Без названия

      Не сплю — она снова на миссии. Порядок действий неизменен, по протоколу: выключить телевизор, лежать на кровати, вслушиваться в тишину; представлять следующей секундой звук поворота ключа в замочной скважине, скрип двери, тихие шаги, и если не сейчас, то секундой позднее, и если не потом, то секундой за ней; положить телефон рядом с подушкой, выключить блокировку, чтобы экран не потухал никогда-никогда, пока не зайдет в сеть, приклеить взгляд к статусу, и если онлайн не сейчас, то обязательно будет секундой после.        Признаться, я никогда не поддерживал ее выбор стать охотницей: нет ничего хорошего в том, чтобы рисковать собой, когда есть люди, которым ты небезразличен, которым ты дорог и которые пестовали тебя с самого детства, ведь с каждым днем она становилась ценнее, и с каждым днем ее выбор казался для меня все более невыносимым. Но в этом вся она — всегда вела себя беспечно, будто именно для этого и была создана: она — в прыжке над кратером вулкана, я — тенью за спиной, и если не наяву, то хотя бы в мыслях. Я просил ее не рисковать, отказаться от опасности, но сопротивляться — ее натура, а потакать ей — моя.       Когда это началось? В детстве, казалось, она спотыкалась на каждой кочке, падала с каждого холмика, любила ролики и коньки, потому что в них можно было падать. Она кричала: «Калеб, мне больно!», и именно ее «Калеб» резалось где-то между четвертым и пятым ребром, и я клеил на ее коленку пластырь, нес ее на спине, а она обнимала вокруг шеи и ложилась пластырем на сердце; дома — чай и просмотр любимой передачи, как и положено раненым. Сначала я умилялся: она плакала навзрыд даже от самой ничтожной ранки, после — стал бояться ее слез.       Она задирала главных хулиганов двора, будто не понимала, что потом ей обязательно достанется, а я запирал ее на чердаке, притворялся, что не слышу; сидел тихо под дверью и слушал: «Калеб — плохой! Ненавижу Калеба!», и тоже его ненавидел. Но лучше пусть это буду я, чем кто-нибудь другой.               Шли годы, но она все так же спотыкалась на каждой кочке, падала с каждого холмика, любила каблуки, потому что в них можно было падать. Но я был всегда рядом: моя машина — возле кафе, взгляд — через стекло окон. Ее юбка с каждым разом становилась на сантиметр короче, а мои мысли постыднее. Я вез ее домой, пока она напевала глупую песню себе под нос, сидела с пьяно-счастливой улыбкой, а я сжимал руль крепче и считал: недостающие сантиметры на ее юбке; каждый взгляд, брошенный в ее сторону; секунды, чтобы прийти в себя. Математика стала моим нелюбимым предметом.        Сколько себя помню, я всегда искала его внимания. В детстве я перепробовала все: помыть посуду за двоих; слепить из пластилина самолет; нарисовать нас: я — треугольник, он — квадрат, солнце сверху и над ним; записать его любимую передачу, пока он на соревнованиях, но моя боль оказалась самым действенным способом. За рисунок он гладил меня по голове, за помытую посуду говорил спасибо и приносил забытую кружку в довесок, смеясь громко, но если я падала, то его кровь вскипала, а моя — леденела. И чем острее боль и страшнее риск, тем туже его рука на запястье.       В детстве мне нравилось, как он носил меня на спине — тогда можно было обнять его за шею; он вкусно пах и был теплый; сейчас — пахнет дурацким одеколоном, прикосновения стали холоднее, взгляд только по нужде, а падать с роликов уже не получается. Но привычка осталась — изменились лишь методы. Возвращаясь после миссии, я видела его онлайн, неважно, будь то поздний вечер, глубокая ночь или раннее утро; в Скайхевене — видела тусклую полоску света под дверью в его комнату, наутро — синяки под глазами, тогда щемило сердце от вины и радости. В детстве мне нравилось, когда он объяснял мне физику, и я тянула время, притворялась глупой, и он никогда не узнает, что был бы лучшим учителем. Тогда я узнала про молекулярные силы, что притягиваются на большом расстоянии и отталкиваются, когда слишком близко. Я поняла, что это — мы. Физика стала моим нелюбимым предметом, потому что в жизни гравитация работала не так, как в учебниках, — гравитация отводила взгляд, гравитация больше не гладила по голове. Калеб, мне больно. Когда это началось?       