Солнце, которое сжигает

Покои Аполлона были окутаны золотом — не просто цветом, а самой его сутью. Золото струилось по стенам, отражалось в тканях, сияло в его взгляде, когда он смотрел на тебя. Ты лежала на его постели, тела обнажённые, кожа до сих пор пульсировала от недавнего. Аполлон сидел рядом, склонившись над тобой, провёл пальцами по твоей щеке, словно не верил, что ты реальна. — Знаешь, — его голос был низкий, ленивый, но под ним дрожала ярость, — слишком много глаз смотрели на тебя у источников. Даже если они были закрыты. Даже если ты не принадлежишь никому… кроме меня. Ты взглянула на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то сладкое. Ревность шла ему. Особенно в таком тоне — властном, будто он сам солнце и может сжечь любого, кто приблизится. — Я была для тебя, Аполлон. Только для тебя. Он наклонился. Его губы обожгли твою ключицу. — Тогда докажи. Прямо сейчас. Он притянул тебя к себе, снова навис над тобой. Его тело было горячим, как пламя, и ты почувствовала — он уже твёрд, снова хочет тебя. Снова нуждается в тебе. — Я не просто хочу, чтобы ты чувствовала меня, — он провёл рукой между твоих ног, дразняще, — я хочу, чтобы ты никогда не могла забыть, что значит принадлежать богу. Ты вскрикнула, когда он вошёл в тебя одним, глубоким толчком — на этот раз без предупреждения, без нежности. Он был нежен с тобой в источниках. Сейчас — он требовал. Он прижимал твои руки к постели, шептал: — Скажи, кому ты принадлежишь… — Тебе… только тебе… — Повтори. — Аполлон… мой бог… только тебе… Он двигался быстро, ритмично, без остановки, пока ты не начала стонать в голос, пока не почувствовала, как всё внутри горит, как ты сливаешься с ним. Он наблюдал за тобой сверху, в его глазах — ярость, обожание, жажда, безумие. — Ни один бог… ни один смертный… никогда не получит того, что моё. Ты закончила с криком, срываясь под ним, а он последовал за тобой почти сразу, низко зарычав, заполняя тебя снова. Его руки сжимали твою талию так крепко, что ты будешь чувствовать его даже завтра. Когда вы оба лежали на шелках, он обнял тебя, прижал к себе. — Завтра, — прошептал он, — я покажу тебе, как солнце любит на рассвете. — А если кто-то попытается забрать меня? — Тогда Олимп сгорит.