Your Scars Sound Like Mine

Она очнулась медленно, будто поднимаясь из вязкой, тёмной воды. Сначала ей показалось, что веки слиплись от усталости, глаза резанул свет, слишком белый, слишком чистый. Запах. Всё пахло странно — хлоркой, медицинскими бинтами и чем-то металлическим, как мокрые монеты. Лея попыталась пошевелиться, но каждая клеточка тела отзывалась тупой, ноющей болью. Руки будто перестали быть её — тяжёлые, перевязанные, чуть припухшие в местах, где бинты впивались в кожу. Под бинтами саднило, будто внутрь забился огонь, а снаружи кто-то наложил лёд. Она дышала неглубоко, осторожно. В груди тянуло, будто там застрял комок ваты. Голова пульсировала, как от морской болезни. Шум вокруг казался ей далёким — то ли чей-то смех в коридоре, то ли скрип тележки. Лея медленно повела глазами по палате. Белые стены. Стеклянная дверь. Металлические стойки с капельницами. На подоконнике стоял пластиковый стакан с высохшими остатками воды. И всё равно в этой ослепительной стерильности она чувствовала себя грязной. Грязной от крови, от всего, что сделала. Воспоминания подползали к ней, как змеи — фрагменты воды, кровь, дрожь, красные разводы по коже. Она зажмурилась и еле слышно выдохнула. — Где…я? — голос сорвался, шершавый, сухой, будто ей насыпали пепел в горло. Медсестра, крутившая колпачок на флаконе, вздрогнула и тут же обернулась. Лицо у женщины было доброе, усталое, с морщинками у глаз. — В больнице, солнышко. Всё хорошо. Но ничего не было хорошо. Лея чувствовала, как в грудной клетке пусто и больно. Как будто там вырвали кусок мяса и оставили дыру. — Сколько я…здесь? — снова спросила она, стараясь не заплакать, хотя глаза уже жгло. Медсестра положила руку ей на плечо, тёплую, твердую. — Четыре дня. Ты потеряла много крови. Но теперь ты в безопасности, слышишь меня? — голос у неё был мягкий, но в нём дрожала усталость. Лея глухо кивнула, уставившись в потолок. Слова будто проваливались в вату. Четыре дня. Четыре. — Кто…меня нашёл? — спросила она тише. Голос звучал откуда-то издалека, словно чужой. — Парень. Слово прозвучало резко, как удар. Лея медленно повернула голову, и каждое движение отдавалось глухой болью в висках. — Какой парень? — голос сорвался, стал тонким, почти испуганным. — Ну…твой парень, — медсестра снова пожала плечами. — Высокий такой, светлые волосы. Всё время про тебя спрашивал. Сердце Леи сжалось так сильно, что в груди стало тяжело дышать. Она почувствовала, как по спине пробежал холод. Лукас. Конечно, Лукас. Кто ещё? Но от этой мысли стало ещё страшнее. — Он…он здесь? — спросила она, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул. Медсестра вздохнула и кивнула. — Он и не уходил отсюда всё это время. Спит прямо в коридоре на стульях. Говорит, пока не убедится, что с тобой всё в порядке, домой не пойдёт. Лея отвернулась к стене. Слёзы хлынули сами собой, горячие, жгучие. Она закрыла глаза, но даже в темноте видела вспышки — красные, кровавые. Её тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она не знала, что чувствовать. Радость? Боль? Ужас? Её рвало изнутри от мысли, что Лукас видел её такой. Что он спасал её. Что теперь он знает. И одновременно где-то глубоко, под всей этой болью, теплилось какое-то крошечное, тёплое чувство — едва различимое, хрупкое, которое она сама боялась признать. Лея продолжала смотреть в стену, пока слёзы стекали по щекам и капали на подушку. Она старалась унять дрожь в пальцах, но руки всё равно мелко тряслись, словно их бил мороз. Она слышала, как медсестра зашуршала пакетами, что-то переставляя на столике у кровати. — Хочешь, я его позову? — тихо спросила она. Лея сглотнула, но горло было сухое, как наждачная бумага. Она медленно покачала головой. — Нет…пока нет. Собственные слова прозвучали