Your Scars Sound Like Mine

Он вырвался из сна резко, как из-под воды. Грудь сжало, будто в неё вбили кулак, дыхание сбивалось на короткие рывки. Простыня липла к телу, волосы прилипли к вискам. Он сел на кровати, сжал виски ладонями и несколько секунд сидел так, пытаясь вспомнить, где реальность, а где — то, что только что происходило. Сердце колотилось слишком быстро. Казалось, оно не успевало за его телом. Щёки были мокрыми, глаза резало — и только тогда Лукас понял, что плакал во сне. Он откинулся назад, уставился в потолок. Комната выглядела обычной: сероватый свет из окна, неровная тень от занавески, кружка на прикроватной тумбочке с недопитым чаем. Всё было на месте, всё так же, как всегда. Но он никак не мог отделаться от ощущения, что что-то не так. Будто часть сна всё ещё держала его внутри себя. Через силу он поднялся и пошёл в ванную. Открыл кран, сунул лицо под холодную воду. Лёд на коже не помог: только сильнее стянул дыхание. Он смотрел на своё отражение: бледное лицо, красные глаза, упрямо сведённые губы. Выглядел так, будто ночь была не сном, а настоящей битвой. Он долго стоял, держась за раковину, пока пальцы не побелели. Потом машинально начал утреннюю рутину: почистил зубы, сделал кофе, включил музыку на фоне. Но даже любимые песни звучали глухо, будто из соседней квартиры. На кухне он сел за стол, уткнувшись локтями в поверхность. Горячий кофе обжигал руки, но он не чувствовал вкуса. Взгляд упирался в пустоту, и чем больше тянулись минуты, тем сильнее ощущалась какая-то пустая тишина внутри. Он попытался отвлечься: достал ноутбук, открыл переписку с менеджером, просмотрел список дел на день. Репетиция, звонок по поводу Евровидения, мелкие организационные моменты. Всё это казалось важным, но не касалось его напрямую. Слова на экране сливались в серую массу. Телефон завибрировал на столе. Сообщение от Аланаса: «Не забудь сегодня к шести, у нас репетиция». Лукас машинально ответил: «Буду». Он закрыл ноутбук и откинулся на спинку стула. В квартире было слишком тихо. Даже слишком правильно. Каждая вещь на своём месте, каждая деталь на месте. И от этого становилось только хуже. Он оделся наспех — джинсы, тёмная футболка, куртка. Вещи лежали там же, где он бросил их вчера, но теперь они казались чужими, как будто он взял их не из своего шкафа, а из комнаты, где живёт кто-то другой. Мысль о Лее вспыхнула внезапно. Лукас даже сам не понял, зачем решил пойти к ней. Просто невыносимо стало сидеть в четырёх стенах, и ноги сами повели его по знакомой дороге. Квартира Леи встретила привычной тишиной. Ключ всё ещё был у него — и от этого сердце кольнуло. Словно дверь пускала его внутрь не по праву, а по привычке. Он зашёл, бросил взгляд на гостиную, кухню. Всё было так же, как она оставила. На столе, рядом с блокнотом и пачкой батареек, лежала камера. Он замер, уставившись на неё. Небольшая, знакомая, со стертыми углами от постоянного использования. Камера, с которой Лея не расставалась. Лукас медленно взял её в руки. Нажал кнопку — экран загорелся. В памяти осталось множество файлов. Он листал их наугад: репетиции, фрагменты их разговоров, как они с ребятами спорили из-за аранжировок. Лея всегда снимала тихо, ненавязчиво, так что многие моменты он и не помнил. Он выключил камеру и сунул её в рюкзак. Было чувство, что именно её он должен взять с собой. На репетицию Лукас пришёл раньше обычного. В зале было пусто — только звук собственных шагов отдавался в колонках. Он сел на край сцены, достал камеру, снова включил её. Видео открылось на случайном месте: они играли в полутёмной студии, Аланас упрямо перебирал струны, Эмилия улыбалась, Йокубас спорил, а он сам — усталый, раздражённый — бросал фразы. Но Лея за кадром смеялась, и это меняло всё. Её смех делал картинку живой. — Что это? — голос вывел его из транса. Лукас дёрнулся. На сцену поднялся их менеджер. Мужчина остановился рядом, склонил голову, глядя на экран камеры. — Лея снимала, — коротко сказал Лукас, будто оправдываясь. Менеджер посмотрел внимательнее. На видео мелькнул он сам — в каком-то углу, с телефоном, дающий указания. Потом снова ребята, потом