О природе любви.

— Доктор Слоун? Нет, она сейчас в операционной, — ответила медсестра. На бейджике значилось имя Линда. — Вы, наверное, новые студенты? Блондинка, довольно симпатичная, на вид — не больше тридцати пяти. Но в голосе слышалась усталость, настолько затянувшаяся, что Рей поймала себя на мысли: когда она вообще в последний раз спала? Веки у Линды опускались чуть медленнее, чем следовало бы.       Рей кивнула: — У нас с утра было введение. — Её взгляд сам собой скользнул в сторону, туда, где стоял большой бумажный стакан с кофе. — Не подскажете, как долго она там будет? — спросил Бен. — Трудно сказать, — пожала плечами Линда. — Сегодня у неё два гемиколэктомии. Может быть, выйдет через два часа, а может — и через пять. — А её ординатор? — осторожно уточнила Рей. — Доктор Галанис? — переспросила Линда, пару раз моргнув. — Думаю, она тоже с ней. Но я могу её вызвать.       Они отошли в сторону и неловко замерли у стойки, пока Линда подняла трубку, сделала вызов, потом повесила. Прошла минута. Потом ещё. Через пять минут ответа так и не было. Вокруг сновали пациенты, врачи, медсёстры, физиотерапевты. Рей приходилось уворачиваться от каталок, оборудования и неуместных взглядов. Никто не обращал на них внимания. — Так… — Линда поднялась с места, сжимая в руках несколько историй болезни. — Мне нужно идти. Если вдруг зазвонит телефон — кто-то из вас поднимите трубку. Если это не Фазма, передайте трубку любой медсестре. Если через десять минут она не перезвонит — идите, выпейте кофе.       Они кивнули и вернулись к своей стенке, по разные стороны от стойки. Перед Рей была тонкая деревянная перекладина — никакой поддержки, но хоть что-то, за что можно уцепиться. Всё равно она чувствовала себя глупо — лишней мухой на стене.       Похоже, Бен чувствовал то же самое. Минуту спустя он обошёл стойку и сел в Линдино кресло.       Телефон зазвонил. Бен моментально снял трубку. Рей подошла ближе и опустилась рядом на корточки, пытаясь услышать, о чём говорят. Он пару раз сухо буркнул «ага», потом назвал их имена, снова пауза — и «ладно». Он повесил трубку и откинул голову назад, закрыв глаза, будто услышанное причинило ему физическую боль. — Они в операционной, — пробормотал он. — Она просит, чтобы мы расспросили триста четырнадцатого и доложили ей здесь в одиннадцать. — Окей, — Рей кивнула, будто убеждая себя. — Ладно, сделаем. — Ты хочешь взять анамнез или осмотр?       После долгой паузы она согласилась расспросить пациента — это было безопаснее. Не надо трогать чужое тело и бояться, что сделаешь не так.       Бен кивнул, медленно поднялся, подошёл к доске, проверил имя, взял историю болезни и перчатки. И они пошли в палаты. — Добрый день, сэр. Вы — Уэдж Антиллес? — мягко спросила Рей, подойдя к койке. Бен остановился чуть позади и закрыл за ними тяжёлую синюю занавеску.       Старик лежал на кровати, сложив руки на животе. Кровать была приподнята, так что они могли видеть друг друга. У него было доброе лицо, не больше семидесяти, спокойное — даже скучающее. Кожа розовая, дыхание ровное. К аппарату он не был подключён, только лёгкий поток кислорода из тонких канюль в носу.       Уэдж кивнул: — Это я.       Рей тут же уловила лёгкий шотландский акцент. — Меня зовут Рей, а это Бен, — сказала она, присаживаясь к изножью кровати и жестом указав на стоящего рядом напарника. — Мы студенты-медики. Доктор попросила нас немного с вами побеседовать.       Уэдж приподнял бровь: — А скан уже вернулся? — Эм-м… — Рей запнулась. Чёрт. Первый анамнез, и она уже плывёт.       Бен вступил спокойно: — Пока нет. Но доктор Слоун заглянет к вам с результатами, как только сможет. А мы просто хотели узнать, как вы себя чувствуете и что с вами произошло.       Уэдж замолчал на секунду, а потом кивнул: — Ладно. Спрашивайте, чего хотели.       