Мятный латте

      Статическое электричество может отдавать простые импульсы от человека к человеку. Искровой заряд. Но тут срабатывает не оно. Как только Голод касается чужой кожи, он чувствует её жар. Удивлённо приподнимает бровь. У Авеля температура? Невозможно быть настолько горячим.       Температура борется с воспалением. И, похоже, в данный момент с прохладными прикосновениями Голода. Авель дёргается. Голод жадно ловит выражения на его лице. Это не боль. Что-то другое. Неуловимое, от чего у него начинают покалывать подушечки пальцев. От чего хочется продолжать осторожное изучение. Он не может вспомнить, касался ли он кого-нибудь так хоть раз? Не в качестве медицинской практики в институте, а сам. Повинуясь желанию к близости между человеком и человеком.       Авель вцепляется ему в плечо, касается кожи шеи мизинцем. От этого Голод чувствует, как его тепло начинает струиться и в его венах. Как Авель передаёт ему свою энергию. В ушах начинает шуметь.       — Кожные покровы целые. В районе 13, 14, 15 рёбер слева спереди и сбоку гематома, ткани тёмно-фиолетового цвета, отёчные. Насколько можно судить, кости рёбер без повреждений. Травма нанесена не более 24 часов назад тупым предметом либо коленом. Интересно, от холода у него встали соски? Стоп! Что?       У Авеля испуганно-распахнутые глаза, расширенный зрачок. Он часто облизывает губы. Голод впитывает все его эмоции. Пропускает их через себя. Они резонируют в нем. Откликаются.       Голод удивлённо, мельком ловит эту мысль, но тут же старается выкинуть её прочь из головы. Он должен быть профессионалом. Его задача помочь, а не усугубить.       Он, касаясь чуть выше подвздошной кости, невербально просит Авеля развернуться к нему боком. Тот всхлипывает и зажмуривается.       — Здесь больно?       — Нет, хорошооо, — он стонет. Приоткрывает рот. Между губ, вновь мелькает кончик языка.       Голод понимает, что заходит дальше, чем нужно, когда пальцы смыкаются на чужой талии. Гладят вверх и вниз. Когда слух жадно впитывает чужие вдохи. Когда внизу живота начинает пылать, а член так не вовремя (а разве в такой ситуации это в принципе может быть вовремя?) дёргается, встаёт от прилившей крови и давит на ширинку. Он придвигается ещё ближе.       Сглатывает. Неестественный шум в ушах увеличивается. Поднимается давление? Что вообще происходит? Авель уже стоит между его разведённых ног, а тот уже практически гладит его вместо того, чтобы остановиться. Остановиться не получается. Пальцы спускаются к пупку, чувствуют, как поджимается живот, а сверху совсем жалобно всхлипывают. Проглатывают стон.       Голод отстраняется. Авель не смотрит ему в глаза, словно нашкодивший щенок. Быстро одёргивает одежду, застёгивает куртку.       — Трещин, похоже, нет.       Он закуривает. Ему срочно нужно уложить в голове все произошедшее. Разобраться, что это вообще сейчас было.       — Мне нужно идти… я вспомнил, что обещал Бою почитать на ночь! Спасибо. За все спасибо, правда! Увидимся?       Голод медленно выдыхает дым. То, что сейчас Авель пытается сбежать — очевидно. Но от чего он бежит? От того, что Голод понял, что кто-то его избивает? Или от того, что ему понравились его прикосновения, и ему теперь стыдно?       — Дай мне свой номер, я пришлю тебе название мази от ушибов. И, — он добавляет после паузы, — постарайся быть осторожнее.       Авель поворачивается к нему и, наконец, смотрит в глаза. А в них — надежда.

