9. Угасающая личность.
11 июня 2025 г., 17:48
***
Анаксагор больше не прятал флаконы. Теперь они стояли на виду — выстроились в стройные ряды на дубовых полках его кабинета, теснились в некоторых внутренних карманах, словно драгоценные трофеи, даже выстраивались вдоль узкого подоконника в аудитории, где холодный свет сквозь витражные стекла играл в их гранях, рождая на стенах причудливые тени. Стеклянные сосуды — изящные колбы с длинными горлышками, пузатые реторты, запечатанные ампулы — все они были наполнены жидкостями, которые переливались неестественными, почти сюрреалистичными оттенками: ядовито-зеленым, как шкура тропической змеи; густо-багровым, словно старая кровь под лунным светом; мерцающим синим, напоминающим глубины океана, куда не проникают лучи солнца. Каждый из этих сосудов, из этих "напитков" медленно убивает и природу Анаксы, кою он так презирает, так и его самого. Какой-то странный запах теперь следовал за ним неотступно, как преданный пес, как проклятие, прикованное к его душе цепями из алхимических формул. Привычный запах, который всегда оставлял после себя приятное, тяжёлое послевкусие, более не ощущался. Новый аромат вился вокруг его длинных, почти костлявых пальцев, когда те перелистывали страницы древних фолиантов, пропитывал аудитории, лаборатории, даже факультетские залы, смешиваясь с ароматом пергамента, чернил и страха. Эта смесь не была приятна никому. Студенты перешептывались, когда он проходил мимо, пряча глаза и сжимая перья в своих ладонях. Они рассказывали друг другу, как на прошлой неделе он превратил пергамент с неугодным вопросом в пепел одним движением пальцев — даже не взглянув, даже не удостоив студента словом. Как вчера его ледяной взгляд заставил стекло в окне треснуть просто потому, что кто-то осмелился слишком громко засмеяться. Анакса всё слышит. И ему смешно. Частично — правда, спорить глупо. Но одним движением пальцев сжечь работу? О, он был бы рад такому научиться. Взгляд заставил треснуть стекло? Будь это правдой, в университете каждый день меняли стёкла. Но никто не осмеливался поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Никто, кроме одного. Фаенон смотрел. Каждый раз, когда Анаксагор входил в лекционный зал, тяжелые дубовые двери с грохотом захлопываясь за его спиной, он чувствовал этот взгляд — горячий, настойчивый, неотрывный. Раньше в этих глазах была теплота, почти нежность, теперь же — только холодный, немой вопрос, висящий между ними, как лезвие гильотины: До каких пор?***
— Это неприемлемо, Анаксагор. Дань Хэн сидел за массивным дубовым столом, заваленным чернильницами и папками с документами, которые, казалось, никогда не заканчивались. Его пальцы, покрытые тонкими, почти серебристыми шрамами, нервно постукивали по папке с жалобами, которая с каждым днем становилась все толще, словно физическое воплощение его растущего раздражения. — Вчера ты испарил работу третьекурсника только за то, что он осмелился задать вопрос о твоей методике. — Он был некомпетентен, — ответил Анаксагор, не меняя выражения лица. Его голос звучал ровно, почти механически, будто слова произносил не он, а кто-то другой — кто-то, кто давно забыл, что такое эмоции. Ранее ему доставляло удовольствие дискутировать с кем-то, будь это обычный студент, либо сам декан, с которым он и говорит, но.. О, странно. Это теперь звучит слишком.. Скучно. — У него кровь из носа текла после твоего "ответа"! — Декан ударил кулаком по столу, отчего чернильница подпрыгнула, оставляя кляксу на пергаменте, как черное пятно на репутации. — Ты понимаешь, что это уже переходит все границы? Анаксагор медленно потянулся к внутреннему карману своей мантии. Дань Хэн резко откинулся в кресле, рука непроизвольно потянулась к чему-то под столом. Может для самозащиты, если этот умалишённый рванёт на него? Но профессор лишь достал серебряную таблетницу с гравировкой в виде змеи, кусающей собственный хвост, и сухо рассмеялся: — Боитесь? — Меня беспокоит твое состояние, — Дань Хэн сглотнул, стараясь сохранить спокойствие, но его пальцы сжимали подлокотники так, что костяшки побелели. — Ты.. — Я что? — Ты разлагаешься на