Дракон без Песни

      Прошло много месяцев с тех пор, как меня свалила лихорадка. Сейчас мне уже четыре года. Я всё лучше осознаю, кто я теперь.       Я принц, дитя драконьей крови, окружённый почестями, но... всё равно ощущаю себя чужим в собственном теле. Словно разум стал старше, а тело отстаёт. Внешне я обычный ребёнок, и для окружающих это норма. Но внутри я другой.       Иногда я думаю одно, а тело реагирует по-своему — как будто я смотрю со стороны на чужие жесты, мимику, даже голос. Хотя небольшой прогресс все же есть. Теперь, став чуть постарше, становится легче. Больше контроля. Меньше хаоса.       Я, наконец, увидел своё отражение. Красивый. Очень похож на брата — те же черты, пока ещё детские, мягкие, округлённые. Но, думаю, с годами они вытянутся, заострятся — станут чёткими и симметричными.       Единственное различие — у Рейгара волосы больше серебристые, у меня же с лёгким пепельным отливом. И глаза. У него — насыщенно-индиго, у меня — чисто фиолетовые. Но когда я наклонился ближе к отражению, в зрачках мелькнули тонкие красные крапинки. Что-то в них показалось до странного знакомым…       Да и характер будто меняется — как будто я уже не я, а какая-то новая версия.       Честно говоря, память о видениях и снах во время лихорадки ускользнула — и это очень плохо. Мне кажется, они были важны. Очень важны. Но я не контролирую свои воспоминания. Даже когда пытаюсь вспомнить события и персонажей из книг или сериала, в голове вспыхивает жгучая, адская боль. Словно кто-то понапихал в мозг игл. Вот интересно: это патология... или чей-то тщательно продуманный замысел?       Порой память возвращается — на короткое мгновение. А потом снова ускользает… оставляя после себя лишь пепел воспоминаний.       Не так давно были мои именины. Целая толпа народу. Лорды, подарки, пир — полный королевский набор. Только вот имён я почти не запомнил. Все эти знатные рожи для меня пока один размытый портрет.       Календарь тут, кстати, почти такой же, как в моём прошлом мире: двенадцать месяцев, семь дней в неделе. Зато сезоны… Сезоны тут живут по своим законам. Лето может длиться пять лет, зима — два. Или наоборот.       Последняя зима, как мне сказали, закончилась в 264 году — как раз в год моего рождения. Многие посчитали это добрым знамением. Хотя… с таким именем?       Имя... Имя – это полный трындец.       Я узнал, что оно означает. Моя няня рассказала сказку — местную, жуткую. Об Эйрионе Чудовище. О безумном принце, который возомнил себя драконом, выпил жидкий огонь и сгорел заживо.       В других версиях он крал детей, был людоедом, хотел превратить родного брата в девочку... Весёлый персонаж. И, что самое обидное — больше других Эйрионов вроде бы не было. Ни тебе героев, ни выдающихся полководцев, ни даже забытого короля где-то на задворках летописи. Нет. Один Эйрион — и тот абсолютно сумасшедший.       И вот вопрос: какого чёрта мой отец назвал меня именно в его честь?       Ладно бы он был жестокий, но харизматичный правитель. Или гениальный, пусть и сумасшедший. Но он даже не был королём! Просто принцем. И идиотом!       Кстати... Если уж говорить об идиотах — с Эйрисом что-то не так. И это пугает больше, чем всё остальное. Есть в нём мелкие странности. Я не про его пьянство или разгульную жизнь. Это уже почти фон. И не про амбиции, которых у него выше крыши. Я слышал даже, что он хочет построить вторую столицу или вторую Стену — что-то в этом духе.       Нет. Я про мелочи. Но в этих мелочах — весь он. Иногда он бубнит себе под нос, будто спорит с кем-то невидимым. Глаза тоже начинают бегать, как у наркомана на грани просветления.       С нами, с Рейгаром и матерью, он добродушен. Даже заботлив. Но с остальными... как с мусором. Особенно с одним его советником. С тем самым Тайвином. Да, Тайвин Ланнистер. Ух ты… Вспомнил.       Мой отец с ним всё время спорит.       Постоянные ссоры. И, что любопытно — Тайвин говорит, судя по тону и реакции других, вполне дельные вещи. О делах, о стране, о налогах. Но отцу — плевать. Он, похоже, уже живёт в мире, где важнее его бредни, чем голоса разума.       