слышал его слова. В груди что-то сжалось, болезненно и невыносимо, как будто кто-то сжал его сердце в кулаке и не собирался отпускать.       — Зачем ты мне это говоришь? — голос Анаксагора прозвучал чужим, сдавленным, будто прошёл через мелкое сито.       — Потому что ты страдаешь. И он тоже. И это.. Это невыносимо смотреть, как двое умнейших людей, которых я знаю, упорно губят себя из-за.. - он запнулся, подбирая слова, - из-за того, что слишком горды, чтобы признать очевидное.       Анаксагор резко встал, опрокидывая чашку. Горячая жидкость растеклась по бумагам, пропитывая пергамент, оставляя коричневые разводы на тщательно выведенных формулах, растворяя чернила в причудливых узорах, но ему было все равно. Его дыхание стало частым и поверхностным, как у загнанного зверя.       — Уйди.       — Анаксагор..       — УЙДИ!       Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив его одного. С мокрыми чертежами, которые теперь были безнадежно испорчены, чернила расплывались, как его мысли. С пустотой в груди, которая внезапно заполнилась чем-то острым и колючим, как разбитое стекло. С губами, которые помнили..       Он схватил флакон из ящика стола - тот самый, с зеленоватой жидкостью, которая мерцала в полумраке как болотный огонек - и выпил залпом, не дав себе времени передумать. Горечь разлилась по горлу, обжигая, как признание, а затем.. Затем пришел туман. Тяжелый, густой, затягивающий сознание как болото, медленно, но неотвратимо.       Тишина.       Наконец-то.

***

      Анаксагор шел по главному коридору университета, его шаги гулко отражались от высоких сводов, смешиваясь с эхом других преподавателей и студентов. Внезапно он услышал смех - звонкий, беззаботный, слишком знакомый, как мелодия из забытого сна.       Фаенон. Мидей. Кастория.       Они стояли у высокого стрельчатого окна, через которое лился солнечный свет, превращая пыль в воздухе в золотые нити. Мидей что-то шепнул Фаенону на ухо, наклонившись так близко, что его губы почти касались белоснежных волос, а горячее дыхание должно было обжигать кожу. И Фаенон.. Рассмеялся. Звонко, искренне, запрокинув голову так, что свет играл на линии его горла, подчеркивая биение пульса в яремной впадине.       Так он раньше смеялся с ним.       Анаксагор резко свернул в соседний коридор, его руки дрожали, а в глазах стояла странная влага, которую он яростно смахивал тыльной стороной перчатки, оставляя на коже едва заметный влажный след.       Он ненавидел это. Ненавидел себя за то, что не мог просто.. Вычеркнуть. Ненавидел Фаенона за то, что..       .. Что тот, казалось, уже вычеркнул его самого.