Театральный Демон

В комнате стояла гробовая тишина. Виктор с жадностью вглядывался в недоступный его взгляду в прошедшие годы родной силуэт, обрамленный россыпью белокурых волос, столь светлых, словно они были сотканы из шелка в свете полной луны. Его глаза одержимо перескакивали с нежных тонких рук на выглядывающие из-под платья элегантные ножки, облаченные в плосконосые черные лакированные туфельки, и вновь на столь родное лицо, что вслед за платьем подверглось напасти масляных красок, что придавали Элизабет лишь большее очарование. Он впитывал ее образ, что казался ему таким близким и ускользающим одновременно. Словно перед ним, точно во сне, стояла не Элизабет, а лишь ее отпечатавшийся в разуме юноши отголосок – призрак его потерянной жизни. Он вспомнил, как впервые увидел ее, будто это было вчера. Словно за их плечами не лежало бремя прошедшего десятилетия. Словно он и ныне был семилетним мальчишкой там, в бедной хижине у озера Комо, где среди четырех шальных и суматошных детей-сирот выделялась она - крошечный белокурый херувим, излучавший свет, что золотой короной венчал ее голову, а в движениях легкий, как горная серна. Юным мальчиком Виктор ничего не смыслил в любви, но, лишь глядя на маленькую светлую девочку, завораживающую его небесной аурой, он отчетливо ощущал, как в его душе зарождается чувство более возвышенного нрава, живущее на каком-то ином, духовном уровне мироздания. На мгновение глаза девушки загорелись изумрудным пламенем – их поразила вспышка изумленного ликования от долгожданной встречи, надежда на которую успела угаснуть в затухающем камине ее поддетой кручиной души. Но искра оказалась недолговечной – глаза Элизабет потемнели так же скоро, как наполнились светом, и ее непроницаемый взгляд устремился на пол. Она не знала, что сказать. Ему не нужны были никакие слова. Виктор нетерпеливо сделал шаг вперед. Затем еще один. И еще. Его дрожащие руки потянулись навстречу манящему образу, который он жаждал прижать к себе и не отпускать, вступить в схватку со своим воспаленным разумом и низвергнуть в Небытие рисуемый его сознанием образ мертвого тела, что безвольно лежит на его руках после его поцелуя, словно он сам же ее и сгубил. Но Элизабет выставила вперед изящную ладонь – ладонь, каждый вытянутый пальчик которого Виктор хотел прижать к своим устам и впитать их тепло вместе с тяжелым свинцовым ядом масляной синевы, покрывающей костяшки ее перст. Девушка наконец заговорила. - Дай мне время переодеться, я не хочу тебя испачкать. Но Виктор, мягко взяв ее протянутую ладонь в обе руки, придвинулся к ней вплотную. - Боюсь, у меня не хватит сил терпеть разлуку с тобой ни секунды боле, - хрипло пробросил юноша. Виктор обхватил ее хрупкий стан руками и крепко прижал к себе, пока его фрак вбирал в себя масло с ее фартука. Тело и руки Элизабет обмякли в его объятьях, и, словно удушенная Дездемона, она бесстрастно и отрешенно позволяла Виктору прижимать ее к себе в долгожданном единении, пока ее глаза смотрели в пустоту. Ее голос напоминал замогильный, потусторонний шепот кладбищенского привидения, парящего над землей и несущего в своих бесцветных глазах вековечную скорбь, оставшуюся от утраченной, зарытой в сырую землю жизни. - Ты не писал мне 2 года, Виктор. Забыл обо мне и испарился из моей жизни. Даже не предупредил о своем приезде. Она отрешенно высвободилась из его хватки, устремив тяжелый, полный приглушенной измученности взгляд на Франкенштейна. - Перед отъездом… Ты сказал, что я дорога тебе. Назвал меня смыслом всей своей жизни. Ты сказал, и я поверила… Элизабет обняла себя за плечи и, словно картина, застыла во власти обуревающей ее тоски и чувства обманутости, брошенности и предательства, что стали ответом на ее искреннюю привязанность. - Получается, твои