глухо, будто их кто-то другой произнёс за неё. Её сердце стучало слишком быстро, больно толкаясь в рёбра. Медсестра чуть нахмурилась, но ничего не сказала. Лишь осторожно поправила Лее одеяло и с каким-то жалостливым вздохом вышла из палаты, тихо притворив дверь. В палате стало особенно тихо. Тишина была вязкой, звенящей, будто перед грозой. Лея уставилась в белую стену напротив. Там не было ничего — только тонкие трещины в краске, расходящиеся паутинкой. Она смотрела на них, словно пыталась в них провалиться. В голове крутились его черты лица. Голос. Тот момент, когда он мог сказать ей «иди», а она пошла и вот к чему это привело. В груди кольнуло так остро, что она слегка застонала. Она подняла руку — на запястье под бинтом тянуло ноющей болью. Она ощутила, как на бинтах проступила тёплая влага. Сердце ухнуло вниз. Она зажмурилась, чтобы не видеть ничего. Чтобы не видеть ванной. Красной воды. лица Лукаса, искажённого ужасом. — Зачем ты остался? — выдохнула она в пустоту. — Зачем…тебе это всё нужно?.. Голос был тихий, сдавленный, и слова расплывались от рыданий. Но внутри, как иголка, снова кольнула мысль: А если бы он не остался? В горле поднялся всхлип, и она уткнулась лицом в подушку, чтобы его никто не услышал. Она не хотела его видеть. Но в то же время ей казалось, что если он не войдёт — она окончательно перестанет дышать. И снова по её лицу потекли горячие, горькие слёзы. Лукас сидел в коридоре, подперев подбородок ладонями. Пальцы пахли медицинским спиртом и дешёвыми бумажными стаканами из автомата с кофе, который он почти не пил, но всё время покупал — лишь бы чем-то занять руки. Ему казалось, что он уже врос в эти больничные стены. Медсёстры начали здороваться с ним, кивая короткими движениями голов — так, как здороваются со «своими», кто тут не впервые. Иногда одна из них приносила ему воду или бутерброд. — Вы хоть поспите немного, — шептали они. Но он не мог. Он не уходил отсюда с той самой ночи. Было ощущение, что если он покинет больницу хоть на час, всё случится именно в этот час. И он её потеряет. Ему никто ничего не говорил. Ни «жива», ни «умрёт». Только туманные слова про реанимацию, про состояние «тяжёлое, но стабильное». И в голове у него всё время крутился один миг — как её голова запрокинулась, как вода в ванной смешалась с её кровью, как он не мог вытащить её из этой чёртовой ванны… Он зажмуривался — и снова видел это. Снова и снова. Иногда он забывался и начинал вслух говорить её имя. Шёпотом. Просто чтобы услышать звук. Чтобы не сойти с ума в этой тишине, пронзённой звоном каталок и тихими сигналами аппаратуры. Он почти задремал, уронив голову на грудь, когда чьи-то шаги остановились рядом. Он поднял глаза. Перед ним стояла медсестра — невысокая женщина с усталым лицом и тёплыми глазами. — Лукас? — спросила она тихо. Он кивнул, чувствуя, как напряглось всё тело. Она выдохнула, слегка улыбнувшись. — Она проснулась. Он не сразу понял слова. Они будто прошли мимо ушей. — Что?… — выдохнул он, с трудом поднимаясь на ноги. — Лея?… — Да. Она открыла глаза. Пока слабая, врачи ещё не разрешают никого пускать. Но она в сознании. Лукас провёл рукой по лицу, смахивая слёзы, которые навернулись сами собой. Он попытался что-то сказать, но горло перехватило. — Спасибо… — выдохнул он наконец. — Спасибо… Он снова опустился на стул. Лёгкие ходили ходуном, будто он только что пробежал марафон. Он закрыл глаза, и по его щекам текли слёзы. Он дрожал всем телом. Но впервые за всё это время в его груди теплилась хоть крошечная надежда. «Она жива. Чёрт побери, она жива» Каталка плавно качается под ней, пока её везут по коридору. В потолке чередуются лампы, и каждый их отблеск бьёт в глаза слишком ярко. Лея чувствует себя легкой, почти невесомой — как будто её тело где-то