Your Scars Sound Like Mine

Маленькая Лея стояла босиком на холодном кухонном полу, кутаясь в слишком длинный рукав розовой пижамы. В руке она сжимала лист бумаги — измятый, со следами влажных пальцев. На нём детской рукой было выведено: «Мама, я тебя люблю», и нарисованы два человечка с большими круглыми глазами и глупыми улыбками. Она тихо позвала: — Мам…посмотри, что я нарисовала… Мать стояла у плиты. Запах пригоревшего масла резал ноздри. Женщина швырнула ложку в раковину так, что на плитку брызнула горячая капля масла, попав Лее на запястье. Девочка вздрогнула, но не заплакала. Мать резко развернулась: — Что тебе надо, Лея?! — голос её был низким и тяжёлым, как удар. — Я занята, слышишь?! Лея судорожно вдохнула. — Я просто хотела сказать…что я тебя люблю…и рассказать про школу…про то, как я… — Хватит болтать! — рявкнула мать, подступая ближе. В её глазах было что-то страшное, дикое. — Всё время болтаешь, болтаешь, болтаешь! Мне некогда слушать твоё нытьё! Лея съёжилась, но всё ещё держала рисунок. — Мам…а можно я…обниму тебя? Мать выхватила у неё бумагу, скомкала её в кулаке и со злостью бросила в ведро. Бумага задела край мусорного бака и упала на пол. — Не трогай меня своими руками! — процедила она. — Ты мешаешь мне жить, Лея! Мешаешь всё время! Лучше бы тебя не было вовсе! Хлопнула входная дверь. На кухне появился отец. Он молча снял шапку, повесил куртку на крючок и посмотрел на жену, потом на дочь. Его лицо было пустым. — Ты опять орёшь? — спросил он устало. — Она меня достала! — мать ткнула пальцем в Лею. — Своими соплями, своими рисунками, своими «мама, я тебя люблю». Хватит! Отец перевёл взгляд на Лею. Глаза его были тусклыми. — Лея, иди к себе. — Голос его был ровный, почти безжизненный. — И не мешай матери. Лея заморгала, как будто её ударили. Голос у неё дрожал: — Пап…а ты…ты любишь меня? Он отвернулся к раковине. Включил воду. Струя била в металл так громко, что заглушала её слова. Отец склонился над раковиной, мыл руки. Долго. С мылом. Словно пытался что-то смыть. Мать фыркнула, снова вцепившись в ложку: — Не задавай тупых вопросов! — сказала она ядовито. — Никто тебя любить не обязан. Заткнись наконец. Лея посмотрела на отца. Он даже не оглянулся. Слёзы подступили к её глазам, но она стиснула губы так, что побелели костяшки пальцев. Она опустила взгляд на скомканный рисунок, лежавший на полу. В смятых складках ещё виднелись слова «мама, я тебя люблю», но буквы расплылись от влажных пятен. Лея открыла рот, будто хотела что-то сказать. Но передумала. Она шагнула назад, медленно, как от края обрыва. И в тот день Лея замолчала. Не потому что больше нечего было говорить. А потому что здесь, среди этих людей, её голосу никогда не было места.