слова ничего не стоят? - обессиленным голосом, словно вытягивая из себя последние отголоски собственной души, прошептала Лавенца. - Они были сказаны вскользь, случайно, в пылу страстей? Или все же намеренно, чтобы поиграться с моими чувствами и ощутить себя значимым, теша собственное эго? Эта женщина не умела плакать. Даже в раннем детстве, когда она, оступившись, упала на землю и рассекла свое нежное колено, ожидаемых слез не последовало. Тонкая струйка крови, едва заметно мерцая, сбегала по ее ноге, но девочка лишь невозмутимо вглядывалась в разорванные эпителиальные ткани - словно она не переживала боль, а изучала ее. Подозвав Виктора, она, слегка прихрамывая, двинулась к дому, опираясь на своего дорогого приятеля. Виктор же, напротив, был переполнен настолько паническим беспокойством за самочувствие Элизабет, что той еще долго пришлось утешать тревожного мальчика. Элизабет не умела плакать. Но один ее полный щемящей тоски взгляд мог заставить истошно рыдать любого, кто обладал сердцем. И Виктор еле удержался от того, чтобы пустить слезу. - Я никогда бы не поступил с тобой так жестоко, Элайза. Она взглянула на него, и ее исполненный душевной мукой взгляд был красноречивее своей хозяйки. Последние слова Виктора прозвучали для нее, как пощечина. Как издевательство. Ощутив застывшее в воздухе послевкусие непредумышленной жестокости его слов, Виктор вздохнул: - Никогда бы не поступил так намеренно. В воздухе вновь разлилась удушающая тишина, пока Франкенштейн не нашел в себе силы продолжить. — Перед возвращением я много раз собирался тебе написать… но так и не решился. Мне казалось недостойным притворяться, будто ничего не случилось, будто не было этих лет тишины и моего равнодушия. Ты заслуживаешь честного разговора. Лицом к лицу. Лавенца скрестила руки на груди, избегая взгляда своего собеседника. - И что же ты хочешь мне сказать, Виктор? - Что я болван. От неожиданности Элизабет сжала рукава своего платья и резко подняла взгляд на Виктора. Он позволил себе улыбку - теплую, преисполненную самоиронией, - и, поддавшись этой внезапной открытости, она хихикнула. Ее смех зазвенел, как серебристые колокольчики, тронутые дыханием ночного ветра. - Что ж, я не могу с этим спорить, - подытожила Элизабет, наконец позволив нежной улыбке расцвести на своем лице. Улыбке, что плавила сердце Виктора, подобно Гелиосу, растопившему восковые крылья Икара, предначертавши ему неумолимую погибель. Улыбка юноши постепенно померкла, уступая место глубокому осознанию собственной вины. Она сочилась из его потемневших глаз цвета ограненного малахита, пронизанного темными жилками молний, разгоравшихся в приступах обуревавших его душу страстей. - Я не пытаюсь оправдать себя, но все же я хочу, чтобы ты знала: в моем проступке не было злого умысла, моя дорогая Элизабет. Я забылся в своей работе. Она заменила мне не только связь с родными - она вытеснила сон и пищу. Я путал дни с часами, а месяца - с неделями. Даже Анри Виктор не сумел признаться в этом, но с Элизабет он чувствовал себя, как на исповеди. – Я с ужасом вспоминаю, как падал в голодный обморок, чтобы, очнувшись, вновь вернуться к рабочему столу как ни в чем не бывало. Элизабет вздрогнула и схватилась за сердце. Она сделала несколько легких, бесшумных шагов навстречу Франкенштейну, словно не шла, а парила по комнате, и сочащимся нежностью голосом еле слышно произнесла: - Боже, мой милый Виктор… Мой милый Виктор… Юношу обжигало гадкое предчувствие, что впредь он уже не услышит от своей драгоценной Элайзы этих слов. Но он обещал ей разговор тет-а-тет и был намерен сдержать это обещание. Те воспоминания, те чувства, что низвергались из его уст потоком покаяния сердце-обличителя, вступали в диссонанс с его собственным Я. Виктор помнил все