***

      Авель целый день борется с собой. Он постоянно посматривает на свой телефон. Открывает и закрывает диалог, в котором Голод поздней ночью отправил ему фотографию лекарства. Думает, что в ответ ему мог бы написать что-то поумнее спасибо и краснеющего смайлика. Что-то, что открыло бы возможность продолжить диалог. На ум все равно ничего не приходит.       Он думает, что мог бы отправить ему какой-нибудь забавный мем с котиками. Или просто свою фотографию с детьми. Или неудачную аппликацию Дейзи, которая, явно вдохновившаяся вчерашним знакомством, решила выложить из макарон портрет Голода.       Или же просто мог написать, что тот ему нравится. Что он не спал всю ночь, а места, где его касались чужие пальцы жжёт и покалывает. Что он несколько раз боролся с собой, чтобы не подрочить, а потом все равно сдался. Что он кончал, закусив угол подушки, чтобы заглушить свои стоны, так как сегодня у соседа не было ночной смены, а стенки в их квартире сделаны практически из картона.       Это было так по-подростковому. Влюбиться в кого-то без всякого шанса на взаимность. Хотеть быть ближе. Мечтать, чтобы тебе написали.       Авель ругал себя. Каждый раз, когда мысли снова возвращались к Голоду, он пытался переключиться, но у него категорически не получалось. И даже то, что ему целый день приходили сообщения о неудачной попытке заблокированного абонента дозвониться до него, не помогало. Зиг, похоже, был не очень рад тому, что Авель решил порвать с ним.       Хотя, по сути, как можно порвать, если у них даже не было официальных отношений? То, что он трахал Авеля в тайне от своей невесты, вряд ли можно было назвать отношениями. А то, что он ещё и периодически в приступах необоснованной ревности его поколачивал — тем более не способствовало романтике.       — Авей! Новая кушка посто касс! А когда пидет дядя с касивыми воосами?       Из мыслей его вырывает подбежавшая Дейзи. Она доверчиво заглядывает ему в глаза. Дёргает за край футболки. Смотрит с надеждой. Авель бы и сам хотел знать. И придёт ли он вообще. А может он вчера всё понял и решил держаться подальше. Как там его часто любят называть? От грязного педика.       Авель вздыхает, а потом натягивает на лицо лучезарную улыбку.       — Он обязательно ещё придёт. Но ты должна быть очень хорошей девочкой, а я слышал, что на завтрак ты не доела свои брокколи.       Дейзи морщится и бубнит что-то себе под нос. Авель бы съел все брокколи мира, если бы Голод захотел его поцеловать.       Боже! Такой взрослый, а в сказки верит. Он подскакивает от очередного уведомления. И несколько раз моргает, пытаясь прогнать иллюзию. Но нет же. Вот на экране высвечивается его имя. У Голода даже не поставлена аватарка.       Авель несколько секунд боится открыть сообщение. Нервно кусает губы. Чувствует, как начинает потеть, а сердце колотится почти в горле. Но все же любопытство пересиливает. Он открывает диалог и силится, чтобы не запищать от восторга как какая-нибудь глупая фанатка.       «Ты так и не написал. Купил мазь? Она должна была помочь сразу»       Авель быстро настукивает ответ. Наверное, даже слишком быстро. Голод наверняка поймёт, что тот сидел и гипнотизировал их диалог.       Боже, Авель! Можно быть чуть менее очевидным.       «Да! Большое спасибо тебе (8 не знаю, что бы без тебя делал! Мне намного легче, сегодня могу даже нормально функционировать. Удивительно, что ты смог сотворить чудо только одним осмотром. Может, не только в мази дело?»       Авель отправляет быстрее, чем успевает передумать. А передумывает он практически сразу. Он стонет и прикусывает кулак. Такой неуместный и глупый флирт. Всё точно пропало. Голод ничего не отвечает несколько минут. Авель в это время борется с желанием выпрыгнуть из окна или провалиться от стыда под землю. Он пока ещё не решил.       Сообщение висит как прочитанное, иначе он бы его удалил. Но теперь уже некуда деваться.       «Просто хорошая мазь»       И сразу после:       «Руками лечить не умею (;»       Это же флирт? Он не ошибся? Или просто вежливость? Как сложно здраво мыслить, когда сердце не успевает перегонять кровь по организму. Авель почти пишет, что не против был бы проверить ещё раз, но мысленно бьёт себя по рукам.       «Я хотел бы ещё раз сказать тебе спасибо. И, может, снова угостить кофе.»       «Любым.»       «В этот раз на твой вкус.»       И снова ожидание ответа. Три пляшущие точки. Бесконечно пляшущие.       «Хорошо. Смогу после 8. Пиши место»       Авель на секунду забывает, как дышать. Сегодняшний день может быть ещё более удачным?

