Your Scars Sound Like Mine

Лукас проснулся рано — не от будильника, а от тусклого света, который мягко заливал комнату сквозь занавески. В воздухе всё ещё висел запах табака и сладковатого чая, словно остатки вчерашнего вечера застряли между стенами. Он медленно провёл ладонью по лицу, сел на край кровати и какое-то время просто сидел, опустив взгляд в пол. На подоконнике стояла кружка — не его. Белая, с облупленным рисунком, без ручки. Лея пила из неё, когда в прошлый раз заходила. Лукас тогда бренчал что-то на гитаре, а она сидела на полу, облокотившись на диван, снимала его через объектив камеры. Она почти ничего не говорила — просто была рядом. И он поймал себя на том, что не хотел, чтобы она уходила. Лукас вытащил сигарету, щёлкнул зажигалкой, встал. По всей квартире валялись листы бумаги — со строчками песен, обрывками текстов, карандашными набросками лиц. Некоторые черновики он начинал ещё месяц назад, но лишь сейчас мог к ним вернуться — как будто в нём что-то снова включилось. Он прошёл на кухню, поставил чайник. Поймал взглядом её отражение в стеклянной дверце — не настоящее, а воображаемое. Представил, как Лея закидывает капюшон, как смотрит на него прямо, с привычным ровным лицом. Лукас даже тихо усмехнулся: удивительно, как сильно она засела у него в голове. Пока ждал, когда закипит вода, он на автомате открыл блокнот. Несколько страниц были пустыми, на других — обрывки мыслей и неразборчивые строки. На одном листе чётко выделялось её имя, выведенное быстро, будто в спешке. Лукас задержал на нём взгляд, но почти сразу перевернул страницу. Он вернулся к окну, сел на подоконник, поджав под себя ноги. Дым от сигареты лениво тянулся к потолку. Улица за стеклом казалась сонной и пустой: редкие машины, серое небо, и ощущение, что весь город ещё не решил, просыпаться ли сегодня. Лукас чувствовал это странное спокойствие. Последние дни были другими — теплее. Лея смеялась. Он слышал её смех и не мог понять, почему от него внутри всё сжималось. Вроде бы всё было правильно. Но где-то глубоко в груди всё равно щёлкало: а что, если это только затишье перед бурей? Лукас сидел на подоконнике, в одной футболке и растянутых спортивных штанах, босыми ногами упираясь в холодный пластик рамы. На коленях лежал блокнот — измятый, с вырванными страницами и следами кофе. Он лениво водил ручкой по полям, оставляя почти невидимые линии. Не слова — просто движение, чтобы не чувствовать пустоту пальцев. В комнате пахло вчерашним табаком и застоявшимся воздухом. Рядом — пепельница, почти полная, и пустая чашка с разводами на дне. Глухой стук в дверь. Один, другой — потом: — Лукас! — голос. Тёплый, чуть хрипловатый. — Я щас тут сдохну с булочкой в руках. А если я сдохну, ты останешься без сахара в жизни. Подумай об этом. Лукас выдохнул. Потянулся. Встал, скомкав тонкое одеяло на подоконнике, и открыл дверь. Аланас, как всегда, ворвался как ветер — в одной руке бумажный пакет, в другой — шапка, которую он всё никак не мог заставить сидеть прямо на голове. — Тебе повезло. Последняя булочка с корицей. Я буквально вырвал её из рук женщины в розовом пуховике, — торжественно произнёс он и протянул пакет. — Мы с ней обменялись взглядами. Я победил. — Вдохновляющая история, — Лукас взял пакет и сделал шаг назад, пропуская его внутрь. Аланас скинул ботинки, прошёл прямо на середину комнаты и развернулся: — Ты выглядишь, как будто спал два часа и драку проиграл. Опять не спал? — Почти, — буркнул Лукас, закрывая дверь. — Понятно, — Аланас поставил шапку на крючок, — значит, всё по классике. Аланас устроился на диване, откинулся на спинку и закинул руку на подлокотник. На кофейном столике перед ним лежали мятые листы — на одном угадывались бледные линии карандашного рисунка: чьи-то глаза, прерывистые слова, словно недопетая песня. Аланас подцепил листок краем пальца и, щёлкнув им в воздухе, прищурился: — Опять