Мама и брат были рядом со мной чаще. Недавно я видел Рейлу с округлившимся животом и подумал, что у меня будет брат или сестра. А потом... живот исчез. Мать слегла в постель надолго. Я подслушал разговор — у неё родилась мертвая дочь. Девочку хотели назвать Шейна.       С матерью у меня тёплая связь. Рейла не засыпает меня словами любви, но в её жестах таится безмолвное участие. Осторожное и бережное, как прикосновение к хрупкому стеклу. Взгляд, который цепляется за меня, даже когда я делаю вид, что не замечаю. Руки, что поправляют одеяло, думая, что я уже сплю. Ладонь на лбу, когда ей кажется, что я снова горячий. Рейла часто поёт колыбельные на валирийском.       Она почти всегда рядом — но как будто держит дистанцию. Обнимает, гладит по голове, но не прижимает крепко. Будто боится, что я могу разбиться. Или загореться. Или исчезнуть, как сон.       С Рейгаром, примерно, также. Он — мой брат. И одновременно — словно старшая тень.       Он знает, что я не обычный ребёнок. Я уверен. Иногда он смотрит на меня слишком долго — будто ждёт, что я скажу что-то не по возрасту. Он появляется внезапно: садится рядом, открывает книгу, протягивает мне палец, чтобы я «читал» по строчкам.       Говорит мало. Его голос почти лишён интонаций — как будто внутри у него океан.       Мы редко болтаем напрямую, но между нами есть понимание. Он иногда приносит книги. Или играет на арфе.       Брат никогда не сюсюкает, не обнимает. Но однажды, когда я уснул с книгой под щекой, он не позвал няню. Просто укрыл меня своим плащом и остался сидеть рядом. Я притворялся, что сплю.       Ладно, пожалуй, стоит отвлечься от семейных дел. Чем больше об этом думаешь, тем ощутимее становится какая-то тяжесть.       Может, поэтому я сразу ощутил перемены, когда мне отвели отдельные покои. Вроде бы мелочь, но она отчётливо отделила меня от остального мира.       Собственные комнаты у четырёхлетнего ребёнка — это, мягко говоря, странно. Хотя по королевским — особенно по средневековым — меркам, наверное, вполне нормально. Трон, правда, пока не выдали, но кровать... будь она неладна, эта кровать больше меня раза в четыре.       Массивное изголовье, шёлковые занавеси по бокам, подушки как арбузы — всё строго по стандарту «маленький принц спит, как мёртвый король». Иногда я в ней просто тону. В прямом смысле.       Комнат у меня несколько. Спальня — главная, конечно. А рядом — игровая, учебная (хотя учёба пока на уровне «не пинай мейстера»), и комната для няньки, которая, по совместительству, уже готова задушить меня в объятиях каждый вечер.       Сама няня живёт буквально за тонкой стенкой. Я её даже слышу по ночам — она храпит так, будто тайком репетирует штурмовый барабан для похода на Дорн. Но зато приходит быстро, стоит мне что-то выкрикнуть. Или просто что-то уронить. Или повернуться не в ту сторону — на всякий случай. Самое удивительное — я, несмотря на свой чуткий сон, уже привык к её храпу и теперь спокойно сплю по ночам.       По другую сторону коридора — покои матери. Когда я был болен, она иногда ночевала рядом, на низком топчане, что поставили у камина. Помню, как просыпался и видел, как она просто сидит, молча глядя в огонь. С рассыпавшимися волосами. А потом, когда мне становилось легче — исчезала, как призрак, оставляя только тонкий аромат чего-то цветочного.       Иногда приходит Рейгар. У него, кстати, были совсем другие слуги — строгие, чинные, такие, что даже муха боялась пролететь не по уставу. Нянь у него уже не было. Он любит со мной сидеть. Не играет. Просто сидит и читает — вслух или про себя.       А сад у нас, кстати, рядом. Буквально несколько шагов — и сразу выход в него. Конечно, у двери всегда стоят стражники с лицами, будто им задолжали ещё при прошлых королях — и до сих пор не вернули. Но всё равно — приятно. Там можно бегать, валяться в траве, ловить светляков. Или пытаться, по крайней мере.       