с пугающей отчетливостью: каждую деталь того злополучного опьянения эйфорией собственного открытия - от звонкого позвякивания колб с реактивами до едкого, холодного запаха мертвой человеческой кожи. Запаха, который в процессе работы казался Франкенштейну более бодрящим, чем листья деревьев, посвежевшие после проливного дождя. Однако, несмотря на яркость воспоминаний, Виктор не чувствовал резонанса со своим двойником из прошлого. Блуждая по закоулкам своей памяти в роли наблюдателя, он глядел на самого себя в непонимании. Он не верил в бога, но был в одном шаге от того, чтобы поверить в одержимость дьяволом. - Я принимал пищу, чтобы не умереть и продолжать работать, - словно в трансе, Виктор погружался в свое прошлое, и оно затягивало его, как болото, а юноша и не думал сопротивляться. - Меня выводило из себя то лишь, что я вынужден тратить драгоценные секунды, которые могли пойти на мое исследование, на поддержание собственного существования. Мне было ненавистно мое слабое, тщедушное тело, что требует еды и питья, требует сна. Тогда оно казалось мне лишь помехой. В том состоянии я не мог думать ни о чем ином. Он поднял глаза на Элизабет. - И ни о ком ином. Глубокие воды прошлого накрыли Виктора с головой, проникая в ноздри, заполняя его легкие тяжким бременем обреченности перед своим будущим, что стало пленником его прошлых ошибок. Его одной колоссальной ошибки. Прошлое стало болотом. Виктор не мог от него убежать: чем сильнее он пытался вырваться, тем глубже увязал. Светлые ноготки Лавенца проскользили по ее бледным изящным губам, словно последняя преграда перед вопросом, что, наконец, притянул бы Виктора ко дну. И преграда эта простояла недолго. - Что ты изучал, Виктор? Что так поглотило тебя? Виктор задумался. Он не хотел лгать, но и скрывать правду от проницательных глаз Элизабет было не только бесполезно, но и омерзительно. С его уст вновь слетела полуложь, но так близок к искренности он не был ни с кем с того злосчастного дня, когда ему пришлось столкнуться лицом к лицу с ликом посланника Смерти, которого он сам же и сотворил. - Я изучал, возможно ли заставить мертвое сердце биться вновь. Глаза Элизабет расширились в потрясении и неверии. - И чем окончилось твое исследование? Выдержав паузу, словно силясь вдоволь надышаться перед Смертью, Виктор вполголоса проговорил: - У меня вышло. Лавенца потеряла дар речи, и ее лицо, в котором Франкенштейн высматривал ужас и презрение, искрилось неподдельным восхищением, которое юноша был не в состоянии уловить. - Виктор, ты… Я знала, что ты умен, но не подозревала, насколько… - Боюсь, я не достоин твоего восхищения, Элайза, - тихим, лишенным эмоций голосом проговорил Виктор. - Когда я отрезвел от своей разрушительной одержимости, рассудок вернулся ко мне. И в конце концов я осознал, что создал лишь иллюзию жизни. То было не биение, а искусственные судороги, порожденные моей рукой. Физический отклик, лишенный внутреннего гласа жизни. Между ними вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь их дыханием. - Виктор, - наконец нарушила ее девушка. - То сердце… Оно все еще бьется? Виктор молчал. Он был полностью погружен в недра топи, чьим заложником стал его разум. Глаза утратили живость и краски, потухли; голос утратил тепло, оставив в себе одну лишь механику. - Да, бьется… - не своим голосом, глядя в пустоту, ответил Франкенштейн. - Отточенно, ритмично, выверенно, идеально. Но ему не для кого биться. Он говорил не о сердце. В голове вновь всплыл образ черепа с горящими глазами, наблюдающими за ним из темноты, и последующие слова относились именно к нему. - Оно неживое. Ненастоящее. Имитирующее жизнь, но жизнью не являющееся. Смерть в маске Жизни. На дне, захватившем Виктора, в мутной толще воды забрезжил слабый свет, побудивший