О природе любви.

      Многие живут в заблуждении, что хорошие врачи (см. также: не высокомерные ублюдки) — это особая каста. Что они умнее, способнее и просто морально лучше остальных. Но что на самом деле делает врача хорошим?       Некоторые считают, что для этого нужно идти в медицину по «правильным» причинам. Тема эта крайне спорная, поэтому сейчас речь пойдёт не о «почему». Почему ты решил стать врачом. Почему не медбратом? Почему не заняться наукой или IT? Почему, почему, почему. Всё это неважно. Потому что в конце концов, «почему» — это дело исключительно личное. И оно никак не гарантирует, что ты будешь лучше своих коллег. Никто, кто идёт в медицину, не становится автоматически лучше других. Некоторые это отлично понимают — либо потому что сами работают с врачами, либо потому что близко знают кого-то из них (и видели, как они зубрят схемы, чтобы не уснуть, или проводят редкие выходные, уткнувшись в «Чужестранку»), либо потому что часто бывают в больницах и точно знают, кто там реально хороший, а кто просто высокомерный придурок.       Трудно сказать, что делает врача хорошим — ведь хорошим (или плохим) его делает только репутация, а она формируется десятилетиями. До этого «врач» — это просто человек, который пытается справиться со своей работой.       Так что упростим. Что нужно, чтобы вообще стать врачом?       Ответ прост: нужно всего три вещи — железная воля, крепкий желудок и бесконечное терпение.       Если вы — вне зависимости от возраста и жизненного положения — сегодня решите, что хотите стать врачом, вам стоит знать: путь к полноценной квалификации займёт в среднем около десяти лет. Если вы приняли это решение сразу после школы — готовьтесь, ваша молодость будет очень насыщенной.       Медицинская школа — это зверь, и какой именно — зависит от страны и конкретного вуза. Во многих странах будущие врачи начинают путь уже в 18 лет, сразу после школы. Это идеальный возраст, чтобы система могла вылепить из них то, что нужно. Поступить туда нелегко; где-то решающим фактором становятся оценки на выпускных экзаменах. Только самый верхний процент студентов получает заветное приглашение в клуб.       В таком подходе есть плюсы. Во-первых, такие студенты избавляются от «лишнего» и могут начать интернатуру уже в 24 года. Но некоторым пациентам может быть не по себе от того, что их здоровье в руках у человека, который ещё вчера мог стоять на голове на вечеринке. Плюс во многих странах последипломная подготовка (в Северной Америке её называют резидентурой) длится от 5 до 10 лет. В Канаде — может занять всего два.       В Канаде (и в Соединённых Штатах) путь к медицинской школе — это настоящее испытание. Почти везде требуется сначала окончить четырёхлетний бакалавриат — специальность может быть абсолютно любой: от углублённой физиологии сердца до джазовой музыки. Важно только одно — получить нужную оценку, ту самую почти недостижимую 4.0. Многие студенты годами отказывались от курсов и факультативов, к которым лежала душа, только ради этой призрачной цифры. Помимо этого, у вас должен быть внушительный список внеклассных активностей, рабочих мест, научных исследований и опыта в клиниках. И, конечно, высокий балл на MCAT — безумно дорогом экзамене, охватывающем физику, биологию, чтение и психологию. Теоретически, его может сдать любой, но самые высокие баллы получают те, кто вкалывал месяцами… или те, у кого были деньги на курсы подготовки. И наконец, вам нужна безупречная заявка и мотивационное письмо. Часто это значит — вывалить на бедного ассистента приёмной комиссии немало травматичных историй (но важно помнить: в таком письме главное — не искренность, а умение преподнести свою историю тактично). Многие платят большие деньги, чтобы им написали всё это за них (и это не считая $100 за каждую школу). Каждый год абитуриенты тратят до $5000, чтобы попытаться поступить хотя бы в одну медицинскую школу в мире.       И всё равно… вы можете не поступить с первого раза. Придётся укреплять заявку — получить магистратуру, а может, даже PhD, или устроиться уборщиком в больницу, чтобы мыть полы в отделении неотложки. Возможно, придётся сдавать MCAT два, три, пять раз. Потому что в конечном счёте — это лотерея. Все, кто подаёт заявку, потенциально могут стать хорошими врачами. Но если только ваш отец не нейрохирург в приёмной комиссии, то шансы поступить в медшколу в Канаде — меньше 10%.       