***

Лея проснулась так, будто выдернули провод из розетки — в один миг, с лязгом пустоты в груди. Она лежала на спине, глядя в потолок. Воздух казался слишком густым, как вода, в которой нельзя вздохнуть. По вискам стекал пот, оставляя ледяные дорожки. В памяти всё ещё звенел мамин голос, резкий, как осколки стекла: «Заткнись. Не мешай. Молчи». И за спиной — захлопывающаяся дверь, щёлчок замка. Она провела пальцами по горлу, будто пытаясь стереть чужие слова. «Это сон. Только сон». Но её тело дрожало, словно во сне всё было настоящим. Она села, медленно, будто каждая кость скрипела. Посмотрела на камеру, оставленную на тумбочке. Объектив глядел на неё чёрным пустым глазом, как напоминание о мире за кадром. Она быстро отвела взгляд. И тут в голове вспыхнул Лукас. Его глаза — выцветшие, чуть усталые, но такие живые. Его голос, низкий, чуть хрипловатый, который всегда будто унимал шторм в ней. Мысль о нём вдруг обожгла грудь чем-то тёплым, почти забытым. «С ним всё кажется легче. С ним я перестаю быть собой. И это — самое страшное счастье» Она опустила голову, вцепившись пальцами в край одеяла. «Может, я просто хочу немного тепла. Может, хочу верить, что кто-то видит во мне что-то другое, кроме тишины.» Она медленно встала, босыми ногами ступая по холодному полу. Подошла к зеркалу. Увидела своё отражение — взъерошенные волосы, тёмные круги под глазами, уголки губ, дрогнувшие так, будто она вот-вот заплачет. Но слёз не было. Вместо них — крохотная, едва заметная улыбка. «Он будет рад меня видеть. Он всегда рад» И эта мысль была маленьким якорем, за который она цеплялась, чтобы остаться на поверхности. Она провела рукой по волосам, как будто пытаясь пригладить весь этот сон, спрятать его под кожей. И пошла собираться. Репетиционная точка встречала Лею привычным запахом проводов, пыли и глухим шумом старых колонок, даже когда в них ещё не звучала музыка. Свет здесь был всегда немного тусклым, словно оставленным специально, чтобы не слепить глаза тем, кто привык жить по ночам. Лея вошла тихо, прижимая камеру к груди, словно это был талисман, способный удержать её в реальности после кошмара. Она поймала себя на странной надежде: что Лукас улыбнётся ей при встрече. Что всё будет, как раньше. — Ты сегодня рано, — сказал Аланас, на ходу протирая гриф гитары. — Прямо не Лея, а пораньше всех. — Просто…хотелось послушать тишину, — ответила она, стараясь улыбнуться. Аланас хмыкнул, будто собирался что-то добавить, но только махнул рукой. Лукас стоял спиной, меняя шнуры у пульта. Его плечи были чуть напряжённее, чем обычно. Лея заметила это краем глаза, но решила не придавать значения. Он обернулся только тогда, когда уже почти все были готовы. Его взгляд скользнул по ней, быстро, как луч света, который не задерживается ни на чём. — Начнём с припева? — сказал он ровно. Музыка заполнила студию, смыла неловкость. Лея держала камеру, но понимала, что не снимает. Её взгляд всё время возвращался к Лукасу. Он пел так, как будто с каждым словом вытаскивал из себя что-то острое. Но он всё ещё не смотрел на неё. Когда репетиция закончилась, Аланас хлопнул её по плечу: — Лея, домой пойдёшь одна? Я тебя подкину, если что. — Спасибо. Я справлюсь, — ответила она. Йокубас коротко кивнул и вышел, потирая ладонью затылок. Студия опустела слишком быстро. Они остались вдвоём. Лукас опустился на край сцены, опёршись локтями на колени. Лея подошла чуть ближе, словно притягиваемая чем-то, чего сама не понимала. — Ты сегодня какой-то…другой, — сказала она тихо. — Что-то случилось? Он поднял взгляд и встретился с её глазами. Его голос прозвучал ровно, почти мягко, но слова обожгли её так, будто он крикнул: — Лея, иди домой. Мне здесь ещё надо подумать. Одному. Она едва заметно дёрнулась, будто от пощёчины. Всё в нём было внешне спокойным — тихий