каракули про неё? — сказал он, не поднимая глаз на Лукаса. Другой рукой он оторвал кусочек от булочки с корицей и сунул себе в рот. — Слушай, ты за эти две недели стал писать как одержимый. Даже спишь меньше. Лукас сидел напротив, чуть согнувшись вперёд, локти на коленях. Он вздохнул, провёл рукой по волосам. — Да всё нормально, — сказал он, хрипловато. — Просто…вдохновение. Аланас ухмыльнулся. — Ага. «Вдохновение». — Он ткнул пальцем в рисунок. — Только вдохновение с глазами Леи. Лукас чуть резко выдернул у него листок из рук. — Это неважно. Аланас приподнял брови, но не настаивал. Куснул ещё булочку, жуя медленно, словно потягивая момент. — Ты заметил, как сам изменился? — сказал он, чуть тише. — Стал…другим. Спокойнее вроде. Но в то же время дерганый. Лукас сжал листок в руке. — Нормально со мной всё. — Ты раньше один был вечно. А сейчас всё — она. — Аланас мотнул головой в сторону каракулей. — Репетиции, улица, твоя квартира — всё стало как будто общей территорией. Лукас молчал, уставившись в пол. Аланас выдохнул и чуть склонился вперёд, локти на коленях. Голос его прозвучал мягче, но в нём таилась тревога: — Слушай…мы ведь толком её не знаем. Вообще. Она…я не знаю. Странная она. Закрытая. Лукас резко вскинул голову. — Она нормальная. Просто не такая, как все. — Да я не говорю, что с ней что-то «не так», — быстро сказал Аланас. — Но разве ты не видишь? Она улыбается, да. Смеётся иногда. Но всё остальное — как будто через стекло. Лукас опёрся локтями о колени, потер лоб ладонями. — Она просто…осторожная. Аланас качнул головой. — Нет, чувак. — Он говорил почти тихо. — Она не просто осторожная. Она всё держит внутри. И если рухнет она — ты рухнешь вместе с ней. Лукас резко поднял взгляд. Голубые глаза сверкнули раздражённо. — Не драматизируй. Всё нормально. — Нормально? — Аланас развёл руками. — Ты думаешь, ты её спасаешь. А если ты для неё — просто воздух? Или бомба с часовым механизмом? Лукас сжал губы, откинулся назад, будто хотел отгородиться. — Ты вообще не понимаешь. — А ты понимаешь? — Голос Аланаса звучал теперь жёстче. — Ты знаешь её семью? Её прошлое? Вообще хоть что-нибудь? Молчание повисло густо, как дым. Аланас чуть откинулся, уставившись в потолок. — Я просто не хочу, чтобы потом было поздно. Чтобы ты снова провалился туда, откуда мы тебя еле вытащили. Лукас отвернулся, уставился в сторону окна. Его пальцы дрожали, сжимая скомканный листок. — С ней всё будет хорошо, — сказал он наконец, глухо. — Я это чувствую. Аланас прикрыл глаза. Сказал устало, но всё ещё мягко: — А если она чувствует совсем другое? Лукас ничего не ответил. И в этой тишине в комнате вдруг стало так тихо, что слышно было, как на подоконник упал засохший лепесток. Аланас ушёл, прихлопнув дверь чуть тише, чем обычно, будто оставил в воздухе за собой не хлопок, а тонкий тянущийся след тишины, от которого в квартире Лукас вдруг почувствовал, как пространство вокруг него сузилось, сжалось, подступило ближе — словно стены и воздух, и собственные мысли, всё это навалилось на него разом. Он огляделся. Листы с песнями валялись на столе, на диване, на полу, как разбросанные чужие письма. На некоторых углы потемнели от того, сколько раз он их трогал, строки перебивались другими строками, слова — зачёркнуты и переписаны снова. Но в этих разорванных, перепутанных словах он везде видел её — её голос, её взгляд, её паузы, когда она вдруг замирала посреди разговора, будто переставала дышать. Он закрыл глаза, и в памяти одна за другой вспыхнули короткие сцены, словно кадры с её камеры: Лея, смеющаяся вслух в скейт-парке, впервые разрешившая себе смех; Лея напротив него в кафе, обхватившая ладонями горячую чашку так, будто боялась остаться без тепла; её тонкие пальцы, дотронувшиеся до листа бумаги на его столе — и то, как резко она одёрнула руку, едва успев увидеть своё имя. Он вспомнил, как она сидела на его диване, поджав