Рей подняла взгляд, встретилась глазами с Беном. Они обменялись коротким кивком. — Мистер Антиллес, — начала она. — Зовите просто Уэдж. — Хорошо, Уэдж. Расскажите, пожалуйста, что привело вас в больницу?       Так начался её первый настоящий анамнез у пациента. Её заранее предупреждали, что это будет совсем не похоже на то, что было на занятиях с одногруппниками и актёрами, нанятыми университетом.       Уэдж Антиллес, 71 год. Поступил в клинику Корусанта с сильной болью и тошнотой три дня назад. Боль — в правом верхнем квадранте живота, началась после плотного ужина с женой в честь годовщины. Рей сразу узнала симптомы холецистита, но прикусила язык, чтобы не бежать впереди паровоза. Пациент, похоже, сам не совсем понимал, что с ним произошло, и сперва списал всё на отравление. — Бывали ли раньше подобные боли в этой области живота? — мягко уточнила Рей.       Он задумался, посмотрел в пустоту, затем чуть кивнул: — Иногда, — сказал спокойно. — Обычно приходилось полежать после бургера.       Говорил он быстро и резко, не любил расплываться в подробностях. Иногда приходилось задавать дополнительные вопросы, чтобы вытянуть из него суть. — Вы курите? Или, может быть, раньше курили? — спросила она. — Не особо, — ответил он рассеянно. — Иногда, если вдруг трясёт.       Рей опустила взгляд на его руку — она слегка подрагивала.        — Сколько именно сигарет в день? — Ну… может, пять. — Может? — А сколько в пачке? — Кажется, двадцать.       Он прищурился. — Тогда десять в день. Пять по воскресеньям.       Рей старалась не выдать удивления и продолжила. С каждой минутой он становился всё рассеяннее, уводил разговор в сторону — рассказывал о пасынке, о службе в ВВС в Мо́рее, потом в Канадских воздушных силах в Гринвуде, Новая Шотландия. Он переехал в Гамильтон около пяти лет назад — поближе к пасынку и его семье. Дважды она спрашивала, были ли у него братья или проблемы с ЖКТ у родителей — оба раза он пропустил мимо ушей. — Уэдж… — сказала она чуть резче, когда он в третий раз ушёл в воспоминания о том, как встретил жену на службе в Афганистане. — Я хотела спросить, есть ли у Норры или у кого-то ещё в вашей семье какие-либо хронические заболевания? — Насколько мне известно — нет, — сказал он. И вдруг, неожиданно, перевёл взгляд на Бена. Улыбнулся, поднял руку и указал на него: — Стоите вы, как военный. Вы служили, прежде чем сюда пришли?       Рей повернулась к Бену. Никогда особо не задумывалась, но да… стоял он действительно так, будто у него вместо позвоночника шомпол. Бен замер на секунду, потом опустил плечи и слегка усмехнулся уголком губ: — Нет, но у вас глаз верный. Мой отец служил в ВВС. — И тут же повернулся к ней: — У тебя остались ещё вопросы?       Рей моргнула. — Нет, кажется, у меня всё. — Она встала и кивнула Уэджу. — Большое спасибо.       Бен без промедления шагнул вперёд и начал осмотр. Сначала руки, затем запястья, лицо и рот. И Рей тут же заметила, что Уэдж с ним куда более вовлечён, чем был с ней. Может, это было ничем не значащее совпадение, но где-то внутри у неё шевельнулось раздражение. Она не знала, дело ли тут в поле, военной теме, или в её британском акценте — но ощущение собственной ненужности накрыло неожиданно и неприятно. — Где он служил? — спросил Уэдж, приподнимая рубашку. — Пара лет в Бордене, — ответил Бен. — Кажется, с восьмидесятого по восемьдесят третий.       Уэдж кивнул: — А как его звали? Может, я его знал? — Мир тесен, — сказал Бен, уклоняясь от вопроса. — Сейчас я слегка надавлю на живот, скажите, если будет больно.       Рей обошла кровать с другой стороны, чтобы лучше видеть, и сразу заметила: живот слегка вздут, на коже — несколько рубцов и небольшая выпуклость в нижней правой части. Похоже на следы лапароскопии, хотя пациент, насколько она помнила, отрицал подобные операции. Может, счёл это неважным. — Покашляйте, пожалуйста, — сказал Бен, положив руку на живот. Уэдж подчинился, потом Бен продолжил пальпацию.       