его блуждающий в неведении взгляд зажечься слабым огоньком жизни. Он был не в силах дотянуться до этого света, но мог с надеждой за ним наблюдать. - После того как отрезвление нашло мой больной разум… - он смущенно улыбнулся, поднял помутневший взгляд и остановил его на лице Элизабет. – Ты стала первой, кто мне приснился. Элизабет в удивлении сплела руки вместе. - И что же было в твоем сне? Виктор нашел в себе силы озарить свое лицо хитрой улыбкой. - Я надеюсь, - сказал он, и Элизабет готова была поклясться, что жилки в его глазах засветились, - Вы не посчитаете излишней наглостью, если я покажу Вам это, моя милая Элайза. Виктор осторожно коснулся ее губ своими - буквально на миг: припал к сладким точеным устам, вобрав в себя их дыхание - и тут же отступил, пока раскрасневшаяся Элизабет приходила в себя. Но ей хватило мгновения, чтобы притянуть его обратно к себе и прижать свои губы к устам юноши, в удивлении распахнувшего глаза. Элизабет неохотно оторвалась от его губ и с придыханием ответила. - Хороший сон. Мне нравится… - И все же реальность мне нравится больше, - глубоко вздохнул Виктор и снова втянул девушку в поцелуй. Фантазии влюбленного Виктора множество раз рисовали ему это блаженное единение, но реальность оказалось несравненной. Тонкие аккуратные уста Лавенца, ее дыхание остужали его разгоряченный, параноидальный разум и овевали теплом его лишенное былого пыла сердце. Он отчетливо помнил свой сон и сравнивал его с происходящим чудом, убеждаясь, что действительность дарит ему то долгожданное, забытое им человеческое счастье. Внезапно Виктор дрогнул – его сознание поразила картина продолжения сна. На дрожь, пробежавшуюся по коже юноши, ответом стало ласковое поглаживание по его щеке. Ясные глаза Элизабет внимательно всматривались в лицо внезапно оборвавшего поцелуй Виктора и искали причину его тревоги. - Тебя что-то беспокоит, мой милый Виктор. Она снова назвала его так! Не разочаровалась, не отстранилась - лишь прижалась к нему еще крепче. - Прошу, раздели со мной свои терзания. Не обязывай себя оставаться с ними наедине. Виктор недолго промолчал, прежде чем, кинув взгляд в пол, произнес: - Тот сладостный миг… Жестокий мир грез прервал его мертвым телом моей покойной матушки. И, к сожалению, не ее одной… Он вновь смолк, кинув на Элизабет исполненный беспокойства взгляд, говоривший лучше всяких слов. - И все последующие ночи перед моим возвращением кошмары не давали мне покоя. Элизабет, казалось, ничуть не испугалась намека на свое мертвое разлагающееся тело, чей образ мучил Франкенштейна последние месяцы. Она с поражающей юношу уверенностью взглянула ему в глаза и поддерживающе сжала его руку. - Наши увлечения не могут оставить без изменений наше естество. Я хорошо это ощущаю, когда пишу. Я изучаю Страх - и он становится частью моей жизни. Ты изучал Смерть, Виктор. Препарировал ее и анализировал. Такой опыт не остается без последствий, – она мягко провела рукой по его щеке. – Это не значит, что она следует за тобой по пятам. Ты лишь так долого пробыл в ее владениях, что, возвращаясь в обитель Жизни, не можешь развидеть свою прежнюю покровительницу. Она прильнула к нему своим хрупким телом, но ее жест излучал столько силы, словно Элизабет была его Ангелом Хранителем, обладающим неизмеримой властью рассеивать мрак своим внутренним светом. -Ты в безопасности, Виктор, - нежно сказала девушка, устроив свой подбородок на его плече. - Ты дома. Юноша ощутил, как тяжесть, поселившаяся в его теле, исчезла. Как прошлое разжало свои тиски и отпустило юношу на свет, к девушке, что не позволила ему захлебнуться, что вызволила его из пут страха перед неизбежной расплатой. Он выплыл на берег и очутился в ее объятьях. Виктор крепко прижал Элизабет к себе. - Да, я дома.