Из всех подарков на именины самый странный — резной карликовый дракон. Из дерева. С глазами из стекла. Кажется, его прислала Джоанна Ланнистер — блондинка, которую я мельком видел, когда ещё толком не держал голову.       Сначала я решил, что она сестра Тайвина. Ха. А потом оказалось — жена. К тому же, кузина. Вот тебе и Вестерос.       Кстати, вроде она недавно разродилась близнецами — Джейме и Серсеей, если не путаю. Лорд Лев весь светился, как лампа под вином, а батя — ну, батя как всегда: ляпнул что-то не к месту.       По поводу игрушки, я сначала подумал, что это шутка, но потом понял — на него был потрачен труд. Хороший, точный. Мастер действительно постарался. Видимо Джоанна очень хотела, чтобы он мне понравился. Так что он теперь стоит у моего камина. Я разговариваю с ним. Иногда. Особенно когда никто не слышит.       А теперь — о безопасности. Эйрис. Да. Великий и ужасный. Кажется, он решил, что я ценный актив. Или у него просто очередной приступ паранойи. Потому что у моей спальни теперь постоянно торчат два, а то и три рыцаря Королевской Гвардии. Даже ночью. Один раз я вылез посмотреть, спит ли кто-нибудь. Не-а. Стоят, как статуи. Только глазами водят, будто ждут, что я в четыре года внезапно вытащу кинжал и попытаюсь захватить трон.       По сути у меня сейчас уже своя команда. Прям как у лорда-командующего, только вместо мечей — подушки, мёд и целый арсенал «не лезь туда» и «принц, пора спать».       Во-первых, няня. Талла. Она же — бывшая кормилица, она же — гроза всей моей жизни, особенно когда я решаюсь вылезти на подоконник или тайком пронести в комнату слизняка с террасы.       Я уже упоминал про кормилиц, которые были у меня в младенчестве: две — молодые и симпатичные, и одна — постарше, здоровенная, еще лицо на любителя. Так вот, тех двоих мать быстро отослала обратно, кажется, из-за намёков на возможные... вторжения со стороны отца. Не хочу уточнять.       В итоге осталась Талла — и стала моей няней. Она... внушительная. Рыжая, с пучком, который вечно норовит развалиться. И характером, и габаритами — всё в ней словно создано, чтобы занимать пространство и внимание одновременно. У неё мягкий голос, но стоит мне начать упрямиться, как голос становится твёрдым, словно у полководца перед последним штурмом. И мне тут же хочется лечь спать, вымыть руки и на всякий случай выучить родословную Таргариенов до четвёртого колена. Вперёд и с песней.       На самом деле Талла умнее, чем хочет казаться. Она умеет притвориться простушкой, если надо, и знает, когда лучше сделать вид, что ничего не заметила. Она уверена, что я ем слишком мало, моюсь слишком редко, и разговариваю «как взрослый, которому давно нужно выдать розгу».       Всё время зовёт меня «мой зайчик», хотя, если честно, я больше похож на огрызок с характером.       А ещё она умеет ругаться — страшно красиво.       Настолько, что даже Пёс — если я правильно помню, тот самый с ожогом из книги и сериала — прости меня, выглядел бы рядом с ней как застенчивая служанка на первом балу.       Из всех взрослых, что постоянно крутятся вокруг, именно Талла ближе всего ко мне. Может устроить скандал из-за разбитой чашки, но стоит мне заболеть — и она тут как тут. Превращается в наседку. Только с дубинкой. В курсе всех трав от лихорадки, всех заклинаний от живота и всех байк на ночь. Некоторые из них, между прочим, вообще не для детей. Особенно та, где кого-то «разрезали, сварили и скормили его же лорду». Звучит тревожно... но мне нравится.       Иногда мне кажется, если бы на неё напали дотракийцы, она бы просто села на них сверху. И от набега остались бы только отрезанные косы кхалов. При этом она умудряется быть быстрой. Как только решишь что-то учудить — вырастает из тени.       Как сова. Жирная, но ловкая сова. С реакцией мечника и инстинктами стервятника.       И всё равно — я к ней привязался. Даже когда она бранится или шипит. Это моя Талла. Большая, грозная — и моя.       Образование — это отдельная песня. Моим воспитанием занимается мейстер по имени Мелвин.       