Тот поморщился, когда Бен надавил в области желчного пузыря, и Бен тут же отдёрнул руку. Рей ждала, что он попробует вызвать симптом Мёрфи, но этого не произошло. Вместо этого он сразу перешёл к аускультации, отвечая на попытки пациента завести разговор односложно, без интереса. — Вот и всё, — сказал он наконец. — Есть ли у вас к нам какие-то вопросы? — Не знаете, когда результаты сканов будут? — спросил Уэдж.       Бен улыбнулся: — Пока нет, но мы проследим, чтобы врачи заглянули к вам в ближайшее время. — Он наклонился и похлопал его по руке, после чего, едва взглянув на Рей, направился к выходу.       Уэдж, похоже, этим ответом вполне удовлетворился. Рей поднялась и сказала: — Спасибо ещё раз, Уэдж. Скоро снова поговорим.       Он кивнул, глаза уже начинали слипаться, когда она отодвинула штору. — Спасибо, — пробормотал он сквозь зевок, а потом повернулся к ней: — Спасибо, медсестра.       Это резануло.       Она глубоко вдохнула и постаралась не принять на свой счёт. Её сто раз предупреждали, что так будет, и она точно не собиралась позволить этому сбить себя с курса.       И всё же… Жаль было это слышать. В этот момент ей следовало бы чувствовать гордость. Первый настоящий анамнез. Пусть физикальное обследование провёл Бен — всё равно. Но вместо этого в голове крутилась только одна мысль: как ловко Бен расположил к себе пациента, не давая ему уводить разговор в сторону и при этом ничего особенного не рассказывая о себе.       Позже, когда они сидели в ординаторской и записывали полученные данные, изучая его карту, Рей глубоко вдохнула. — То, что ты сказал про отца… это правда? — спросила она тихо, не поднимая глаз. — Да, — отрезал он с ноткой раздражения. — А это имеет к тебе какое-то отношение?       Она прикусила губу: — Я просто… почему-то подумала, что он врач.       Он долго молчал. Потом вздохнул и что-то записал в свой блокнот. — Он настолько далёк от медицины, насколько это вообще возможно. — А мама? Братья, сёстры? — Нет. Я один.       Она моргнула. Бен Соло — тот самый «блатной», каким она его считала, и… ни один из родителей — не врач? — И как же ты тогда попал в медицину? — Долгая история. — У меня есть время, — прошептала она. — Я имею в виду, что это не твоё дело, — спокойно, почти безэмоционально произнёс он. — Но ты ведь много чего знаешь про меня, — напомнила она.       Он бросил на неё взгляд, полный раздражения: — Ты не хочешь об этом говорить. Так что считай, я всё забыл. — Но… — Я не спрашивал о твоих родителях. И ты не обязана знать о моих.       О.       Стыд накрыл её внезапно. Она уставилась на ручку в руке, потом щёлкнула её, закрывая, и положила на стол. — Ты забыл проверить симптом Мёрфи. — Мы и так поняли, что у него холецистит — из анамнеза. И он поморщился при лёгкой пальпации, — сказал Бен, закрывая карту. — Идти глубже было бы излишне и, скорее всего, разрушило бы ту хрупкую связь, которую ты двадцать минут выстраивала.       Рей не нашла, что ответить.       Как бы ей ни хотелось спорить, он был прав. А об этом аспекте — о тактичности, об эмпатии в выборе действий — им не рассказывали на первых двух курсах.       Когда вы открываете учебник по внутренним болезням, то чаще всего находите одну и ту же структуру из подзаголовков.   1. Этиология, или причины заболевания. Это обычно можно выяснить из простой беседы. Холецистит часто вызывается застрявшим желчным камнем, и может быть спровоцирован жирной пищей. Опухоли лёгких — это обычно табак или испорченная генетика. 2. Патофизиология — изменения в теле, которые вызывают и поддерживают болезнь. Рассеянный склероз, например, связан с хроническим воспалением и демиелинизацией нейронов. По сути, изоляция обнажается, и сигнал по проводам начинает сбоить. 