голос, опущенные плечи, взгляд, который не задерживался на ней. Но воздух между ними сразу стал плотным, как перед грозой. Она стиснула ремешок камеры в пальцах, кивнула и, медленно пятясь, пошла к двери. И когда закрывала её за собой, ей казалось, что вместе с дверью захлопнулась какая-то часть её маленького, шаткого мира. На улице пахло мокрым асфальтом, гнилой листвой и пронзительным ветром, который бил в лицо. Лея почти ничего не замечала. Она шла до вокзала медленно, будто пробираясь сквозь густую воду, а камера билась о бедро при каждом шаге. В электричке люди вокруг казались силуэтами, вырезанными из серой бумаги. Всё было близко — и всё казалось чужим. Дома она толкнула дверь плечом. Не закрыла на ключ — просто оставила приоткрытой. Может, от усталости. А может, потому что внутри всё кричало, что запирать уже нечего. Прошла вглубь квартиры, не разуваясь. На кухне налила себе воды, но после одного глотка поставила стакан обратно. Вода была ледяная и горькая, словно пропиталась её мыслями. В гостиной горел ночник, оставлявший мягкое, зыбкое пятно на стене. Лея опустилась на диван, положила камеру себе на колени. Пальцы судорожно сжимали ремешок, как если бы в нём была вся её точка опоры. Она вспоминала, как Лукас сказал: Одному. Простое слово. Но в нём её не было. Она сжала губы, чтобы не выдохнуть вслух то, что колотилось внутри. Минуты тянулись, как мед. И вдруг Лея встала — будто кто-то подтолкнул её изнутри. Пошла к ванной. Не сразу. Шаг за шагом, словно приближалась к чему-то запретному. Перед дверью она остановилась, глядя на камеру в руке. Она включила запись. Может, из привычки. Может, чтобы не оставаться одной. Поставила камеру на полку над раковиной. В объективе дрогнул её бледный силуэт. Повернув кран, она стала набирать ванну. Вода била по эмали шумно, плескалась, пахла хлоркой. Лея смотрела, как струя закручивается водоворотом, как вода постепенно поднимается, заслоняя проблески дна. Когда ванна наполнилась наполовину, она сбросила с себя худи, стянула джинсы. Вошла в воду медленно, будто пробуя её остроту. Ванная комната была затянута паром. Зеркало над раковиной запотело, на плитке выступили капли, стекали вниз, будто стены сами плакали вместе с ней. Свет лампы резал глаза — слишком яркий, слишком равнодушный. Всё здесь было слишком. Лея сидела в ванне, вода едва доходила до груди. Она была горячей, почти обжигающей, но кожа к ней уже привыкла, как привыкают к боли, которая повторяется снова и снова, пока ты перестаёшь её чувствовать. Лезвие она нашла не сразу. Оно лежало в шкафчике под раковиной — чистое, сухое, острое. Она взяла его двумя пальцами, как нечто священное, как последнее решение. Сначала просто села на край ванны, сжимая лезвие так, что ногти впивались в ладонь. Потом медленно скользнула обратно в воду — как в своё молчание. Воздух был тяжёлым, вязким. Он будто лип к лёгким, и каждый вдох давался всё труднее. Лея опустила голову на колени. Горячие слёзы текли по щекам, незаметные в пару. Её тихий голос резал тишину, как лезвие — кожу: — Я ведь…старалась, — выдохнула она. — Правда старалась. Вода под ней была ещё чистой, но её руки дрожали. Она прижала лезвие к запястью — чуть, едва, как пробуя. Красная линия. Кровь выступила каплей, как будто колебалась — упасть или вернуться. Но потом потекла. — Ничего, — сказала она почти успокаивающе. — Просто…как раньше. Её голос был сдавленным, будто иссечённым изнутри. Но с каждым словом становилось теснее. — Ты же…сказал — иди. Словно…мне больше здесь нечего делать. Она вспыхнула — не плачем, даже не криком — а внутренним взрывом, гневом, бессилием. — Ты такой же, как они! — вскинула голову. — Сначала берут…потом выбрасывают. Как я могла подумать…что хоть кто-то меня не бросит? Ещё один порез. Глубже. Неровнее. Кровь уже стекала по пальцам, оставляя