О природе любви.

      Третий инцидент произошёл в понедельник — и именно он закрепил их связь на последующие два года.       После вечеринки Рей не сказала Бену ни слова. Вместе с Роуз они засиделись до трёх, обсуждая сериал Братство и болтая, пока не уснули на диванах. Через несколько минут в комнату ввалился Финн, пробормотав нечто нечленораздельное о том, как он их любит и жалеет, что они ушли — и с грохотом рухнул на линолеум.       Рассвет настал слишком скоро: яркий и румяный, он врезался в их глаза через огромные окна гостиной. Роуз застонала и накрыла лицо пледом, Финн даже не шелохнулся. А Рей, неспособная уснуть при дневном свете, ещё несколько минут лежала, обуреваемая мыслями о прошедшей ночи.       Она уставилась в белый потолок, весь в пятнах солнечного света, и снова прокручивала в голове события. Она была недостаточно пьяна, чтобы свалить всё сказанное на алкоголь; и Бен, казалось, тоже не был пьян настолько, чтобы врать. Но голова болела, глаза резало от света, а в памяти раз за разом всплывали его слова. И её собственная реакция — гнев, закипевший мгновенно.       Бен никогда не сказал, откуда он знает доктора Скайуокера — но Рей сразу решила, что он работал у него или у кого-то из тех, с кем у него был конфликт. Она гадала, знала ли кого-то из них. Доктор Джарин? Нет, тот всегда казался милым. Он с ней не работал, но она помнила, как он делал обходы с резидентами — и никаких признаков напряжённости. Были и другие врачи — гематологи, онкологи, хирурги — но никто из них не вызывал у неё сомнений. Ещё был доктор Тано, но она была онкологом в детской больнице, приходила раз в неделю, изучала детские опухоли мозга… Они даже не были знакомы лично. К тому же, она была уже в возрасте — возможно, давно вышла на пенсию. Или умерла.       Но Бен не колебался в своей ненависти. Значит, было что-то, чего она не знала. Хотя злой голосок внутри шептал: да плевать. Его жизнь — не её дело. Как и её — не его. Он не имел права ни задавать вопросы, ни высмеивать её мечты.       Она не позволит какому-то идиоту испортить ей выходные. Сжав губы, Рей села, накинула плед на свернувшегося Финна и на цыпочках прошла мимо друзей на кухню — готовить завтрак от похмелья.

***

      Утро понедельника не предполагало занятия ПБЛ — вместо этого был практикум по клиническим навыкам, первый в этом учебном году. А раз уж на этой неделе в центре внимания оказался случай с потерей слуха, это означало два часа, проведённые за тем, чтобы тыкать отоскопами в уши жутковатым резиновым манекенам.       Рей встала пораньше, выбрав для этого дня свои тёмные джинсы получше, чёрные кроссовки и полупрозрачную чёрную блузку с подходящей майкой под низ. Волосы она собрала в высокий, небрежный пучок, чтобы всё смотрелось завершённо, и пошла на кухню варить кофе и жарить яйца, вполголоса напевая странную смесь из музыкальной темы Братства и куска Immigrant Song, который обычно будил её по утрам. Пока она была там, никто из соседей так и не появился: у Роуз и Финна клинические занятия начинались после обеда, так что им досталось пару лишних часов сна. Везучие. Рей бы многое отдала за ещё десять минут, проведённых на кухне в бездумной тишине.       Насладившись этой утренней передышкой, она вышла из дома и отправилась в сторону медшколы одна, тихо повторяя про себя вчерашние конспекты: части барабанной перепонки и типы тугоухости. Она любила эти ранние минуты на кампусе, когда дорожки были пустынны, а цветочные клумбы вокруг здания ещё хранили утреннюю росу — красные, жёлтые, розовые, фиолетовые пятна на фоне высокой травы, касающейся её ног, пока она шла к чёрному входу медшколы по привычной короткой тропке.       