3. Признаки и симптомы. Первые — объективные данные, которые можно обнаружить при осмотре. Вторые — субъективные ощущения, о которых сообщает пациент. Например: симптом Мёрфи считается положительным, если человек внезапно задерживает дыхание при глубокой пальпации правого подреберья. Учебники называют это классическим признаком холецистита. Не проверить его — грубая ошибка на любом экзамене.       Но Бен, похоже, даже не задумывался об этом. — Он не сказал, что у него были операции, — заметила она, пытаясь сменить тему. — Но шрамы — явно от лапароскопии. — Люди врут постоянно, — спокойно отозвался Бен. Потом обернулся, заметив её взгляд. — Это не оскорбление. Мы врём почти всё время, когда идём к врачу. — Он мог просто забыть, — ответила Рей, чуть раздражённо. — Он и с курением историю поменял, — заметил Бен, постукивая ручкой по закрытой карте. — В приёмном написали, что он выкуривает по пачке в день и выпивает как минимум два шота виски на ночь. — О, — только и сказала она. — Так это из-за алкоголя его ещё не прооперировали? Ждут, пока протрезвеет?       Он пожал плечами: — Может, отчасти. У него ещё и грыжа в той области. Наверное, шрамы как раз от неё.       Рей закатила глаза и скрестила руки на груди: — Почему он не мог просто мне это сказать? — Возможно, он не считал это важным, — спокойно заметил Бен. Потом взглянул на часы. — Уже девять. Встретимся здесь перед презентацией Фазме. — А ты куда?       Он приподнял бровь: — А это важно?       Она сглотнула, глядя, как он поднимается с кресла: — Ну… вообще-то да.       Он закатил глаза: — У меня в шкафчике завалялся сэндвич с яйцом. До встречи.       Рей даже не успела открыть рот — он уже вышел. Она осталась сидеть одна, ещё немного просматривала свои записи по Уэджу Антиллесу, потом вернула карту на полку и пошла прочь.       Финн и Роуз были заняты — их педиатры, вероятно, не теряли времени зря и загрузили их с самого утра. Так что Рей провела первый час своей неофициальной передышки, блуждая по коридорам, листая телефон и мысленно репетируя, как она будет представлять случай доктору Галанис.              Но, вопреки здравому смыслу, её мысли всё время возвращались к родителям Бена. Не укладывалось в голове, что они не врачи. Он был слишком «в свой доску» для персонала, слишком… хорош во всём.       Одно, чему Рей уже успела научиться с начала стажировки в Чандриле, — в медицине непотизм процветает куда больше, чем принято признавать. Эта сфера всегда была про «кого ты знаешь», куда больше, чем «что ты знаешь» или «как хорошо ты это знаешь». Те, у кого не было связей, пробивались с боем: выцарапывали себе места в исследованиях, закидывали врачей письмами в надежде на теневую стажировку, собирали портфолио с нуля. Джесс когда-то рассказывала ей, когда они только начали встречаться, что хочет стать абдоминальным хирургом. Говорила, как это круто — быть в операционной, как интересны пациенты.       А как ей вообще удалось туда попасть?       Её отец работал с хирургом, который в свои двадцать один разрешил Джесс поприсутствовать на операциях. Тогда Рей лишь неловко улыбнулась и сказала, что ей тоже нравилась операционная, ковыряясь в размытых детских воспоминаниях. Вспышки паники перед наркозом. Лица врачей, медсестёр и студентов, мелькающие над ней. Пробуждение с повязкой на животе и капельницей в руке.       Она была в операционной только в качестве пациента — и, увы, это не считалось «клиническим опытом».       Рей вдруг стало неловко за тот вопрос о семье. Она пожалела, что вообще о чём-то спросила. Хотела вернуться назад и стереть всё. До того, как зашёл разговор про Скайуокера. До того, как Бен дал понять, что знает её историю болезни.       