***

Никогда еще Виктор Франкенштейн не спал так умиротворенно, как за прошедшую неделю. Если Анри Клерваль привел в порядок его внешний вид и вернул свежесть его осунувшемуся лицу, то его долгожданная встреча с Элизабет сгладила темные круги под его глазами. Впервые за месяцы мучительной неопределенности и ожидания расплаты и Смерти, юноша позабыл о том, что такое кошмары, и страх отдаться неге сна, порожденный измучившими бедный разум Франкенштейна ужасающими сновидениями, наконец покинул юного страдальца. В самом деле, предаться грезам значительно проще, когда знаешь, что следующее утро встретит тебя лучезарной улыбкой Элизабет и звонким смехом подрастающего Уильяма, ночными разговорами с отцом у камина и наблюдением за комичным раздражением Анри, что не шибко радовался тому, что о нем, возвратившем блудного сына домой, так скоро позабыли. Но детская раздраженность Клерваля тут же сходила на нет, стоило ему только завидеть улыбающихся и неловко касающихся друг друга Виктора и Элизабет, - Анри ощущал себя рыцарем, что наконец воссоединил влюбленные сердца. Влюбленные сердца, что на протяжении недели не отдалялись друг от друга более, чем на час. Виктор хотел бы назвать себя человеком беспристрастным и справедливо распределяющим свое время между всеми обитателями дома Франкенштейнов. Очень хотел бы. Но то была бы ложь. Как бы он ни любил своего отца, Уильяма и Анри, Элизабет ни на секунду не покидала его мысли. Он удивлялся своему близнецу из прошлого, что столь равнодушно отметал от себя любое воспоминание о хвойных глазах и лилейных кудрях как помеху, словно надоедливое насекомое. Что бабочка, что муха - ему было все одно. Но после долгожданного единения с Элайзой нынешний Виктор был не в состоянии насытиться своей спутницей. Казалось, его рассудок восполнял прежде близкое к абсолютному безразличие по отношению к Элизабет ныне сладостной и необъятной увлеченностью и пылкостью, переполнявшими юношу, когда его милая Элайза появлялась в поле его зрения. Они гуляли у озера, покрывшегося тонкой коркой льда, исследовали неизведанные тропы в казавшемся беспредельным лесу, распластавшемся могучими кронами деревьев вблизи поместья. Но не было для пары времяпрепровождения столь же сердечного, как вовлеченность в их крохотное интимное искусство. По вечерам они читали друг другу романы по ролям; Элизабет делилась со своим спутником черновиками написанных ею рассказов, а Виктор неизменно искал возможность смастерить для девушки что-нибудь эдакое - и, к собственной радости, каждый раз приводил девушку в неописуемый восторг. Но, пожалуй, самым сокровенным единением между Виктором и Элизабет - его милой Элайзой - стала работа девушки над портретом, который наконец обрел своего натурщика. Даже зудящая и досаждающая скованность в мышцах от часов, удерживающих тело Виктора в самой доступной для него неподвижности, нисколько не омрачала сладостные мгновения, когда он ловил взгляд Элизабет, который та время от времени бросала на своего натурщика в стремлении точнее запечатлеть его черты. - Ты пишешь мой портрет уже несколько месяцев, - смеясь, заметил Виктор, ощущая тяжесть затекших плеч. - Не подумай, я польщен столь трепетным вниманием к моей персоне, но, по моему скромному мнению, картина выглядит вполне готовой. - Картина будет готова, когда так решит художник, - ласково улыбнулась девушка, обмакнув круглую кисть в масло, и, слегка коснувшись рыжеватым пучком сине-зеленого хром-кобальта, направила кисть к глазам на холсте. - И сейчас художник