И, конечно же, у двери стоял этот придурок.       Рей замерла. Сердце заколотилось, но она подняла подбородок и пошла вперёд, решив не смотреть ему в глаза и избежать всякой возможности для разговора. Хотя это и не понадобилось — он едва ли заметил её, поглощённый разговором по телефону. Кто был на той стороне, её не интересовало, но она отчётливо уловила стальную нотку в его голосе, когда проходила мимо. Мне всё равно, — казалось, он сказал. — Я должен знать.       Внутри здания он держался на расстоянии — и ещё больше, когда они зашли в кабинет для практикума. Рей села рядом с Орлой, у окна. Та, похоже, её и не заметила — всё внимание было приковано к Джайю, что-то оживлённо рассказывавшему. Джесс отсутствовала: вечером она писала в общий чат, что чувствует себя плохо, а правила школы в этом плане были строгими. Тем временем Бен выбрал место как можно ближе к двери.       Всё шло нормально, пока преподаватель, доктор Крисс, не начала разбивать студентов по парам, чтобы они попрактиковались в осмотре ушей — сначала у манекенов, потом друг у друга. — Ты, — вдруг сказала она, указывая на Рей. — Напомни-ка мне своё имя ещё раз? — Рей, — ответила она, едва заметно приподняв подбородок. Доктор Крисс кивнула и улыбнулась. — Хорошо, Рей, ты и Бен — третья станция.       Возникшая между ними пустота ощутилась почти физически. Рей бросила на Бена раздражённый взгляд, но поднялась и направилась туда, куда велели.       Она изо всех сил старалась не смотреть ему в глаза, когда дотянулась до настенного держателя за отоскопом и одноразовой насадкой. Но, обернувшись к манекену на столе, столкнулась с его грудью — широкой, твёрдой, перекрывшей ей путь.       Рей подняла взгляд и встретилась с его глазами, сердце сжалось. — Ты можешь отойти? — сказала она как можно спокойнее. Он скрестил руки на груди и слегка наклонился, так, чтобы слышала только она. — Я могу сначала задать тебе вопрос? — процедил он сквозь зубы.       Рей вздрогнула и тут же огляделась. Орла и Карим сидели прямо напротив, сосредоточенно склонившись над манекенами. Джай, Ан и Винсент чуть правее, передавали друг другу отоскоп и копались в пластиковых ушах. Доктор Крисс шла в их сторону — хищная, насторожённая, готовая в любую минуту бросить проверку. У них не было ни времени, ни тем более уединения. — Нет, не можешь, — быстро прошептала она и протиснулась мимо него, чтобы оценить фронт работ.       Манекен был прост снаружи — голова мужчины с довольно крупными, гибкими, съёмными ушами. Рядом с рукой Рей стоял кейс, полный ушей — больших и маленьких — вероятно, с бутафорскими инфекциями и противным жёлтым воском. Чуть дальше лежал камертон, почти с её предплечье длиной, предназначенный для другого теста.       Глубоко вздохнув, она включила отоскоп и начала выполнять необходимые действия. Наружное ухо выглядело нормально — пластик, мать его, как ни крути — как и окружающая кожа. Она присела, чтобы лучше рассмотреть внутреннюю часть, и попыталась оттянуть ушную раковину назад— — Сначала потяни вверх, — тихо сказал Бен из-за спины. — Так будет легче.       Её так и подмывало съязвить в ответ, но она сдержалась и сделала, как он сказал. Конечно же, он был прав — едва она потянула ушную раковину вверх, отоскоп легко скользнул в ушной канал.       И тут же ей стало мерзко. Даже несмотря на то, что ухо было ненастоящее. Этот узкий проход, забитый волосками и тёмной серой, казался ей отвратительным. Честно? Она не понимала, как вообще кто-то может хотеть смотреть на это целыми днями.       Тем не менее, это было то, чему ей всё равно предстояло научиться. Поэтому она продолжила, осторожно меняя угол наклона отоскопа и смещая вес тела в попытке разглядеть эту проклятую барабанную перепонку. — Рей, это насчёт того вечера. Я не буду больше тебя тревожить после этого.       