под себя ноги, как будто ей всё ещё нужно было место, где можно спрятаться. Как молчала слишком долго, прежде чем вдруг сказать что-то короткое и обрывающееся — словно она всплывала на поверхность лишь на секунду. Он думал, что всё меняется. Что Лея учится оставаться. Что она наконец разрешает себе быть в его жизни не только как наблюдатель за кадром. Что она действительно здесь — с ним, а не просто снимает его жизнь через стекло объектива. Но в голове у него снова и снова стучали слова Аланаса, будто стальной обруч сжимал виски: «Ты не замечаешь, что она с каждым днём тише? Ты не замечаешь, что она уходит? Если рухнет она — ты рухнешь вместе с ней.» Он провёл ладонями по лицу, чувствуя под пальцами усталую кожу, натянутую за последние недели туже, чем струны на гитаре. Ему хотелось отмахнуться от этих слов, назвать всё паранойей, убедить себя, что Лея улыбается ведь по-настоящему. Но тут же перед глазами всплыл тот вечер в кафе, когда он спросил её о будущем: «Что будет, когда ты закончишь свой проект? Будешь ли ты всё ещё снимать нас? Или…меня? Или захочешь быть со мной — но без камеры?» Он увидел её опущенные глаза. Дрожащие уголки губ. И то невнятное «я не думаю наперед», которое она выдавила, будто боялась раздавить словами что-то хрупкое между ними. Она так и не ответила. Ни о будущем. Ни о них. Ни о себе. Он опустился на диван, сложив пальцы в замок, и уставился в пол, ощущая, как внутри него медленно растёт странное, липкое чувство, будто всё, что он за эти полторы недели строил, трещит и расползается, как промокшая бумага под дождём. «Может, я всё это время обманывал себя? Может, она просто позволяла мне думать, что остаётся…Но на самом деле не верила, что у нас может быть что-то настоящее?» Вспомнился её взгляд — пустой, чуть остекленевший, когда она будто смотрела сквозь него в какую-то точку далеко за его спиной. В эти секунды Лея становилась чужой, такой далёкой, что ему хотелось заорать, вытащить её обратно в этот момент — в их здесь и сейчас. «Аланас говорит, что она уходит. Но я не хочу этого слышать. Я не хочу верить, что однажды её здесь не будет. Я не хочу снова остаться с пустыми руками.» Он глубоко выдохнул, и воздух вырвался из его лёгких так тяжело, будто вместе с ним вытекала жизнь. Ему вдруг захотелось сорваться с места, поехать к ней прямо сейчас, обнять её, заставить говорить, заставить остаться. Но где-то внутри он понимал, что этим только сильнее отпугнёт её. «Как мне держаться за неё, если я понятия не имею, держится ли она за меня?» Он встал, прошёлся по комнате, положил руку на подоконник, вглядываясь в темноту за окном, в этот чёрный, расплывчатый город без огней, который не подсказывал, куда идти дальше. «Я не знаю, как быть с ней. Я не знаю, как не потерять её. Но всё чаще ловлю себя на том, что когда мне страшно — я начинаю закрываться. И будто становлюсь чужим сам себе.» Он стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть, но не мог перестать думать о ней — о её лице, о молчании, о том, как Лея смотрит в будущее так, словно его там для неё нет. И как при этом улыбается — так, что ему хочется верить каждому её слову. «Она боится. Может быть…я тоже. И, блять, иногда мне страшно, что однажды я стану для неё стеной, через которую она не сможет пробиться. И даже не замечу, как сам её оттолкну.» Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя эти мысли, но они цеплялись за него, как занозы. «Я просто хочу, чтобы она осталась. Но что, если именно я однажды сделаю так, что она уйдёт?» В квартире было слишком тихо и слишком много воздуха для одного человека. Лукас выдохнул и почти неслышно, одними губами, сказал в пустоту: — Лея…не исчезай. И в этот миг он почувствовал, как в том месте, где ещё недавно было тепло, начинает нарастать холод — холод, который он пока не мог назвать, но который уже шевелился под кожей, готовый однажды выйти наружу.