***

      Он никогда не собирался на свидания с такой тщательностью и воодушевлением. Чего лукавить, он в принципе не был на свиданиях бог знает сколько времени. Как-то его отношения практически не предусматривали никакой романтики, а порой даже скрывались со стороны партнёров. Авель сам выбирал такие экземпляры, раз за разом наступая на одни и те же грабли, и разбивая себе до крови лоб.       Он волнуется. После душа тщательно сушит волосы, стараясь, чтобы они не топорщились в разные стороны, но при этом выглядели небрежно. Выбирает любимую серую футболку, которая красиво открывает вид на ключицы. Хорошо, что на них Зиг не успел оставить отметин.       Надевает обтягивающие голубые джинсы. Серьёзно думает над тем, нужно ли использовать парфюм, но решает, что пахнет и так довольно неплохо, и, может, у Голода неприязнь к сильным запахам? Решает просто не рисковать.       До назначенной встречи остаётся около часа, но Авель решает выдвинуться пораньше. Кто знает, может быть он попадёт в вечернюю пробку, а опаздывать ему не хочется категорически.       Он надевает куртку. Пишет записку на маркерной доске соседу о том, что будет поздно, чтобы тот не оставлял ключ в замочной скважине, а потом резво спускается по ступенькам. На улице накрапывает мелкий дождик, Авель берет с собой зонт. Вызывает такси. Обычно они любят подъезжать с обратной стороны здания, поэтому он сразу идёт к чёрному ходу.       В подворотне мигает фонарь, пахнет мочой и протухшими овощами. Соседство с помойкой не самое удачное. Где-то в отдалении орет уличный кот.       Авель старается проскочить как можно быстрее, чтобы выйти на освещённую дорогу. Он не слышит чужих шагов, но чувствует резкий толчок, когда его хватают за руку, а потом швыряют в кирпичную стену, будто он совсем ничего не весит. Он ударяется грудной клеткой. На старые синяки. Даже несмотря на мазь, боль выбивает воздух из лёгких.       В глазах у Авеля темнеет. Наверное, он мог бы потерять сознание, но чувствует, как сзади наваливается тяжёлое тело, а в ухо шипит:       — Чё, блядина! Думал, заблокировал меня и справился?       Авель пытается дёрнуться. Пытается развернуть лицо, чтобы можно было разжать челюсти и закричать, но ему в открытый рот тут же пихают три сложенных горстью пальца. Его начинает тошнить. Однако Зиг прекрасно знает, что делает. Он не давит на корень языка. Только цепляет за щеку, как на крючок. Слюна течёт по подбородку, а Авель болезненно мычит.       Рассаженное об стену лицо саднит. От унижения и боли у Авеля текут слезы, но, кажется, Зига это ещё больше раззадоривает. Он будто слетел с катушек? Возможно, он под чем-то?       — Намылился жопой торговать? Пахнешь, как сучка, — он дёргает его куртку вниз, обнажает плечо, вцепляется в него зубами. Авелю и остаётся только что мычать да захлёбываться слюнями и непрекращающимся слезами.       Зиг хватает его за задницу. С силой её сжимает. Наверное, и на ней останутся синяки, а потом лезет в штаны. Лапает за совершенно вялый член.       В голове Авеля что-то сильно щёлкает. Настолько, что пропадают все звуки. Глаза застилает кровавая пелена. Он с силой сжимает челюсть, как могла бы сжать бойцовская собака. Зиг ахает и отпускает его, баюкая руку. Авель сплёвывает кровь и чужой вкус себе под ноги, а потом, не успевая подумать, кидается вперёд. Он бьёт. Бьёт. Бьёт и бьёт. Непонятно откуда взявшаяся сила сбивает обидчика с ног. Он пинает ногами. Падает на колени и бьёт в лицо, пока оно не превращается в котлету. Пока он не чувствует боль в костяшках.       — Я убью! Убью тебя! Только тронь ещё раз! Убью. Убью. Убью, — повторяет, как мантру, пока не понимает, что тело под ним не двигается.       Осознание приходит сразу. Он вскакивает на ноги. Смотрит на свои руки в чужой и собственной крови. И бежит. Бежит на дорогу, минуя несколько домов.       Ужас заставляет мыслить заторможено. Что ему делать? Возвращаться домой? А если он придёт в себя и решит добить? У него есть связи, труп Авеля потом даже не найдут. Что делать? Куда идти? Может сразу в полицию? Или… позвонить брату. Он должен знать, как поступить. Он же не сможет не помочь?       Длинные гудки. Авелю приходится набирать дважды, пока в трубке не раздаётся знакомый голос.       — Вот вообще не вовремя!       Авель мог бы сказать, а когда он для него, в принципе, бывает вовремя, но сейчас он не настроен на словесную перепалку.       — Каин, мне нужна помощь. Я… Зиг снова на меня напал, и я избил его. Я не могу вернуться домой, можно я…       Каин перебивает, не дослушав. В трубке слышна музыка. Он вздыхает. Голос звучит несколько развязно и заторможено:       — Авель, ты взрослый мальчик. Встречаться с этим утырком — был твой выбор. Давай ты не будешь вешать на меня свои проблемы. Переночуй в своей шараге. Мне некогда, — а затем слышатся короткие гудки.       От обиды сковывает внутренности. Они словно коркой льда покрываются. Авель пялится на свет фонарей, не сразу понимая, почему они такие размытые. Только когда слезы начинают прокладывать щекочущие дорожки к подбородку, он зло смаргивает. А на что он, правда, рассчитывал? На братскую поддержку? Каин давно дал понять, что его не интересует его жизнь       Звонок телефона нарушает тишину. Авель удивляется. Неужели он ошибся? Неужели у Каина действительно что-то дрогнуло внутри.       На экране высвечивается «Голод». Сердце пропускает удар. Нужно отменить встречу. Он не сможет… не готов показаться перед ним в таком виде. Не готов, чтобы он увидел его таким слабым и жалким. Таким ничтожеством.       Надо сказать, что он не может. Авель жмёт на кнопку вызова:       — Привет. Звоню сказать, что встрял в пробку. Опоздаю немного, — Авель слышит тихий звук какого-то подкаста. Хриплый, низкий голос Голода. И ему хочется разрыдаться. Он так хотел его увидеть. Так хотел понравится. — Я. прости. я. не смогу, — дрожит. Он явно дрожит. Надо быть чётче. Надо. Кому надо?       Голод выключает посторонний шум.       — Так. Ты в порядке? Стало хуже?       — Нет, нет! Я… я устал просто. Прости. Правда не смогу. Как раз хотел тебе позвонить, — он опять говорит быстро. Проглатывает окончания фраз. Волнуется, что ему не поверят.       — Ты где? Я приеду, чтобы убедиться лично.       — Не нужно!       — Не заставляй меня звонить в приют и объяснять, для чего я тебя ищу. Ты хочешь напугать детей?       Авель обречённо вздыхает и называет адрес.