Старшие врачи в стране прекрасно осведомлены об этих реалиях. За последние 30 лет стандарты и конкуренция изменились кардинально. Лучше всего это иллюстрирует аналогия с женской гимнастикой на Олимпийских играх. Раньше было достаточно просто сделать колесо. И всё равно можно было стать успешным пластическим хирургом в Johns Hopkins. А сегодня, чтобы добиться тех же результатов, нужно быть Симоной Байлз.       Некоторые университеты придумали, как дать своим студентам шанс побороться в этой системе. Университет Макмастер в Гамильтоне, Онтарио, стал в этом особенно известен. Каждый год их департамент медицинских наук выбирает около 150 абитуриентов, чтобы принять в свою программу — своего рода «инкубатор» для будущих студентов медшкол. Но даже после четырёх лет обучения в этой программе поступают только 50%.       Но вот вы поступили. Всё, можно выдохнуть, правда?       Не совсем. Точнее, именно так думают непосвящённые.       Большинство медицинских школ в Северной Америке идут четыре года. Некоторые сжимают всё в три, но структура остаётся примерно той же. Первые два года — это лекции и зубрёжка. Вы учите всё: каждую часть человеческого тела и все возможные патологии. В какой-то момент вы почувствуете, будто наконец-то начали понимать, как всё устроено. Почувствуете себя зрелыми, уверенными в себе. А потом — экзамены. И вы видите оценки в районе 60–65%. В бакалавриате это вызвало бы у вас панику, а теперь — вы просто благодарны, что хоть pass/fail, и вы, наконец, в порядке.       Эти первые два года — основа всей вашей будущей карьеры. Как и в бакалавриате, это время, когда вы заводите друзей, строите профессиональные связи, учитесь работать в команде, набираетесь знаний, участвуете в проектах. Это тот редкий период, когда ещё можно немного расслабиться, подышать, поэкспериментировать, узнать что-то о себе. Даже влюбиться.       Оставшиеся два года — в больнице или в клинике. По сути, это двухлетняя неоплачиваемая стажировка. Вы бегаете за врачами, переходя из одной специализации в другую, вас постоянно «пимпят» (то есть задают подлые вопросы по тем темам, где вы плаваете), вас оценивают за каждое действие. Со временем вы начинаете осваиваться в разных отделениях, говорить с пациентами, проводить осмотры, применять теоретические знания на практике. Вот вы и дошли до этапа, где можно учиться лечить людей. Но вдруг снова оказываетесь в самом низу пищевой цепочки — полностью во власти какого-нибудь старого мудака, который считает, что студентов надо унижать ради воспитания. Вам снова приходится зубрить на очередные экзамены и готовить заявки на резидентуру. Как назло, друзей рядом почти нет: вы все разбросаны по больницам. А потом — вдруг — вы снова должны соревноваться со своими однокурсниками. Потому что вы и этот долбаный Чад оба хотите попасть в дерматологию в UofT, но мест всего одно. И вы знаете, что оно должно быть ваше.       Соцсети умеют красиво показать последние шаги этого пути. Все видели ролики, где выпускники медшкол со слезами радости громко называют свою будущую специализацию и клинику. Они выглядят такими счастливыми, такими исполненными. Но это — иллюзия. Сделано для родителей, для пиара, чтобы завлечь новых абитуриентов и заработать на их заявках. Те, кто внутри, знают: каждый улыбающийся выпускник повидал дерьма. И не всё из этого дерьма пошло им на пользу.       Стать врачом — это как пройтись босиком по раскалённым углям из самого ануса Сатаны, а потом выслушать крик: «Ну ты чего, сандалии спалил, идиот?!» Сам процесс получения заветного «доктор» — уже травма. А если добавить к этому постоянное унижение, давление и стыд? Неудивительно, что столько студентов выгорают, бросают всё, спиваются… или делают ещё хуже.       Лучшее, что можно сделать в медшколе — это затаиться, работать на своё резюме и не создавать себе дополнительных проблем.       Как сказала доктор Джанна Калриссиан, ныне (очень уставший) резидент-анестезиолог второго года в Queen’s University: «Ради всего святого, не наживайте себе врагов.»