Она столько всего надумала о его прошлом и характере за эти годы. И пусть насчёт характера она оказалась права — остальное? Было несправедливо. Будучи замкнутым человеком, она прекрасно понимала, почему он её оттолкнул. Она и сама никогда не интересовалась чужой жизнью, если ей прямо не открывались. Даже у Финна с Роуз она впервые узнала что-то про их семьи, только когда те пригласили её на Рождество.       Хватит.       Рей знала, что Бен в курсе её истории на Корусанте — без её согласия. Они теперь будут постоянно работать вместе. И даже если он не хочет рассказывать про своих, она хотя бы могла бы его… загуглить. Найти что-нибудь. Немного грязи.       Но тут всплыло неожиданное: Бен Соло был почти призраком в интернете. У него был аккаунт в Facebook (размытое фото в профиле) — чисто для общения с одногруппниками по Чандриле. Instagram? Приватный. С тем же фото. Твиттера не было. Вообще ничего. Единственное, что всплыло при гуглении — профиль в LinkedIn.       В LinkedIn говорилось, что он действительно окончил Макгилл, степень — иммунология, средний балл — 4.0. В разделе опыта значилось, что он шесть лет, начиная с конца школы, занимался исследованиями по онкогену EGFR под руководством доктора Люка Скайуокера. Ни одной опубликованной статьи. Ни слова о том, почему ушёл, кроме уже известного намёка на разлад между ними.       Но после выпуска он отправился в… Стэнфорд (в Стэнфорд?!), чтобы защитить PhD. Тема: долгосрочные психологические последствия онкологических заболеваний у детей и подростков. Диссертация была опубликована в психиатрическом журнале.       Вот это было неожиданно. Она бы ни за что не подумала, что он интересуется психиатрией.       Рей попыталась открыть статью, но перед ней тут же выскочил paywall на 140 долларов.       Нет уж.       Она отмахнулась от раздела с образованием и принялась искать хоть что-то ещё полезное. Ничего. Ни одного упоминания о военной службе, ни малейшего намёка на что-либо за пределами медицины и академии.       Через пару минут она поняла, что зря тратит время, выключила телефон и вернулась к своим записям по истории Уэджа. Час спустя — снова на хирургическом этаже. Она ждала Бена и доктора Галанис.              Бен появился минут через пять, несясь по коридору с руками в карманах. Встал рядом с ней у той же стены, что и в прошлый раз. Ни слова. Наконец, когда Рей уже почти умерла от скуки, двери в отделение распахнулись. Вошла женщина в ярко-синих хирургических скрабах и шапочке, на лице всё ещё была белая маска.       Бен вздохнул и повернулся к Рей: — А вот и Фазма.       Доктор Фазма Галанис была женщиной-глыбой: бледная, широкоплечая, и — на пару сантиметров выше самого Бена. Она подошла к ним, сняла шапочку и маску, и провела рукой по коротким, золотисто-светлым волосам. — Вы и есть мои новые студенты? — Её ярко-синие глаза пробежались между ними, задержались на Бене. Рей заметила, как у той чуть дрогнули брови. — Прекрасно. Как ты, Бен? Сколько лет прошло? — Восемь, — отозвался он сухо. — Вижу, ты всё же перешла на тёмную сторону.       Она приподняла бровь: — А ты явно не спешил возвращаться. — Я Рей, — вмешалась та, стараясь звучать как можно бодрее. — Очень рада быть здесь, с вашей командой. — Неинтересно. И не подлизывайся. Это всё равно ничего не изменит. И пока ты со мной, обращайся ко мне только как к доктору Галанис. Ну а теперь… — Она направилась в ординаторскую. — У меня сейчас нет ни одного резидента. Это значит, что ближайшие шесть недель мы будем проводить вместе. Так что двигаемся быстро. Вы уже взяли анамнез и сделали осмотр пациента 314? — Да, сделали, — сразу же ответил Бен, заходя за ней.       Доктор Галанис опустилась на ближайший стул — и даже сидя, оставалась самой высокой в комнате: — Хорошо. Закройте дверь и начинайте презентацию.       