Лукас, играющий и не замечающий камеры. — Знаешь, — менеджер кивнул в сторону экрана, — это можно использовать. Для промо, для Евровидения. Живые кадры. Люди любят такое. Лукас не ответил. Он только крепче сжал камеру, будто боялся, что её отнимут. — Ты серьёзно думаешь, что…это подойдёт? — Лукас всё ещё держал камеру в руках, глядя на чёрный экран, будто искал там ответ. — Подойдёт? — менеджер усмехнулся. — Это идеально. Настоящее. Никто не любит постановочные клипы так, как любят правду. Вот она — группа, настоящая, живая. Люди сразу почувствуют. — Но это…Леи работа, — тихо сказал Лукас. — Тем более, — менеджер присел рядом, положив ладонь на колено Лукаса. — Слушай, парень. Она сделала это для вас. Не для того, чтобы видео пылились в камере. Ты ведь знаешь, да? Лукас сжал губы. Внутри поднялась странная боль: он не знал, для чего Лея снимала. Может, для себя. Может, для него. Но теперь — решать ему. — Ты хочешь, чтобы я просто выложил это? — голос звучал сухо. — С её смехом, её голосом… — А что? — менеджер чуть наклонился вперёд. — В этом же сила. Пусть зрители увидят, что вы не просто играете. Увидят, что за вами стоит что-то настоящее. Поверь, это произведёт эффект. Лукас отвернулся. На экране камеры всё ещё было застывшее лицо Эмилии, пойманное в улыбке. А за кадром — едва слышный смех Леи. — Ты не понимаешь, — глухо сказал он. — Это не реклама. Это… всё, что у меня от неё осталось. Менеджер помолчал, потом тихо произнёс: — А может, именно поэтому и стоит показать. Чтобы она была рядом с вами. С группой. Чтобы о ней знали. Лукас резко поднялся. Камеру он не выпустил, держал так, что побелели пальцы. — Я подумаю, — отрезал он. Менеджер только пожал плечами: — Думай быстрее. У нас времени не так много. Он ушёл, а Лукас остался один в пустом зале. Камера лежала у него на коленях, тяжёлая, словно чужая судьба. Он снова нажал «play». Экран вспыхнул, и из динамика донёсся голос Леи: — Лукас, ну посмотри! У тебя лицо такое серьёзное. Ты будто всё время забываешь, что живой. Он закрыл глаза, и сердце сжалось. Студия дрожала от звука. Йокубас держал ритм, Эмилия выводила мягкий бас, Аланас почти закрыв глаза бил по струнам, полностью в музыке. А Лукас стоял у микрофона, и каждое слово словно резало изнутри. Он пел — и видел её. Сначала мельком: в стекле аппаратной промелькнула фигура. Тёмные волосы, руки на коленях. Лея. Сердце больно ударило, дыхание сбилось. — Лукас, держи тон! — донёсся голос Аланаса, но тот звучал как будто из другой комнаты, из чужой реальности. Он продолжал петь. И теперь она сидела прямо на диване в углу. Лёгкая тень от лампы на лице, глаза, которые смотрели только на него. Неподвижная, но слишком настоящая, чтобы быть просто игрой сознания. Он сжал стойку микрофона, как якорь. Пальцы побелели. Но взгляд всё равно прилип к ней. — Лея… — выдохнул он между строчками, так тихо, что это растворилось в музыке. Она чуть наклонилась вперёд, будто собиралась подняться. Лукас шагнул к ней. На секунду он был уверен: стоит ещё один шаг — и он коснётся её руки, услышит её голос. Но ступня провалилась в пустоту. Там не было никого. Только диван и холодный воздух. Он споткнулся, едва не упал, вцепившись в стойку. Музыка сбилась — Аланас резко прекратил играть, Йокубас сбился с ритма. — Чёрт, Лукас! Ты чего? — Эмилия оторвалась от баса. Лукас стоял, тяжело дыша, мокрый, с бешено колотящимся сердцем. Он всё ещё видел её перед собой — теперь уже совсем близко, слишком ясно, чтобы это было просто воображением. — Галлюцинация… — прохрипел он, сам не понимая, кому это говорит — им или себе. — Я её вижу. В студии повисла глухая, странная тишина. Музыканты переглядывались, а Лукас не отрывал взгляда от пустого дивана, где секунду назад сидела Лея. — Галлюцинация…я её вижу… — слова сорвались с его губ, но он не понимал, произнёс их вслух или только подумал. Воздуха стало мало. Лёгкие будто перестали работать. Он вцепился в стойку микрофона, но руки дрожали так сильно, что железо скользнуло из пальцев. — Лукас! — Аланас рванулся к нему, но звук его голоса был искажённым, чужим, словно доносился сквозь воду. Сердце