Солнце, которое сжигает

твою тунику, а его пальцы легко нашли дорогу между твоих ног. — Ты уже мокрая… — прошептал Аполлон, облизав губу. — Только от моих слов… Богиня, ты создана для обожествления. Ты вжалась спиной в колонну, прохладный мрамор контрастировал с жаром между вами. Аполлон наклонился, скользнул языком по твоей шее, целовал подбородок, ключицу — и при этом двигался внутри тебя пальцами так умело, будто читал ноты желания. Твои стоны становились всё громче, и он не пытался их приглушить. — Громче, — прошептал он тебе в ухо, — пусть все знают, кому ты принадлежишь. Пусть запомнят, как ты звучишь, когда я довожу тебя до безумия. Ты обвила его шею руками, тело уже не слушалось. Он чувствовал это и только шире улыбался, почти хищно. Его колени развели твои бёдра шире. Ты была полностью открыта. Уязвима. Возвышенно покорна. И тогда он вошёл в тебя. Сразу. Без пощады. Без стыда. Прямо здесь. На мраморных плитах храма, в самом сердце Олимпа. Ты закричала его имя, а он зашептал в ответ: — Да, вот так… Скажи всем, чья ты. Пусть даже Зевс услышит. Мне плевать. Он двигался глубоко, мощно, с такой силой, что твоя спина стучалась о колонну. Он сжимал твои бёдра, оставляя красные отпечатки, вонзался в тебя, пока ты не начала теряться в ощущениях, растворяясь в жаре, в звуках, в нём. Он был везде: в тебе, вокруг тебя, внутри головы, в сердце. И когда ты сломалась — с криком, с дрожью, с пульсацией в каждой клетке — он последовал за тобой, зарывшись лицом в твою шею, кусая, метя, вбивая в твою плоть своё право на тебя. Когда всё стихло, он не отстранился. Он держал тебя. Целовал каждый сантиметр. И шептал, почти ласково: — Больше ты не выйдешь одна. Твоё место — в моих покоях, под моей рукой, в моей постели. И в моём сердце, если ты хочешь. Ты, едва дыша, кивнула. И прошептала: — Я уже там, Аполлон… Он усмехнулся. — Тогда Олимп будет гореть, если кто-то ещё на тебя взглянет.