Рей закрыла дверь и встала прямо, сцепив руки за спиной: — Пациент, семьдесят один год, поступил с жалобами на боль в правом подреберье — — Не называй его по имени. Это нарушение конфиденциальности. Ещё раз.       Рей снова открыла рот, но доктор тут же скрестила руки: — И не вздумай презентовать по памяти. Всегда держи записи под рукой. Обязательно что-нибудь забудешь — и это будет важно.       Рей вспыхнула, сглотнула и начала снова.       На то, чтобы изложить полстраницы из блокнота, ушло пятнадцать минут: постоянные перебивания, придирки и откровенно жёсткие замечания заставляли её сбиваться, терять нить и, по крайней мере один раз, едва не расплакаться. Доктор Фазма Галанис была беспощадна. Она комментировала всё — формулировки, тон, даже осанку — так, будто Рей за два года ничему не научилась. — Какие дифференциальные диагнозы?       Рей заморгала. Её никогда раньше не просили называть дифференциалы. Думай, дурацкий мозг. Боль в животе. — Эмм… холецистит, холангит — — У него были признаки желтухи? — Нет, — начала она. — Тогда холангит не входит в дифференциал. Продолжай.       Рей попыталась вспомнить всё, что знала о печени, поджелудочной и желчном пузыре. Когда доктор кивнула, она решила идти дальше и неуверенно добавила аппендицит (на что доктор заметила, что пациент пожилой мужчина — маловероятно), дивертикулит (чаще бывает слева, а не справа), внематочную беременность (Рей на секунду забыла, что перед ней пожилой цисгендерный мужчина), почечные камни или пиелонефрит (но тогда были бы боли, идущие от поясницы к паху, и проблемы с мочеиспусканием).       Когда Рей закончила, доктор тяжело выдохнула и откинула голову назад: — Тебе нужно много работать. Каждый день на этой неделе ты будешь брать анамнез у пациента и презентовать его мне. По структуре. По уму. Завтра, после обхода, хочу услышать дифференциальный диагноз боли в животе — по локализации. Не дождавшись ответа, она повернулась к Бену: — Что по физикальному?       Он выдал всё наизусть, чётко и быстро. Но когда упомянул положительный симптом Мёрфи, Рей почувствовала, как её подмывает ударить его.       Наконец, доктор кивнула: — Как ты опишешь грыжу? — Эм… паховая, нормальная… медиальнее нижних надчревных сосудов… прямая?       Доктор громко выдохнула и зажала лицо руками: — А с чего ты взял, что она медиальная?       Он издал звук, похожий на скрежет модема. — Ты не можешь знать это до операции, — процедила она, явно потеряв терпение. — Завтра ты будешь нас с Рей учить по теме абдоминальных грыж.       Она проверила пейджер, привязанный к шнуру, встала, снова надела шапочку и направилась к двери: — На сегодня вы свободны, но завтра — обход в 7:00. К восьми будьте в ОР, если будет место, кто-то из вас заскрабится. И позавтракайте. Не хочу, чтобы кто-то упал в обморок. Она вышла, оставив дверь открытой и молниеносно скрывшись в коридоре.       Рей и Бен долго молча смотрели друг на друга. Наконец, он вздохнул, убирая ручку и блокнот в карман: — Я же говорил, она жесткач.       Но Рей была настолько потрясена, что не могла вымолвить ни слова. — Не парься. С практикой будет лучше.       Самодовольный ублюдок. — Ты сам не смог ответить на её вопрос по грыжам.       Он обернулся, приподняв бровь: — А ты бы смогла?       Она прикусила губу.       В этот момент ей стало интересно — а не притворяется ли он? Он ведь тогда сразу понял, что это грыжа. И про старую операцию тоже… всё без особых усилий. Наверняка он знает больше, чем показывает.       Он медленно подошёл ближе, голос стал тише и мрачнее: — Я на том же уровне, что и ты, Рей. Я не всё знаю. Я не могу всё знать. Именно поэтому я сейчас ухожу — учиться.       Он подошёл слишком близко. Её дыхание сбилось. Она невольно отступила назад. — Ты тоже должна, — добавил он.       Он хлопнул дверью, оставив её одну — с горящими щеками и бешено колотящимся сердцем.