Она поморщилась и потянула ухо ещё сильнее. Есть. Барабанная перепонка — или, как положено говорить, барабанная мембрана — предстала перед ней во всей своей крохотной розовой славе. — Ну и что? — бросила она, не отрывая взгляда от отоскопа. Ответа не последовало. Рей скользнула взглядом вбок — и поняла, что у них появилась компания. — Как успехи? — Доктор Крисс приблизилась и встала между ними, сложив руки за спиной.       Рей поняла, чего от неё ждут: рассказать, что она видит. Вернув взгляд в окуляр, она произнесла: — Я вижу барабанную мембрану. Розовая, без признаков тусклости или воспаления. Видны молоточек, наковальня, pars flaccida и pars tensa. — Она на секунду замялась. — Ещё одна деталь, — быстро подсказала Крисс. — С.. — начал было Бен, но Рей перебила его слишком громко: — Световой рефлекс. Он есть. Мембрана в норме.       Она отпрянула от манекена и бросила на Бена взгляд, полный убийственной решимости, после чего выпрямилась и обернулась к доктору Крисс в ожидании оценки.       Та не произнесла ни слова, но коротко кивнула и жестом предложила передать отоскоп Бену.       И, как в ПБЛ, он снова был безупречен. — Прекрасная работа, вы оба, — с улыбкой сказала доктор Крисс, хлопнув в ладоши. — А теперь попробуйте провести тесты Ринне и Вебера друг на друге. Если будут вопросы — зовите. — Спасибо, — Бен вежливо кивнул. Смотрелось это немного комично: несмотря на то, что доктор Крисс была высокой, стройной женщиной с холодной элегантностью, рядом с ним она казалась миниатюрной. Похоже, она и сама это поняла — улыбнулась и отошла, направляясь к другой паре. А он проводил её взглядом.       Рей замерла. Она заметила, что он смотрит вовсе не на Крисс, а на неё. И всего на мгновение — но в его взгляде была не злость, а… раздражение. Усталость.       Она вернулась к столу и взяла камертон, пока он неловко подтягивал стул поближе, чтобы сесть. — Что ты хотел спросить? — попыталась она спросить ровно, хотя безуспешно пыталась активировать камертон, ударяя его об локоть.       Теперь он действительно смотрел на неё. Его ореховые глаза потемнели, стали непроницаемыми. — Почему тебя заинтересовала работа доктора Скайуокера?       Рей моргнула. Несколько секунд не знала, что сказать.       Он не отводил взгляда. И, когда снова заговорил, голос его понизился до опасного шёпота: — Он был твоим врачом?       На мгновение её сердце остановилось. Грудь сжалась. Всё застыло, как будто мир затаил дыхание, ожидая, что он скажет что-то в духе: прости, если это слишком личное.       Но… он так ничего и не добавил.       Рей отвернулась и покачала головой. — Видимо, это было слишком очевидно, — наконец проговорила она тихо. Камертон зазвучал. Не теряя ни секунды, она наклонилась и приложила плоскую часть к его сосцевидному отростку — кости прямо за мочкой уха. — Скажи, когда услышишь, и скажи, когда перестанешь.       Про себя она досчитала до пяти, прежде чем Бен сказал: — Перестал.       Она сразу же переместила камертон в воздух у его уха. — А теперь? — Слышу, — его голос прозвучал низко, с вибрацией, от которой у неё пробежал холод по спине. — Сколько тебе было лет?       Рей сжала челюсть, но просто продолжила осмотр, переходя на другую сторону. — Это не твоё дело, — произнесла она и прижала камертон к его кости сильнее, чем было нужно. — Слышишь?       Он поморщился: — Да… Хорошо, но ты хотя бы скажи, что у тебя было?       Рей резко отдёрнула камертон. — А ты мне можешь объяснить, с чего вдруг это тебя касается? — в её голосе начали проступать злость и напряжение. Ей всерьёз стало интересно — может, он не просто грубиян, а ещё и сталкер?       