просит натурщика не двигаться, - добавила девушка, с легкой игривостью выглядывая из-за мольберта. Залюбовавшись, юноша подхватил невинное и легкое кокетство Лавенца и многозначительно ответил: - А что делать, если натурщик не может оторвать взгляд от художника? - Тогда, полагаю, натурщику нужен отдых, - с нежной улыбкой ответила Элизабет и, отложив кисти с палитрой в сторону, присела рядом с Виктором, поправляя перепачканный маслом фартук, и, сложив руки в замочек, изящно протянула их в сторону своей юбки. Ее взгляд на миг потускнел и высматривал на полу невидимые узоры. Резкая перемена настроения не укрылась от Виктора. - Что терзает тебя, Элайза? - тихо спросил он. - Праздники почти прошли. Скоро ты вновь уедешь… - тяжко вздохнула Элизабет. - Прости мне мой эгоизм, милый Виктор, но после двух лет разлуки пары недель для меня недостаточно. Она опустила голову к своему плечу. - Я не хочу быть камнем на твоей шее, что тянет тебя ко дну. Но… Как бы я хотела, чтобы ты остался. В глазах Виктора заплясали чертики, а на его губах появилась ухмылка. - А кто сказал, что я покидаю тебя, дорогая Элайза? - хитро бросил юноша. Элизабет встрепенулась и изумленно воззрилась на Виктора. - Что ты хочешь этим сказать? - Лишь то, что я собираюсь искупить свою вину. Взгляд Виктора заметно потеплел и наполнился нежностью. Он взял ладони девушки в свои, ласково поглаживая костяшки ее пальцев. - Те два года, что мы были порознь, - продолжил Виктор, - я хочу возместить двумя годами, проведенными здесь. С тобой. В глазах Элизабет заблестели отголоски зарождающегося счастья. Сумеречная хвоя заблестела, как изумруд в лунном свете. - Мы наверстаем упущенное. Будем гулять по лесам, купаться в озере, я буду читать тебе перед сном. А после этого я думал… - он покраснел. – Если ты, конечно, примешь мои планы… Мы могли бы наконец связать наши судьбы узами брака. Элизабет остолбенела, не в силах вымолвить и слова. Виктор, превратно расценив сей жест, поспешно отпустил девичьи ладони и с легкой нервозностью сжал кулаки на своих коленях. - Возможно, я поторопился, - извиняясь, пробормотал юноша. - Прости мне мою самонадеянность- Элизабет прервала его, обхватив руками его шею. Они долго смотрели друг другу в глаза, словно Время вокруг них прервало свой ход, и лишь затем наконец поцеловались. С неохотой оторвавшись от уст Элизабет, Виктор, словно в трансе, с улыбкой проговорил: - Это “да”? - Это нечто большее, чем простое «да», Виктор! - в возбуждении воскликнула девушка, что было крайне несвойственным для нее состоянием. В обоюдном счастье они оба забыли о вновь измазанном маслом фраке Франкенштейна. - Но как же наука, Виктор? - со внезапно проявившимся в голосе беспокойством спросила она. - Я не хочу удерживать тебя от твоей страсти. Брак не помешает моим увлечениям, но что насчет тебя? - Буду честен, Элизабет, - задумчиво заговорил юный Франкенштейн, - после постигшего меня разочарования я совершенно утратил понимание, кто я и что движет мной в этой жизни. Я не знаю, куда меня тянет. Единственное, в чем я уверен, - это в своем светлом чувстве. А с кем, как не со смыслом моей жизни, я смогу вновь обрести самого себя? С кем, как не с тобой, я снова пойму, куда мне стоит идти? Он крепко прижал ее к себе. - Давай пока забудем о будущем – оно наступит и без наших чаяний. Нам даровано настоящее, и я хочу прожить его с тобой. На лице Элизабет расцвела улыбка. Портрет в тот день так и остался нетронутым. Помолвленные решили, что сегодня его можно оставить без изменений.