Она стала задерживать взгляд на лишние миллисекунды, и я не мог понять почему. Что, если это те самые прощальные миллисекунды перед последней миссией? Что, если по этой же причине я задерживаю слова в письме на пару предложений больше перед каждым полетом? Я чувствую ее взгляд со спины, он прожигает до позвоночника, проникает в кровь, но прямого всегда сторонится. Мне хочется, чтобы она смотрела в глаза, тогда я бы коснулся ее щеки голыми руками, провел бы вдоль, задел большим пальцем нижнюю губу. Я начал мыть чаще руки, будто это поможет отмыть с них желание; позже выдали перчатки, и униформа превратилась в броню.       В моей доступности лишь было любоваться: смотреть на его волосы и мечтать ощутить их между пальцами; смотреть на его руки и воображать, насколько крепко они могут сжимать меня, а не руль. Пока он не замечает мое маленькое хобби — я стараюсь быть скрытной и наблюдаю со стороны, потому что если загляну в глаза — он все поймет, все прочитает, и я проиграю.        Стоит вплотную, смотрит на подвеску с яблоком на уровне ее глаз, поднять голову не решается — пришла сообщить, что не приедет и на праздники из-за миссии, очень и очень опасной, держится за края моей куртки, просит прощения и ждет. Связать бы ее ноги цепочкой подвески нахер, чтобы не ходила туда, где опасно; связать бы руки, чтобы не испытывала меня; заставить смотреть только мне в глаза. Снять к чертям эту короткую юбку, спустить бретельки топа, что оставляют красные полосы на коже — пройтись по ним губами, потому что я создан залечивать раны, а она — создавать новые. Я бы снова запер ее на чердаке, но теперь я бы не притворялся, что не слышу, я бы слушал, я бы очень внимательно слушал — и услышал бы стон, услышал бы всхлип, услышал бы «Калеб» на выдохе, и именно ее «Калеб» ныло бы где-то внизу между ремнем и молнией; услышал бы металлический звон пряжки, скрежет молнии, грубый шелест джинсов — она бы посмотрела, наконец, мне в глаза.       Она любила свои коленки, потому что с них можно было падать, и я бы услышал глухой удар о пол, опустился бы к ней, по протоколу: наклеил бы пластырь на ранку, но ее натура — сопротивляться, а моя — потакать. Она бы взяла губами головку, а я бы сжал ее волосы в пальцах, и руль в машине всегда был лишь тренировкой перед этим моментом. Теперь на ее языке нет никакого «Калеб – плохой! Ненавижу Калеба!», теперь на ее языке мой член, и он скользит глубже, и черта в виде губ пройдена. Она бы смотрела мне в глаза — мокрыми и блестящими, и больше я не боюсь ее слез, и ноет уже не в груди. Я бы снял кожаные перчатки, коснулся бы ее щеки голыми руками — она бы взяла глубже, и, черт, будто бы она не понимает, что потом ей обязательно достанется. И это буду я, а не кто-нибудь другой.       Ненавижу работать в праздники, но он по-настоящему обращает на меня внимание, только когда злится. Тогда его кулаки сжимаются, пульс дрожит, тогда давит взглядом, а я смотрю, как тяжело поднимается его грудь напротив. И я боюсь поднять взгляд, привязываю его к подвеске с яблоком, и взгляд сверху давит сильнее, и я бы опустила свой еще ниже, я бы опустилась на коленки, чтобы снова болели — он бы наклеил пластырь, отнес на кровать, и я бы вцепилась в плечи намертво; на кровати — мольба и рваное дыхание, как и положено раненым.       Я бы спровоцировала его в последний раз, чтобы гравитация, наконец, заработала как нужно, по всем законам, чтобы прижал и больше не отпускал, и я бы больше не уходила, никогда-никогда. Обняла бы в ответ, окутала второй кожей, и он бы узнал — я лучше этих дурацких перчаток. Я бы сняла с него подвеску, протянула руки и попросила: «Свяжи. Оставь меня у себя. Я больше не могу падать с холмиков и кочек», и он бы связал. И вот тогда бы я подняла на него глаза — и он бы все понял, все прочитал, а я — выиграла. Он бы повернул меня на живот, я — подняла бедра, и юбка уже короткая, уже не мешает — я убирала сантиметр за сантиметром, все ради этого момента. Он бы отодвинул мокрую полоску трусов, вздохнул громко, и вдох отозвался бы дрожью в моих ногах, потому что мы созданы для этого: я — в прыжке над кратером вулкана, он — тенью за моей спиной. Он бы вошёл резко и глубоко, потому что именно так работает гравитация — она выбивает кислород со стоном, ведь в этом мире все лишнее, кроме него.