Да-да, мейстер — молодой. Без бороды до пояса, без аромата плесени, без привычки переспрашивать «что-что?» по три раза. Ему лет двадцать, может чуть больше. У него тёмные кудрявые волосы, тонкие пальцы (вечно холодные) и под ногтями — следы чернил. Он говорит спокойно и быстро, смотрит внимательно, будто решает, учить ли меня грамоте или препарировать.       Иногда я его проверяю и откровенно издеваюсь. Например: «А если рыцарь в доспехах упадёт в воду — он утонет или станет крабом?»       Мелвин не злится. Он просто улыбается, чуть морщит лоб и говорит:       — Интересный вопрос, Ваше Высочество.       Это у него значит: я сейчас подумаю, как не свихнуться от твоей логики.       Он терпелив. Показывает мне буквы, играет в счёт с камешками и палочками, а потом читает короткие истории — про королей, драконов, и одного храброго кузнеца, который не знал, что такое «этикет», но всё равно стал лордом.       Иногда, правда, его заносит, и он вдруг спрашивает:       — А что бы вы сделали, если один друг говорит одно, а другой — другое?       Или:       — Можно ли соврать, если это ради добра?       Я обычно моргаю, киваю и говорю что-то вроде:       — Смотря кому.       Он тогда задумывается, и я вижу — в голове у него щёлкают шестерёнки. Он не просто меня учит. Он наблюдает. Пугающе вдумчивый. Но — хороший. Один из тех редких взрослых, которые разговаривают не с ребёнком, а с человеком.       Иногда заглядывает Пицель. Это уже совсем другой сорт жизни.       Кажется, именно он меня дёргал и осматривал, когда я был младенцем — до тех пор, пока я не укусил его за палец. Хотя, может, я и путаю. Возможно, это был кто-то другой.       Его приближение ощущается заранее: пахнет как аптечный подвал, шуршит как метла, и дышит, как старая кузница на издыхании. Говорит он медленно, будто каждое слово тащит за собой якорь. Я всё жду, когда он забудет, что хотел сказать — и удивляюсь каждый раз, когда не забывает. Выглядит он как заплесневелый свиток в человеческой форме. Борода — как одеяло. Манеры — как у замшелого гриба с претензией на учёность.       Он разговаривает со мной, как с кувшином: громко, чётко, будто собирается налить в меня настой и уйти, не глядя на результат. Похоже, он считает детей существами мягкими, глупыми и пригодными разве что для компрессов.       Зато, когда он появляется, даже Талла вдруг вспоминает, что я «Ваше Высочество» без намёков на «мой зайчик». А значит — в чём-то он точно полезен.       Ещё кого я начал замечать совсем недавно — это белые плащи. Королевская Гвардия. Раньше они для меня были как фон — одинаковые, блестящие, скучные. Просто стенами в белом. Теперь — стали лицами.       Сир Барристан Селми — живой памятник с мечом. Его узнать легко. Он всегда ходит с выпрямленной спиной, словно у него в позвоночнике чардрево вросло. Конечно, все рыцари так ходят, но у него это выходит особенно — будто родился с мечом в руке.       Он не много говорит, но однажды похвалил меня за стойку, когда я играл с деревянным мечом. И я этим до сих пор горжусь, как какой-нибудь рыцарь своим первым турнирным щитом.       Лорд-командующий Гвардии — Сир Герольд Хайтауэр. Настоящий великан. Если бы башня могла ходить — она выглядела бы как он. Он старше, массивнее. У него голос, как колокол, и он любит ходить по мрамору так, будто марширует по полю боя.       Сир Герольд один из немногих, кому отец не приказывает, а просит.       Ну и Харлан Грандисон. Пожилой, с седыми висками и мягкой улыбкой.       Иногда он подмигивает мне, когда думает, что никто не видит. Я часто вижу, как он помогает младшим слугам, если те что-то уронили. Он держит меч всё ещё уверенно, но в его движениях уже чувствуется тяжесть. Как будто он не дерётся, а вспоминает.       Остальных я пока не различаю. Но я запомню их. Постепенно.       Я вообще начал замечать больше. Возможно, слишком много для ребёнка. Или просто достаточно для принца.       Иногда мне кажется, что я просыпаюсь не утром, а после долгого-долгого сна, в котором не было ни лиц, ни звуков.       А теперь — всё становится слишком ярким. И слишком настоящим.