Он чуть сдвинулся на стуле, словно нервничал. — Я просто хочу знать. Я… — он замялся, потом опустил голову. — Я был пьян в тот вечер. Не должен был такое говорить.       Рей снова ударила камертон о локоть и приложила его к центру его лба, чуть выше бровей. — Это не оправдание, — отрезала она и через секунду убрала прибор. К слову, в тот вечер он не выглядел сильно пьяным — скорее, просто подвыпившим. — Ты ничего обо мне не знаешь.       Бен внимательно наблюдал за ней, когда она отошла назад и протянула ему камертон. Они поменялись местами, и теперь он начал проводить тест на ней. — Ты права, не знаю, — сказал он, прижимая камертон к её сосцевидному отростку. — И если ты не хочешь рассказывать, всё нормально. Но, пожалуйста, не веди себя как последняя стерва.       Рей сухо фыркнула. — Ах, то есть теперь я — стерва? Это ты четыре дня подряд перебиваешь меня на занятиях, избегаешь вне класса и ведёшь себя как мудак только потому, что у тебя были тёрки с бывшим научруком?       Он моргнул. — Это не… — он тяжело выдохнул и громко положил камертон на стол. — Это ты устроила спор из-за мелочи на паре, потом закатила истерику на вечеринке — до такой степени, что люди начали спрашивать, не сделал ли я тебе… — он понизил голос почти до шепота, — чего-то плохого. — Он снова выдохнул, когда понял, что она не слышит, не хочет слышать. — Я просто пытаюсь быть вежливым. Не хочешь делиться — не надо. Я и сам не собираюсь рассказывать тебе про своё прошлое с ним. Но если у тебя есть какие-то личные претензии ко мне, то скажи уже прямо.       Рей открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Господи, она почти видела, как всё это будет продолжаться. Ей казалось, что она может прочитать его, как открытую книгу. Её бы только за уикенд хватило, чтобы написать его биографию: сын двух врачей, рос в «комфортных» условиях. Наверняка не справился в бакалавриате, родители не смогли устроить его в мед УТ, и он годами торчал в академии, пока наконец не пробился сюда, на деньги семьи, чтобы блистать и стать, ну, нейроонкологом или кем-то вроде того. А теперь смотрит на неё так, будто она всё ещё девчонка, мечтающая о медицине, а он-то знает, как всё на самом деле устроено. Он даже не мог работать в центре, пока она оттуда не ушла. Так чего он добивается этими расспросами? Просто из любопытства? Хочет ещё подробностей о бедной девочке с раком, которая мечтает стать такой же клёвой, как тот доктор, которого он терпеть не может? — Я… да всё, — наконец бросила она, скрестив руки и уставившись в пол. — Просто оставь меня в покое. Тебе не нужно знать, что у меня было, и мне не нужно знать, что было у тебя. — И, хотя часть её кричала: не говори, не надо, она всё-таки нанесла последний удар. — Вряд ли он причина, по которой ты его ненавидишь. У тебя, наверное, и без него мостов сожжённых хватит — с твоим-то обаянием и остроумием.       Это попало в цель.       Она ждала, что он что-то скажет. Может, накричит, как она. Наконец покажет, что он тоже человек, что её злость хоть как-то оправдана. Подтвердит всё, что она о нём думала.       Но он просто долго смотрел на неё, лицо его перекосилось от злости. — Пошла ты, — бросил он.       И, не сказав больше ни слова, наклонился, поднял рюкзак и вышел из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась за ним — так громко, что вся остальная группа, как сурикаты, подняла головы и уставилась на неё.       Бен ушёл с клинического занятия спустя час из положенных двух. А во вторник, на очередном ПБЛ, он сел как можно дальше от неё — и между ними не прозвучало ни слова.