Your Scars Sound Like Mine

Лукас стоял, вытирая трясущимися пальцами кровь с её лба — не свою, не чужую, уже родную. Всё лицо Леи было бледным, как полотно, а тело — холодным и будто резиновым в его руках. Он не чувствовал собственного дыхания. Он не помнил, как выбил дверь, не помнил, как достал её из воды, как закричал так, что сжал грудную клетку до рёберной боли. Он ничего не помнил, кроме одного — как её глаза были закрыты, а руки — в кровавых рассечениях. В голове панически крутилась только одна фраза: «Поздно. Я опоздал. Я убил её.» Он прижал её к себе, всё её тело было мокрым и скользким от воды и крови. Она не шевелилась. Он что-то кричал, повторял её имя, выл, звал, дрожал — он умолял её жить. Он почти не видел из-за слёз, а из горла вырывался только хрип и срывающийся крик. Он опустил взгляд на свои руки. Красные. Его футболка пропитана кровью почти до локтей. Он не мог отпустить её. Он не знал, как. Но потом как в чужом теле, он нащупал телефон. Он даже не понял, что звонит. — Адрес…срочно…она в ванне…кровь… много крови…я…я не знаю, дышит ли она…быстрее, пожалуйста, быстрее… Голос срывался, лицо тряслось. Он бился в истерике прямо у телефона. Он так и остался на полу, с ней в обнимку, пока двери не хлопнули. Фонари скорой ударили по глазам. Чьи-то руки оттащили его. — Живая?! — В реанимацию! Он ничего не понимал. Он просто смотрел на то, как её тело уносят от него, как тянется её рука — не к нему, нет, просто соскальзывает с края носилок, вся в крови. Как он не слышит ни одного слова врачей. Он слышит только своё дыхание. Гулкое. Отрывистое. И шепот в собственной голове: «Ты сам её добил. Это ты сказал ей идти. Это из-за тебя. Ты…ты убил её.» Он почти не помнил, как оказался в машине скорой. Только мелькание белых ламп под потолком, запах крови и хлорки. Всё остальное превратилось в звуковой гул, в котором тонули слова медиков. Он сидел, уткнувшись лбом в дрожащие руки. Капли крови всё ещё блестели на пальцах. Пахло металлом, болью и рвотой. Он бежал по коридору так, что дыхание свистело в горле. Футболка, пропитанная кровью, липла к телу. Пахло хлоркой, железом и чем-то резким, больничным. Свет над головой мигал, обрушивая то яркие вспышки, то густые тени. Дверь в реанимацию была перед ним. Белая, закрытая. И из-за неё доносились голоса — обрывки слов, скрип инструмента, металлический звон. — Пустите меня к ней! — он почти взвыл, вцепившись в рукав медсестры. — Пустите, блять! Медсестра дёрнулась прочь, как от прокажённого. — Молодой человек, нельзя туда! Операция идёт, вы мешаете! Он рванулся вперёд. — Я сказал — пустите меня! Две руки в синих рукавах охраны вцепились в его плечи. Металл в голосе охранника: — Успокойтесь, парень. Сядьте. — Отъебитесь от меня! — Лукас зарычал, хватая воздух ртом. Его бросало то в жар, то в озноб. Сквозь матовое стекло он увидел вспышку лампы. Чьи-то руки держат кого-то на операционном столе. Красные разводы на перчатках. «Держите давление!» «Она уходит!» «Швы не держат!» Внутри него всё оборвалось. Его мир трещал по швам. Он вырвался, но тут же врезался плечом в косяк. Острая боль, будто иглу загнали в мышцу. — Чёрт… — выдохнул он, сжимая плечо. Его снова усадили на стул. И он не сопротивлялся. Просто сидел, уставившись в одну точку. Люди ходили мимо, стучали каблуками. Кто-то споткнулся о его вытянутую ногу и чертыхнулся, но Лукас не слышал. Он смотрел