***

      После пары часов, проведённых в библиотеке за учёбой, Рей написала Финну и Роуз, спросив, не хочет ли кто-нибудь из них пойти в спортзал. Ответил только Финн: Роуз предложили понаблюдать за послеобеденным обходом с нейрологами. Они встретились в Goodlife около двух и занялись тем, чем занимались всю свою дружбу последние шесть лет: страховали друг друга на жиме (Финн мог выжать вес вдвое больше, чем весила Рей) и гоняли грушу по залу.       Рей не стала — да и не хотела — объяснять, почему Бен Соло вызывал у неё такое отторжение. Особенно после того, как она узнала, что он был связан с массой врачей с Корусанта и знал о её прошлом.       Это была та часть жизни, о которой она никому не рассказывала.       Финн и Роуз знали немного. Они знали, что её мама умерла от рака. Знали, что сама Рей болела, когда была подростком. Знали, что лечилась на Корусанте. Но только потому, что на втором курсе у неё случился срыв — через пару дней после похорон.       Они не знали про доктора Скайуокера. Не знали про Джарина. И ни про кого другого. Это было не их дело. И она не видела смысла сваливать на них всю свою травму. Финн, скорее всего, просто разозлился бы, что она не сказала ему об этом раньше.       Когда она всё-таки рассказала ему о том, что их с Беном поставили в пару и как прошла их первая презентация, Финну потребовалось изрядное усилие, чтобы не разразиться смехом. — Человек, который составлял это расписание, точно тебя ненавидит, — сказал он, хватаясь за перекладину для подтягиваний.       Рей громко застонала и уткнулась лбом в стену, дожидаясь, пока он закончит подход. — Я не могу позволить ему действовать мне на нервы. — Ты справишься, — сказал Финн, спрыгнув вниз. — Не успеешь оглянуться, как всё закончится. — А у тебя как прошёл день? — спросила Рей, подойдя к турнику и схватившись за перекладину. — Спокойно. Просто прошёлся с командой на обходе и потом немного почитал. — Уже влюбился в педиатрию? — поддразнила она, копируя интонации Джанны, и начала подтягиваться. Один раз. Второй. Третий. Четвёртый. И едва-едва вытянула пятый, прежде чем снова встать на ноги и отдышаться. — Не переживай, Орешек, я не собираюсь отбирать у тебя место, — ответил Финн. — Родители меня пугают.       Рей скрестила руки. — Я не это имела в виду.       Он ухмыльнулся и легонько стукнул её в плечо: — Знаю, я просто подкалываю.       Рей ударила его в ответ и схватила свою спортивную сумку, потом перебежала через зал к боксерской груше. Достала бинты и, обмотав ими руки, подняла взгляд — Финн как раз смотрел в телефон и улыбался чему-то, что только что получил. — Вы с Роуз будете видеться в ближайшие недели? — внезапно спросила Рей.       Финн моргнул и убрал телефон в карман. — Не особо, — сказал он, чуть грустно. — Но, кажется, она хорошо поладила со своей командой… Я рад за неё. Уверен, она справится.       Даже несмотря на эти слова, Рей уловила в его голосе оттенок тоски, хотя пока не понимала, почему. Она кивнула, подошла к груше, заняла позицию, а Финн встал с другой стороны и стабилизировал её.       Рей начала бить — как будто лицо Бена было приклеено к передней поверхности. Она обожала эту часть тренировок, даже несмотря на то, что всерьёз занималась кикбоксингом только во время бесплатных курсов в Макмастере. Это был один из немногих социально приемлемых способов выместить злость. Поэтому каждый удар, каждый хук, каждое колено — должны были быть точными и яростными.       Тупой… чёртов… ничего не получается… — Эй, Рей, аккуратней, ты чуть меня не задела — — Извини, — выдохнула она, потом собралась и продолжила. Правый, левый, удар. Правый, левый, удар.       Думает, что лучше меня, ублюдок! Идиот, идиот, идиот...       И финальным ударом она едва не вышибла Финна на другой конец спортзала. — Всё, — выдохнула она, наконец почувствовав, что вся дрянь дня осталась в груше. Уже сейчас она понимала, что это будет самый полезный предмет в её жизни на ближайшие недели. Она глубоко вдохнула и снова выровняла дыхание. — Теперь твоя очередь.