в стороне, а она сама лишь плавает над ним, едва удерживаясь в реальности. Она старается не смотреть по сторонам. Белые стены, запах спирта, ровный ритм чьих-то шагов рядом — всё это сливается в один монотонный шум. Когда каталку заталкивают в палату, воздух кажется прохладнее. Её бережно перекладывают на узкую кровать у окна. Простыня жёсткая, пахнет больничным порошком. Лея морщится от боли, но молчит. Она чувствует свежие повязки на запястьях, тугие, чуть колючие. Пальцы дрожат, даже если она старается держать их спокойно. Она оглядывается по палате. Две кровати. Пустой стул в углу. На прикроватной тумбочке стакан воды. Медсестра поправляет одеяло на её плечах и тихо говорит что-то про отдых и покой. Лея едва кивает. Ей всё кажется приглушённым — слова словно проходят сквозь вату. Когда медсестра уходит, Лея остаётся одна. В палате тихо. Она слышит лишь отдалённый гул коридора. Она пытается сосчитать вдохи, чтобы не думать. Не думать о том, сколько прошло дней. О том, почему она здесь. О том, что будет дальше. Она ощущает странную тяжесть внутри — как будто всё в ней опустело, но одновременно забито свинцом. Кажется, она не чувствует себя живой, но и мёртвой — тоже. Сквозь стекло окна видно тёмное небо и редкие жёлтые огоньки фонарей. Лея смотрит туда, в темноту, и долго не мигает. «И что теперь?» Она медленно закрывает глаза и ложится глубже в подушки, чувствуя, как подступает лёгкий озноб. Дверь приоткрылась едва слышно. Лея подняла взгляд — и в щели увидела его. Лукас стоял на пороге, словно не решаясь войти дальше. На нём была та же тёмная футболка, что и тогда, в день репетиции. Только теперь ткань местами темнее — едва заметные, но всё ещё различимые пятна. И Лее вдруг показалось, что вся эта история оставила следы не только на ткани, но и в нём самом. Он зашел в палату тихо, будто боялся спугнуть ее дыхание. Несколько секунд просто стоял у двери, а потом медленно подошел и опустился на край кровати. Лея лежала почти без движения, голова чуть отвернута к окну. Но взгляд её скользнул к нему, когда он сел рядом. Взгляд уставший, настороженный, но в нем мерцало что-то ещё — то ли надежда, то ли страх. Лукас молчал. Пальцы его скользнули к её руке и замерли, не решаясь коснуться. — Я… — голос её оборвался. Она сглотнула, и только потом продолжила, шепча: — Я ведь могла всё испортить. Могла…навсегда. Я ведь…могла тебя сломать. Лукас чуть подался вперёд, его дыхание стало неровным. — Лея, нет… — начал он, но она перебила. — Я не должна была всё это тебе показывать. Не должна была втягивать тебя в это дерьмо. — Она вдруг подняла взгляд. В её глазах блестели слёзы, лицо побледнело. — Если бы я просто молчала…если бы я держалась… — Лея… — он снова попробовал, но голос сорвался. Он сжал её пальцы чуть сильнее, чувствуя, как под кожей бьётся тонкий, слабый пульс. — Не говори так. Не смей. Она покачала головой, глухо усмехнулась сквозь слёзы. — Я…я сделала тебе больно. А ты всё это время…здесь… — Она облизнула пересохшие губы. — Я не заслуживаю, чтобы ты был рядом. Лукас вдохнул резко, как будто воздух обжёг лёгкие. — Прекрати. — В голосе его проступила хрипотца. — Плевать, сколько это всё стоит мне. Плевать, как тяжело. Я здесь. Я буду здесь. Поняла? Она закрыла глаза, и по щекам медленно покатились слёзы. Он наклонился ближе, почти шепча: — Я не позволю тебе снова исчезнуть. Я рухну к чёрту вместе с тобой, если надо. Но я тебя не отпущу. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но голос пропал. Она просто прижалась лбом к его груди, тонко всхлипывая, а он обхватил её плечи обеими руками, удерживая, будто спасал от утопления. В конце концов она замерла в его объятиях, измотанная и тихая. Но Лукас всё ещё держал её, как будто боялся отпустить хоть на миг.