***

      Рей Джонсон и Бенджамин Соло были записаны в злейшие враги менее чем через две недели после начала их четырёхлетнего обучения в медшколе Чандриллы. В последующие два года они изо всех сил старались говорить друг с другом как можно реже.       На лекциях, в клинической практике и вне учёбы это было не так уж сложно. Но на занятиях PBL (проблемно-ориентированное обучение) им приходилось сдерживаться, чтобы не отпускать язвительных замечаний в адрес презентаций друг друга. Когда кто-то из них преподавал свою тему группе, другой демонстративно игнорировал. Иногда, когда один из них озвучивал анамнез пациента, Текка просил остальных высказать мнение. — Всё нормально, — тихо говорил Бен, скрещивая руки и уставившись в пол. — Есть ли что-то ещё? — спрашивал Текка. — Что-то, что она могла бы улучшить?       Он пожимал плечами. И разговор шёл дальше.       Когда уже Бен презентовал анамнез, Рей скрещивала руки на столе, смотрела ему прямо в глаза и обязательно находила, к чему придраться. — Ты не упомянул, что у миссис О’Брайен аллергия на пенициллин.       Их злость никогда больше не достигала той точки кипения, как в ту первую пятницу. Остальные, не услышав тогда их ссоры, получили возможность додумать всё сами. Рей, как обычно последняя узнающая слухи, наткнулась на них случайно — почти все из её группы уже вступили в Медицинское общество и «Врачей без границ» вместе с Финном и Роуз. Кто-то верил, что между ними случилась настоящая вражда после того, как Бен назвал её чем-то ужасным. Другие думали, что они переспали на той первой вечеринке, поссорились — и теперь втянули всех в свою драму. Ань, тайно обожавшая романтические комедии, была уверена, что Рей и Бен встречались до поступления, а потом расстались. Может, он ей изменил, а она поцарапала его машину. Они не ожидали встретиться снова — и теперь не знали, как справиться с этим.       Но в одном шесть остальных участников группы сошлись точно: между Рей и Беном было что-то. Невидимый разряд статического электричества, проскакивавший каждый раз, когда их взгляды встречались. Стоило одному из них повернуться к другому — и весь класс замирал, как по команде, затаив дыхание, — в помещении становилось настолько тихо, что можно было услышать, как падает булавка.       Со временем им стало трудно разделять отношения в классе и вне его. Каждый раз, когда кто-то писал в чат, зовя всех в бар, Бен отвечал одними и теми же двумя словами: «Занят, извини». Рей подозревала, что остальные начали догадываться уже на третий раз, потому что в четвёртый они просто не позвали ни её, ни его. Это было обидно. Она узнала обо всём постфактум — от Роуз, которая пообещала пойти и наорать на Орлу и Ань (а может, и придушить их) от её имени. Но внезапно Джесс написала ей сообщение — рассказала, что случилось, — и они вдвоём поехали в клуб на такси.       Первые минуты они молчали. Рей смотрела в окно, считая фонари и позволяя мягкому оранжевому свету озарять её лицо. Она гадала, не совершила ли ошибку. Может, её не позвали не из-за Бена, а из-за чего-то, что сделала она. Может, Джесс на неё злилась, и поэтому они почти не разговаривают. О господи, она всё испортила, не справляется— — Рей, — мягко позвала Джесс.       Рей резко обернулась и встретилась с её тёмными глазами. Джесс смотрела прямо на неё, нахмурившись, губы приоткрыты, словно слова никак не могли найтись. — Прости за то, что случилось. Это не из-за тебя. Просто всем стало… неловко, когда вы рядом. Это было подло, — она резко вдохнула. — Но… я рада, что ты всё-таки пришла.       Рей не нашлась с ответом, просто кивнула и прокашлялась. — Всё нормально, — сказала она, чувствуя, как её щёки пылают, и надеясь, что в приглушённом свете такси этого не видно. — Я понимаю.       Они смотрели друг другу в глаза, сердце Рей бешено колотилось. — Слушай… — сказала Джесс, опустив взгляд на руку Рей. — А вы с Беном… вы раньше были знакомы?       Рей покачала головой и облокотилась на окно. — Нет. Мы никогда раньше не встречались.       Она краем глаза заметила, как Джесс немного выпрямилась, будто небольшой груз спал с её плеч. Она была так красива, подумала Рей — с этой прямой стрижкой чёрных как смоль волос, в коротком зелёном платье, переливающемся в свете, поверх белой полупрозрачной футболки. — Орла сказала, что видела вас вместе в тот первый уикенд… Сказала, ты ушла в слезах, — она замолчала, а потом наклонилась ближе, понизив голос почти до шёпота. — Он… он что-то сделал с тобой?       Рей моргнула и отпрянула от окна. — Нет-нет, боже, нет. Он просто был козлом.       Джесс выпрямилась в ответ на это и мягко улыбнулась, сжав её свободную руку. Тепло её пальцев было таким приятным, и Рей, повернув ладонь, переплела свои пальцы с её. Они улыбнулись друг другу и не разжимали рук, пока не приехали к клубу, где их окутал мерцающий неон — розовый, синий, зелёный.       Рей всё ещё сомневалась, стоит ли идти. Она думала о сплетнях, о взглядах, о том, можно ли вообще быть по-настоящему друзьями, если тебя продолжают игнорировать. Но она пошла за Джесс. И танцевала с ней весь вечер, пела в голос под музыку и отпускала своё тело в такт биту, позволяя себе немного свободы.       А утром они проснулись вместе — под одеялом Джесс, смеясь и снова целуясь. Их губы, их кожа, волосы, груди и влажность между ног — всё это они изучали друг в друге снова и снова. И Рей подумала, когда солнечный свет согрел её прохладное тело: может, это и есть рай.       А через два дня, после того как они едва не сорвались друг на друга во время практики дыхательных осмотров, Рей снова пришла к Джесс.