глазах. Тишина повисла в кабинете, густая и неловкая, словно воздух превратился в сироп, в котором каждое движение давалось с трудом. Анаксагор встал, поправляя перчатки с изяществом, которое казалось почти неестественным — слишком плавным, слишком точным, как движения автоматона, созданного для имитации жизни. — Ха. Если безжалостность — это милосердие к себе, то безумие — последняя форма мудрости. — Если ты продолжишь в том же духе, твой контракт разорвут досрочно. — Попробуйте. Он вышел, хлопнув дверью так сильно, что стекла в кабинете задрожали, а с полки упал хрустальный флакон, разбившись о каменный пол с хрустальным звоном, словно оплакивая собственную гибель.***
Зеркало в ванной было разбито. Не полностью — лишь трещина, тонкая, как паутина, рассекающая отражение Анаксагора пополам, будто разделяя его на две сущности: ту, что была раньше, и ту, что осталась теперь. Он стоял перед ним, сжимая раковину белыми пальцами до побеления костяшек, и смотрел на свое лицо — бледное, как пергамент, с резкими тенями под скулами, с запавшими висками, с синяками под единственным видимым голубым глазом, который теперь казался еще ярче, еще безумнее на фоне общей бледности. Ты разлагаешься на глазах. Слова декана звенели в ушах, повторяясь снова и снова, как заезженная пластинка, как заклинание, от которого нет спасения. Он наклонился ближе, пока его дыхание не затуманило стекло, искажая черты его лица еще сильнее, превращая их в размытый силуэт человека, которого он когда-то знал. — Идеально, — прошептал он своему отражению, и его голос прозвучал хрипло, словно его горло пересохло от многолетнего молчания, от ядов, которые он вливал в себя день за днем. Глаз, скрытый повязкой, запавшие щеки, тонкие губы, пересохшие от постоянного контакта с алхимическими испарениями — он выглядел как сумасшедший. Потому что он им и был. Анаксагор резко распрямился и потянулся к полке, где стояли флаконы — десятки, может быть, больше, выстроенные в аккуратные ряды, как солдаты перед битвой. Зеленый дым, красные капли, синий порошок — целая радуга безумия, собранная по капле за годы экспериментов, за ночи, проведенные без сна, за дни, когда он забывал, что значит быть человеком. Он схватил первый попавшийся и выпил залпом, не раздумывая. Горький вкус разлился по языку, обжигая, как кипяток, а мир вокруг поплыл, края предметов стали мягкими и нечеткими, словно он смотрел сквозь толщу воды, сквозь время, сквозь саму реальность. В какой-то мере можно было это даже назвать наркотической зависимостью. — Да, — Анакса засмеялся, глядя, как его отражение в треснувшем зеркале искажается еще сильнее, распадаясь на части, как его рассудок. — Вот так. Так лучше. Ему не нужна была репутация. Ему не нужны были коллеги, эти трусливые крысы, прячущиеся за своими титулами, за своими мантиями, за своими жалкими попытками сохранить видимость порядка. И уж точно ему не нужен был Фаенон с его глупыми улыбками, теплыми руками, которые когда-то касались его лица, и этим чертовым запахом земли после дождя, который преследовал его даже в самых темных уголках сознания, напоминая о том, что было до.. До всего этого. Анаксагор схватил полотенце и резко провел по зеркалу, стирая контуры своего лица, будто пытаясь стереть и себя самого. — Отстань, — он прошептал не отражению, а тому, кто все еще стоял у него в голове, не давая покоя, не отпуская даже на мгновение. Но Фаенон не уходил. Даже сейчас, когда Анаксагор был один в этой холодной, полутемной ванной, он чувствовал его. Как будто тот стоял за спиной, дыша ему в шею. Как будто... Он резко обернулся. Пусто. Только тень на стене и тишина, которая давила на виски, как тиски, сжимая череп все сильнее, пока в ушах не начинал звучать этот навязчивый звон — предвестник безумия. Анаксагор схватил еще один флакон — на этот раз с жидкостью цвета запекшейся крови. — Отстань, — повторил он, уже не зная, кому это говорил — Фаенону, своим слуховым галлюцинациям или самому себе. Но чем больше он старался выпить, чтобы заглушить все "неправильные" мысли, тем отчетливее понимал: Он не уйдет. Никогда. И это.. Это было хуже любого безумия.