било в груди так, что Лукас не мог выровнять дыхание. Всё перед глазами поплыло, лампы в потолке расплылись в белые круги, стены сжались. Он пытался вдохнуть — и вместо воздуха в горло врывалась пустота. — Я…не… — голос сорвался, он схватился за грудь. — Не могу… Ему казалось, что студия вращается. Голоса музыкантов смешались в один гул, а диван в углу снова оказался занятым. Лея сидела там, неподвижная, и шептала беззвучно: «Проснись». Лукас резко отшатнулся, будто от удара. — Её нет! — выкрикнул он, но крик сорвался на хрип. Пальцы разжались, он соскользнул вниз, почти упав на колени, упёршись ладонями в пол. Пот заливал лицо, дыхание рвалось обрывками, слёзы выступили на глазах, мешая видеть. — Лукас, чёрт, дыши! — Аланас схватил его за плечи. — Слышишь? Смотри на меня, спокойно! Но он не мог. В груди всё сжалось до боли, время потеряло смысл. Казалось, он застрял где-то между сном и явью, и из этого не было выхода. «Проснись…» — снова прошептала Лея в его голове. Он зажмурился, вцепившись пальцами в волосы, пытаясь вырваться из этого. Но паника только крепче обвивала его, будто давила изнутри. Он долго сидел, уткнувшись лицом в ладони, пока дыхание постепенно не начало выравниваться. Грудь всё ещё сдавливало, руки дрожали, но тот острый, удушающий страх отступил. — Всё, хватит на сегодня, — сказал Аланас твёрдо, бросив взгляд на остальных. — Мы не будем продолжать. Никто не возразил. Инструменты остались стоять нетронутыми, в студии повисла тяжёлая тишина. Лукас прислонился к стене, чувствуя липкий пот на спине и влажные волосы, прилипшие к вискам. Ему было стыдно за то, что случилось, но говорить сил не было. Менеджер, стоявший всё это время чуть поодаль, наконец разорвал тишину. — Слушайте… — он кашлянул, будто неуверенно. — Я видел у Лукаса камеру. Там записи Леи. Она снимала вас, репетиции, какие-то куски. Это…очень живо. Эмилия подняла голову: — Записи Леи? Ты серьёзно? — Да, — кивнул менеджер. — Это может сработать. Евровидению нужно показать, кто вы такие, не только музыку. Людям важна настоящая картинка. Эти видео… они и есть настоящие. Йокубас нахмурился: — Ты предлагаешь…выложить? — Да. И в соцсети, и для материала. Это не постановка, не искусственное. Это — вы. С живыми эмоциями. В комнате снова повисла тишина. Лукас медленно поднял глаза. Его сердце болезненно кольнуло при одном упоминании её имени, но он только коротко кивнул. — Пусть будут, — сказал он хрипло. Аланас посмотрел на него, затем на остальных. — Я тоже не против. Она же делала это для нас. Эмилия мягко улыбнулась. — И это как будто немного её сохранит рядом. Йокубас молча кивнул, соглашаясь. Менеджер облегчённо выдохнул. — Хорошо. Тогда я возьму материал, разберём и завтра начнём выкладывать. Увидите, это привлечёт внимание. Все снова замолчали. Кто-то возился со струнами, кто-то просто сидел, глядя в пол. А Лукас так и не мог отделаться от чувства, что вместе с этими видео они выпускают в мир что-то слишком личное. Словно Лея снова была с ними, но только через камеру. В студии уже все собирались расходиться, когда Лукас, собирая в кучу кабель и накидывая на плечо куртку, услышал: — …Лукас. Тихо, будто сквозь шум. Он резко поднял голову. Сердце болезненно толкнуло в грудь. В дальнем углу студии, у двери, ему показалось — на секунду, не больше — стоит Лея. Та самая: с тенью усталой улыбки, с прищуренными глазами, будто наблюдает только за ним. — Чёрт, — выдохнул он, моргнув. Но угол был пуст. Пуст до тошноты, до холода в руках. Он бросил кабель обратно, резко отодвинул стул, и почти бегом выскочил из студии. Воздуха не хватало. Нужен был кто-то живой, реальный. На улице его догнал Аланас, едва успевший закинуть гитару в чехол. — Эй, Лукас! — он схватил его за плечо. — Ты куда так? Лукас остановился только тогда, когда почувствовал этот хват. Его дыхание сбивалось, ладони были холодные и влажные, будто он пробежал километр. — Мне…показалось, — хрипло сказал он, избегая взгляда. — Опять. Аланас посмотрел внимательно, без насмешки, серьёзно. И крепче сжал его плечо. Лукас впервые за день почувствовал, что держится за что-то настоящее.