***

      Тем временем, большинство других PBL-групп сплотились так, словно их склеили суперклеем. В один из октябрьских уикендов группа Финна съездила в Алгонкинский парк. Именно там он поцеловал Тамару и начал с ней неофициальные отношения — правда, продлились они всего пару месяцев, прежде чем Там решила, что «ничего не выходит».       Рей однажды вечером в феврале пошутила, что было бы преступлением вот так отпустить Там, особенно после того, как его мама так много говорила о том, что ему нужно найти себе «хорошую женщину йоруба!» Финн засмеялся, пожал плечами и просто сказал, что им лучше остаться друзьями. Рей знала его ещё со времён старшей школы и сразу поняла, что он имел в виду. Сколько бы людей он ни встречал, Финн оставался старомодным романтиком. Он всегда искал ту самую искру — тот знак, что именно этот человек предназначен ему на всю жизнь. И пока что он ни с кем её не находил. Рей не в счёт. Они с самого начала шутили, что они — «платонические родственные души». — Может, ты просто ещё не встретил ту самую, — сказала она утешающе, забираясь на кухонный остров рядом с ним. Когда он не ответил, она склонила голову к его плечу и провела рукой по его ладони. — Всё у тебя будет хорошо. — Да… Наверное, — рассеянно отозвался он, глядя в окно кухни.       Внизу под ними вились каменные тропинки, ведущие к главному корпусу кампуса и медицинскому зданию. И в свете ярко-белых фонарей Рей заметила несколько ярких шапок и шевелящихся голов: светлые волосы, длинные каштановые, чёрные как дым, и ярко-рыжие.       Финн глубоко вздохнул и прижался головой к её виску: — Когда встречу ту самую — я это пойму.

***

      Из троицы именно Роуз Тико, пожалуй, лучше всех осознавала, каким благословением могут быть первые два года медшколы. Отчасти потому, что у неё была сестра. Пейдж — или Пэй-Пэй, как ласково называла её Роуз — закончила Чандриллу всего за два года до того, как поступила Роуз. Сейчас она проходила резидентуру по внутренним болезням в Оттаве — достаточно близко, чтобы иногда навещать сестру. Она часто делилась с Роуз советами: какие профессора хорошие, в каких кафе самые крепкие латте, и как заранее готовиться к подаче на резидентуру. Было очевидно, что Пейдж не просто вдохновила сестру — она чуть ли не инструктировала её.       В Макмастеровские времена Роуз была одним из активных участников конного клуба и Вьетнамской студенческой ассоциации. А в первый же месяц в Чандрилле её выбрали в исполнительный комитет «Врачей без границ» и «Разнообразия в медицине», плюс она вступила в команду SimWars. И всё это на фоне её странных и непостоянных «отношений без обязательств» с Армитиджем Хаксом? Вечерами у Роуз едва хватало времени вздохнуть. Рей уважала её упорство.       До тех пор, пока Роуз не начала проводить всё больше времени в квартире Хакса. — Я столкнулась с Беном сегодня утром. Он, эм… он спрашивал о тебе, — внезапно сказала она за обедом в одно воскресенье марта.       Финн уехал домой в Торонто повидать семью, оставив их двоих соблюдать традицию воскресных обедов. Рей приготовила хлеб, пребранац, капусту и запечённый картофель.       Она едва не подавилась, глаза расширились: — Чт... — она сглотнула. — Что он сказал?       Роуз пожала плечами и продолжила ковыряться в тарелке: — Да ничего особенного. Просто поинтересовался, как ты.       Он делал это пару раз с начала второго семестра. Роуз рассказывала, что оба раза отвечала лишь пожатием плеч и: «Она в порядке». Она не была из тех, кто жёг мосты ради подруги, но Бен настолько держался в стороне или отсутствовал, что она попросту не могла с ним сблизиться.       