тёмные полосы. Вода начинала мутнеть, окрашиваясь в медленный бордовый. — Мама…ты же просила меня заткнуться. — голос дрожал. — Вот я и замолчала. С тех пор…почти не говорю. Она резанула снова, вспоминая, как мать прижимала ладонь к её лицу — не чтобы приласкать, а чтобы заставить замолчать. — А папа… — она вздрогнула. — Папа не хотел меня. Хотел сына. После того…как мать потеряла мальчика, я стала никем. Просто тенью. Снова — кровь. Лезвие скользнуло по уже изрезанному запястью. Глаза начали стекленеть. — Лукас…ты тоже меня не видишь. Тоже отводишь глаза. Как они. Всё повторяется. Даже если я улыбаюсь, даже если я… жива. Она захрипела, схватилась за край ванны, пальцы соскальзывали, оставляя следы крови. — Я просто хочу…чтобы кто-нибудь остановил меня. Хоть кто-нибудь. Хоть ты. Хоть сейчас. Она снова разрезала. Сильно. Жестоко. Вена лопнула. Кровь брызнула в сторону, попала на край ванны, на пол. Вода стала почти чернильной. Губы побелели. Руки дрожали. Лея тяжело дышала, хрипло, как будто каждая клетка сопротивлялась тому, что она делает. — Я не хочу умирать… — прошептала она. — Но ещё хуже — жить так, как есть. Тело качнулось вперёд. Вода закачалась. Голова её упала на грудь. Веки дрогнули. И потом — тишина. Густая, давящая, страшная тишина. Тело обмякло, погрузилось в кровавую воду. Лезвие медленно скользнуло вглубь — как будто тоже больше не нужно. И где-то на полке над раковиной камера продолжала работать — мигая крошечным огоньком. Она ничего не меняла. Только сохраняла. Всё. До последнего вздоха. До тишины. В студии пахло металлом, пылью и чем-то едва уловимо тёплым — как будто здесь до сих пор звучали их голоса, висели в воздухе недопетые песни. Лукас сидел на старом стуле, низко склонившись над коленями, и чувствовал, как с каждой минутой помещение становится теснее. Будто стены подбирались всё ближе, нависали над ним. Он смотрел в пол, но перед глазами снова и снова всплывало её лицо — бледное, задумчивое. Лея сегодня казалась ему чужой, даже когда улыбалась. Особенно когда улыбалась. Он провёл рукой по волосам, резко втянул воздух и услышал собственный хриплый выдох. И тут в голове зазвучал голос Аланаса — как будто тот стоял здесь же, в этой бетонной коробке: «Если рухнет она — ты рухнешь вместе с ней.» Он вздрогнул. Хотел стряхнуть эти слова, но они вцепились в его сознание, как репей. Вспомнил, как Лея сегодня опустила глаза, когда он сказал: — Одному. Вспомнил, как в тот же миг в её взгляде что-то погасло. И как в груди у него тогда что-то болезненно дёрнулось — но он всё равно не сказал ничего. Он сжал руки в замок так сильно, что побелели костяшки. «Может, она просто устала. Может, я всё накручиваю. Может…» Но мозг услужливо подкинул другой образ — как она смотрела на него, будто сквозь стекло. Как будто проверяла: а есть ли он там, за этим стеклом? Он поднял голову и уставился в полутёмную студию. Цепанул взглядом гитару в углу, разбросанные провода, свёрнутый ковёр для звукопоглощения. Всё казалось таким обычным — и таким ненужным. Он встал, накинул куртку, долго возился с замком на молнии. Вышел в коридор. Студийная дверь за спиной захлопнулась с пустым гулом. Холодный воздух ударил в лицо, пахнул сыростью и мокрым асфальтом. Лукас сунул руки в карманы и пошёл по тротуару. Его шаги отдавались глухо в вечерней тишине. Он шёл в сторону своего дома. Машинально. По привычке. Но чем дальше он уходил от студии, тем громче становились в его голове слова Аланаса: «Ты не замечаешь, что она уходит.» Он замедлил шаги. Остановился. Оглядел пустую улицу, на которой горели редкие фонари. Вспомнил, как Лея однажды сказала, почти смеясь, но с какой-то горечью в голосе: — Если кто и войдёт — хуже уже не будет. И тогда в груди у него будто что-то лопнуло. Он развернулся. «К чёрту. Я не могу идти домой. Если она