сквозь них. Сквозь стены. Внутри всё было пусто. Тупо и глухо билось сердце. Он опустил взгляд на свои руки. В сгибах пальцев запёкшаяся кровь. Под ногтями — тёмные сгустки. Он провёл ладонью по лицу — щеки мокрые, слёзы лились сами. «Я просто этого больше не делала…» — всплыл в голове её голос. «Потому что больше не чувствовала, что надо…» И Лукас зажмурился, словно от пощёчины. — Блять… — выдохнул он одними губами. — Я сказал ей уйти. Один раз. Один, сука, раз…И всё… Он всхлипнул, стараясь вдавить плач обратно в грудь, но не смог. Тело содрогнулось. — Это всё я. Я её добил… — голос сорвался. Он качнулся вперёд, сжал пальцами виски. Вспышка памяти. Лея смеётся в студии. Лея танцует в коридоре, мотая головой, светлые волосы летят. Лея, говорящая ему «Я теперь не режу себя». И снова — кровь. Вода в ванне розовая. Лезвие блестит. Глаза Леи закатились. Он вскинул голову к дверям реанимации. — Живи… — хрипло выдохнул он. — Живи, пожалуйста… Его трясло. Он вцепился в поручни кресла так, что побелели костяшки пальцев. Медсестра тихо подошла, словно боялась лишним словом его сломать. — Вам лучше посидеть. Или выйти на улицу, подышать. Он поднял на неё глаза. Красные, опухшие, как после долгой пьянки или драки. — Если она там умрёт, — произнёс он, ровно, почти спокойно, — то я уже наполовину умер вместе с ней. Медсестра отошла, не зная, что сказать. И Лукас снова остался один. Люди шли мимо. Хлопали двери. Где-то плакал ребёнок. Пахло кровью. Он сидел, согнувшись, и шептал вполголоса: — Лея…не умирай…не оставляй меня… Лукас не помнил, сколько сидел под той стеной, уставившись в одну точку, где в мраморной плитке, казалось, всё ещё темнели следы её крови, которых на самом деле не было. Люди проходили мимо — кто-то косился с жалостью, кто-то просто ускорял шаг. Он почти перестал моргать, от чего глаза резало, будто засыпали солью. Рядом тихо скрипнули мягкие подошвы. Женский голос прозвучал сначала будто из подводной гулкой пустоты: — Молодой человек…Вам нужно немного успокоиться. — Медсестра говорила мягко, но с той деловитой строгостью, какая бывает у людей, которые видели слишком много крови и смертей. — Вот. Выпейте. Он медленно поднял на неё взгляд. Она держала в ладони пластиковый стаканчик с мутноватой жидкостью и белую таблетку. Лукас ничего не сказал. Только уставился на её руки, как будто не понимал, что она ему протягивает. — Вы трясётесь весь…У вас руки… — Она посмотрела на его пальцы, перепачканные тёмно-коричневыми разводами запёкшейся крови. — Это хотя бы немного снимет спазм и успокоит сердце. Лукас сжал кулаки, и кровь проступила из под ногтей, как будто та застряла под кожей. — Я не могу…Я должен быть здесь, если вдруг…если она… — Голос сорвался, будто в горле скребли стеклом. — Вы и будете здесь. — Она чуть мягче коснулась его плеча. — Но если вы свалитесь тут без сознания, ей вы ничем не поможете. Выпейте. Он посмотрел на таблетку так, словно она была ножом. Потом выдохнул и взял стакан. Запах лекарства ударил в нос. Он проглотил таблетку, почти не чувствуя её вкуса. Медсестра тихо сказала: — Я скажу врачу, что вы здесь. Вас позовут, как только что-то станет известно. Он не ответил. Просто снова уставился в пустоту, чувствуя, как в голове начинает тихо стучать пустой, мутный гул. Как будто море накатывало и откатывало где-то внутри черепа. И в этом шуме Лукас всё ещё слышал только одно: «Живи. Пожалуйста, живи.» Он не знал, сколько прошло времени. Может, час, может, три. Минуты сплелись в одно вязкое серое полотно, на котором ничего не менялось — только туда-сюда скользили люди в белых халатах, пискали мониторы, хлопали двери. В какой-то момент Лукас понял, что сидит теперь не на полу, а на жёстком стуле в коридоре. Его ноги тупо ныла, спина затекла, но он даже не помнил, как пересел. Каждый раз, когда в коридоре появлялся врач или медсестра, Лукас выпрямлялся, словно получая удар током. И каждый раз проходили мимо, неся чужие диагнозы чужим людям. Он прижал ладони к лицу, закрыв глаза. Внутри гудела пустота, такая плотная, что казалось, её можно потрогать пальцами. «Я сказал ей уйти. Я это сказал. Сам. Гнал её прочь» Мысль была липкой, будто грязь под ногтями. Он открыл глаза. В реанимационную зону снова вошла медсестра, но даже не взглянула на него. В коридоре стоял запах спирта и чего-то ещё — тяжёлого, больничного, от чего кружилась голова. Лукас вдруг подумал, что всё это — не по-настоящему. Что он просто остался в той ванной, где вода остывает, а он орёт до хрипоты. Может быть, он сам сейчас лежит на полу и бредит. Потому что как это возможно — вот так сидеть и ждать, жива она или нет? Рядом на пластиковой скамье кто-то вскрикнул. Женщина заплакала. Лукас вздрогнул и резко встал. Несколько человек уставились на него. Он медленно пошёл по коридору туда-обратно, не зная, куда деть себя. Казалось, если он замрёт хоть на секунду, его накроет волной и раздавит. Он прислонился лбом к прохладному стеклу окна и смотрел на городские огни в темноте. Они дрожали в его глазах, как маленькие пожары. — Чёрт… — выдохнул он, почти беззвучно. — Лея…зачем ты это вообще сделала?.. Он не хотел думать о том, в каком она там сейчас состоянии. Не хотел представлять капельницы, мониторы, белые простыни. Он пытался заставить себя поверить, что она просто…спит. «Просто спит. И проснётся. Должна проснуться.» Он сел обратно на стул, опустил голову и зажмурился. Пусть время идёт быстрее. Пусть кто-нибудь уже выйдет и скажет, что она дышит. Что она будет жить. Но коридор оставался всё таким же длинным и пустым. И его сердце билось так, будто он каждую секунду падал с огромной высоты. На улице уже давно стемнело. Сквозь высокие окна больничного коридора просачивался жёлтый свет фонарей, оставляя на стенах тусклые пятна. Коридор был почти пуст. Время от времени кто-то проходил мимо в белом халате, кто-то тихо говорил по телефону, кто-то плакал у другой палаты — но всё это казалось Лукасy таким далёким, будто за стеклом. Он сидел напротив двери в реанимацию, неподвижный, с глазами, полными мутного блеска. Лампа над его головой мигала, потрескивала, словно насмехаясь. Медсестра мельком посмотрела на него — его одежда была всё ещё в пятнах, волосы спутаны, глаза красные, опухшие от слёз. Но она ничего не сказала, только ушла дальше. Он медленно поднялся, как будто каждая кость в теле ныла и ломалась, а потом опустился на ряд жёстких пластиковых кресел. Лёг, свернувшись в клубок, как ребёнок, уткнувшись лицом в согнутую руку. Слёзы снова катились по его щекам. Тихо. Не рыдания — просто горячие капли, стекающие одна за другой, беззвучно впитываясь в рукав. Он судорожно дышал, будто пытался проглотить свою боль, но не мог. Он не спал. Не мог. Он просто лежал. И думал о том, что стоит ему закрыть глаза — и она исчезнет. Совсем.