Если честно, затаившаяся обида в Рей шептала: он просто был любопытен и хотел использовать Роуз как точку доступа. Несмотря на всё то, как они с Беном отравляли жизнь друг другу и всем вокруг осенью, какое-то чудо или божество смилостивилось над ними в рождественские праздники — и группы перемешали. Теперь они учились в разных кластерах и в разное время. Рей с облегчением влилась в новую команду, и, к счастью, никто из близких друзей не попал к Бену. То, что Роуз регулярно спала с соседом по квартире этого козла, было тем фактом, который Рей предпочитала игнорировать. По крайней мере, до тех пор, пока сама Роуз об этом не заговорит — или пока ей не захочется позлить По новыми вопросами о том, не рано ли начинать подготовку к MCCQE.       А делала ли Рей с По то же, что Бен делал с Роуз? Да. Призналась бы она в этом кому-нибудь? Ни за что на свете. — И что ты ему сказала? — спросила она, стараясь прозвучать безразлично.       Она увидела, как на губах Роуз появилась игривая улыбка, а одна бровь изогнулась в притворном изумлении: — Ну, знаешь, я сказала ему, что ты проводишь субботние вечера, втыкая иголки в вуду-куклу, которую сделала в его честь, — голос её становился всё громче, пока в какой-то момент не зазвучал как настоящая шекспировская тирада.       Рей тихо усмехнулась: — Думаешь, напугала его? — О да, уверена, он прямо там и обделался.       Рей улыбнулась и откусила большой кусок хлеба. — Прекрасно. — А потом, мягко, между жеванием: — Надеюсь, хоть теперь заткнётся ненадолго.       Роуз пожала плечами: — Кто знает, может, он просто безумно в тебя влюблён. Почему бы ему ещё постоянно о тебе спрашивать?       Рей воткнула вилку в картошку с такой силой, что та лязгнула о тарелку. — А может, он просто идиот с фетишем на отвержение? — Ммм, вряд ли. Не то чтобы он предлагал тебе переспать с ним. — Затем пауза. Она отбросила в сторону лист салата. — Дома он, кстати, не кажется таким уж ужасным. Хакс, похоже… его уважает. И он сварил мне кофе сегодня утром.       Рей приподняла бровь: — Ты же буквально на прошлой неделе называла Хакса идиотом с фетишем на отвержение.       Роуз моргнула, вспоминая тот разговор, потом добродушно пожала плечами и указала на неё вилкой: — Да, но мне можно. Я, на минуточку, с ним спала. А вы с Беном за всё это время едва пару слов перекинулись.       Рей не нашла, чем парировать это замечание, и потому молча засунула в рот сразу три куска картошки, отчаянно пытаясь сменить тему. Но по выражению лица Роуз она поняла, что та не собирается так легко сдаваться. — У меня просто нет ни малейшего желания с ним разговаривать, — сказала она, голос натянут, как струна.       Роуз нахмурилась: — Ты мне так и не рассказала, что между вами произошло после той вечеринки. Я что-то упустила? Я, если что, могу убить его без проблем.       Рей знала Роуз уже пять лет — и до сих пор не была уверена, шутит ли та, когда грозится убить кого-нибудь из их одногруппников-мудаков. — Ничего. Честно. Он просто придурок.       После этого они замолчали. В комнате остались только звуки жевания, хруста и клацания вилок о тарелки. — Ты дописала фармакологические конспекты на завтра? — наконец спросила Рей. — Потому что если мне сейчас надо было бы что-то презентовать, я бы с треском провалилась.       Роуз быстро кивнула. Она знала Рей достаточно хорошо, чтобы понять: если та переводит разговор на учёбу, значит, к прежней теме возвращаться не стоит. — Сейчас, принесу ноутбук.