одна…» Он не закончил эту мысль — просто пошёл в другую сторону. Туда, где её дом. Шёл быстро, чуть ли не бегом. И с каждым шагом чувствовал, как сердце стучит всё громче. «Пусть я рухну вместе с ней. Но хотя бы буду рядом.» Он влетел в подъезд, перескакивая через две ступени, ухватился за перила. Ему хотелось, чтобы дверь её квартиры была заперта, чтобы всё было нормально. Чтобы он мог стучать, кричать, злиться, а потом она открыла бы — с усталым взглядом, но живая. Но когда он дотронулся до ручки, дверь подалась вперёд без сопротивления. Он вылетел в квартиру, и сначала не осознал, почему пахнет сыростью и ещё чем-то сладким, металлическим, что застревало в горле, будто кровь уже была не просто запахом, а вкусом. Он сделал несколько шагов, и свет в коридоре казался слишком тусклым, а тени слишком длинными, как руки, которые вот-вот его схватят. Перед дверью в ванную он замер, ладонь легла на холодную ручку. — Лея… — позвал он почти шёпотом, так, словно боялся, что голосом разрушит хрупкий мир вокруг. — Лея, открой мне… Ответа не было. Лишь звук капающей воды и глухой, еле слышный всплеск. Он ударил кулаком по двери. Сначала раз. Потом ещё. — Лея…чёрт возьми…открой, пожалуйста… Он снова дёрнул ручку. Дверь не поддавалась. И тогда он рванулся плечом — сильнее, чем собирался. Острая боль пронзила его сверху вниз, врезалась в ключицу, будто кто-то всадил туда раскалённый нож. Он отступил на шаг, но снова кинулся вперёд, врезался в дверь всем весом — и услышал, как внутри что-то треснуло. Когда дверь распахнулась, он увидел её — и весь мир вдруг перестал существовать. Лея лежала в ванне, одна рука свешивалась за край, капли крови медленно падали в воду, как в замедленной съёмке. Вода была красной, тяжёлой, густой, тёплой на вид, и его сердце сжалось так, что у него перед глазами расплылись тёмные пятна. Он застыл, потому что сначала не поверил в то, что видит. Не мог. Потому что в памяти вдруг всплыло, как однажды он спрашивал её о тех самых шрамах. «Ты ведь сказала…они почти исчезли. Ты же говорила, что больше не делаешь этого…» — пронеслось в его голове. Он видел её тогда, сидящую напротив него на диване, как она подняла рукав, чуть показав бледные следы на коже, и шёпотом сказала: «Я просто больше этого не делала. Мне не нужно было. Мне казалось, что мне это не нужно.» И он сам, дурак, тогда поверил. Поверил, что она целая. Что он смог её спасти. А теперь она снова лежала в крови. Из-за него. Потому что он стал холодным. Потому что снова сделал так, что ей стало невыносимо. Он рухнул к ванне на колени. Ладони его скользили по воде и крови, он вцепился в её плечи, тянул к себе, но тело её было скользким, тяжёлым, вода хлюпала, лилась через край. — Лея… — выдохнул он, вцепившись пальцами в её лицо. — Лея…проснись…слышишь? Блять…блять, зачем ты это сделала… Его голос сорвался. Он вдруг начал кричать, хрипло, так, что горло дерзко заболело: — НЕ ДЕЛАЙ ЭТО, БЛЯТЬ! ТЫ ОБЕЩАЛА, ЧТО ТЕБЕ ЭТО БОЛЬШЕ НЕ НУЖНО! ТЫ ЖЕ…ТЫ ЖЕ ГОВОРИЛА, ЧТО НЕ БУДЕШЬ ЭТО ДЕЛАТЬ! У него по лицу текли слёзы, горькие, горячие, он хватал её за руки, за лицо, тряс её, но она никак не реагировала. — Это я виноват… — прошептал он, едва слышно. — Это я, блять, всё сделал…Я…я стал холодным… Он вытащил её из воды, вцепившись в неё так, будто та могла ускользнуть обратно в тёмную глубину. Его плечо снова прострелила острая боль, но он даже не почувствовал её толком — лишь то, как скользит под пальцами мокрая, тёплая, липкая от крови кожа. Он опустился вместе с ней на холодный пол, вода хлюпнула и разлилась вокруг, кровь размазывалась по кафелю тёмными разводами, пачкая и его одежду, и стены, будто всё вокруг пропиталось одним цветом — красным. Он сел, подмяв её под себя, прижал к груди так сильно, что казалось, может переломить ей кости. Его руки обхватили её худые плечи, пальцы дрожали и скользили по её коже, по красным полосам, по ранам, из которых всё ещё вытекала кровь, тонкими ручейками стекавшая ему на запястья, под ногти, впитывавшаяся в ткань чёрной футболки. Он смотрел на её лицо — бледное, как воск, на губы, чуть приоткрытые, но неподвижные. Глаза её были закрыты, и это сводило его с ума больше всего — потому что он не знал, слышит ли она его, чувствует ли хоть что-то или уже ушла куда-то, куда он не сможет за ней дотянуться. Он начал её укачивать, раскачивая на руках вперёд и назад, как будто это могло бы вернуть её обратно, как будто тело её вспомнит, как дышать. Его губы коснулись её волос, мокрых, пахнущих кровью и хлоркой. — Лея…слышишь меня…блять…очнись…пожалуйста… — слова срывались, перемежались всхлипами, он говорил быстро, как будто боялся не успеть, как будто её время вот-вот закончится. — Не делай этого со мной…ты не можешь…не смей… Он снова и снова целовал её губы — солёные, холодные, безответные. В его горле стоял комок, от которого хотелось орать, но воздух кончался, и он только сипел, пока не сорвал голос в крик: — БЛЯТЬ, ЛЕЯ, НЕ УМИРАЙ! НЕ УМИРАЙ, СУКА! Я НЕ МОГУ БЕЗ ТЕБЯ! — голос его звучал чужим, хриплым, словно выдранным из самого нутра. Он плакал, даже не замечая, когда начали течь слёзы. Они капали ей на лицо, смешиваясь с каплями воды и тонкими алыми нитями крови. Он прижимался щекой к её щеке, горячий и дрожащий от рыданий. — Это я…это всё я… — хрипел он, словно выдавливая из себя каждое слово через рваную грудь. — Я стал холодным…я оттолкнул тебя…если б я не…если бы я не… — Он захлебнулся словами, сжал зубы так, что хрустнули челюсти, и вдруг закричал, почти во весь голос: — НЕНАВИЖУ СЕБЯ! Он судорожно осмотрел её руки, рассёкшие кожу до мяса, кровь всё ещё выступала из рваных ран. Он схватил какое-то полотенце, вдавливал его в порезы, но кровь всё равно пробивалась сквозь ткань, пропитывая её насквозь, как раскалённая жидкость. — Заткнись…заткнись…заткнись, сука, кровь… — шептал он сквозь зубы, давя полотенцем сильнее, словно хотел остановить кровь силой воли. Он снова посмотрел на неё. Его грудь сотрясалась от судорог рыданий, лицо было залито слезами. Он поцеловал её снова, потом ещё, и ещё, как будто этим мог вдохнуть в неё жизнь. — Лея…пожалуйста…не оставляй меня…я прошу…просто…просто останься…мне не нужен никто, кроме тебя… — говорил он почти беззвучно, задыхаясь, его голос превращался в сдавленные всхлипы. Он покачивал её, сжимал крепче, будто боялся, что она исчезнет прямо в его руках. Кровь с её рук стекала по его предплечьям, тёплая, тягучая, пахнущая железом. — Ты не можешь умереть…ты не можешь… ты жива…ты должна быть жива… — шептал он, и глаза его бегали по её лицу, по груди, в поисках хоть какого-то признака жизни. — Дыши…Лея…ради всего святого… дыши… Но Лея не шевелилась. И в какой-то миг Лукас вдруг захлебнулся воздухом, уткнулся лбом в её ключицу и начал рыдать так, как никогда в жизни — громко, надрывно, всхлипы рвались из него, выламывая ему горло, как будто с каждой слезой из него вытекала жизнь. Он почти кричал ей в шею: — Блять, Лея…не уходи…не оставляй меня одного…я всё исправлю…я всё…только, сука, живи… Он не слышал собственного голоса. Не видел ничего вокруг — ни крови, ни пола, ни воды. Было только её лицо — белое, мёртвое, и его собственный крик, который казался слишком громким даже для этого мира. И в какой-то момент голос его просто сорвался, как порванная струна, оставив его беззвучным, с открытым ртом и потухшими глазами, полными слёз, которые всё текли и текли по его лицу, перемешиваясь с кровью. Он держал её и укачивал, повторяя губами одни и те же слова, уже беззвучно: — Живи…пожалуйста…живи… — выдохнул он хрипло. — Пожалуйста…живи… И в этом слове — живи — будто рухнуло всё, чем он держался до сих пор.