***

      Голод приезжает слишком быстро. Или Авелю так кажется? Он даже не успевает замёрзнуть или утонуть в пучине самобичевания. Только немного краснеет носом, но тут, возможно, от того, что остановить слезы у него получилось всего несколько минут назад.       Он сидит на автобусной остановке совершенно один, когда рядом с ним паркуется большая машина. У него в руках только бесполезный теперь зонтик, который он не выпустил, даже когда избивал Зига. Авель совсем не разбирается в тачках, но понимает, что она подходит Голоду.       Стекло опускается. С водительского сиденья на него внимательно смотрят зелёные глаза. Проходятся с ног до головы.       — Залезай, — бросает коротко и уверенно. Авель осторожно поднимается. Старается идти ровно, но от выброса адреналина ноги все равно чуть-чуть дрожат. Впрочем, на этом Голод не акцентирует внимание. Переводит взгляд на дорогу, как только Авель забирается на сиденье, жалея, что скорее всего испачкает его светлый салон своей грязной одеждой. Ему неловко. Он будто даже уменьшается в несколько раз на сиденье. Не забывает пристегнуться. Старается не смотреть в глаза. Он просто не знает, что будет дальше. Зачем он вообще приехал?       — Куда мы поедем?       Авель говорит тихо. От стресса у него почти сел голос. Он надеется только, что Голод не отвезёт его в больницу. Там придётся вызывать копов, а это последнее, что сейчас ему бы хотелось. Голод, прежде чем завести мотор, протягивает ему бутылку с холодной водой. А потом говорит спокойно и уверенно, так, как умеет только он:       — В бардачке влажные салфетки. Мы едем приводить тебя в порядок, — Авель не сдерживается. Удивлённо приподнимает брови, смотрит на Голода, который сосредоточился на дороге. То, как плавно он выкручивает руль, то, как он решителен в своих словах и действиях, производит успокаивающий эффект. Он сглатывает и быстро проговаривает:       — Тут недалеко есть мотель, я был бы признателен тебе, если бы.       — Уверен, что подобные блядюшники — неподходящее место для тебя. Мы едем ко мне.       Авель не знает, что сказать. Хочет возразить, но проглатывает слова до того, как они покинут его рот. Сердце снова начинает колотиться, как сумасшедшее. Он отпивает из бутылки, не отрывая взгляда от Голода, откровенно пялится, но ему так всё равно. Надо бы сказать спасибо. Он уже почти открывает рот, как на него падает осознание. Он избил человека. Избил до потери сознания, а, возможно, и чего-то похуже. Он дёргается на месте. Сильно сжимает бутылку и произносит неживым голосом:       — Мне нужно обратно. Я, возможно, его убил, — они не говорили с Голодом о том, кто конкретно сделал это с ним. Но теперь все будет понятно. Теперь Голод, должно быть, сложит один плюс один в голове и поймёт, что Авель жалкий педик, которого систематически избивает любовник. Ниже падать просто некуда. Но страх непоправимого давит грузом вины.       — Если убил — меня вызовут, — Голод также спокойно едет вперёд. Он не удивляется, не задаёт вопросы, не смотрит с осуждением или брезгливо. Авель сглатывает слюну, а вместе с ней и панику. Удивительная выдержка для человека, который просто за минуту сорвался к нему.       Они останавливаются у высотки почти в центре. Авель боится представить, сколько здесь стоят квартиры. Ему на такую с его зарплатой воспитателя пришлось бы копить всю жизнь. Он не считает чужие деньги, да ему и не интересно, как Голод смог позволить себе такое жилье, просто ему неловко. В своей замурзанной одежде, с разбитым лицом в дорогом зеркальном лифте он выглядит инородным предметом. Голод встаёт позади него, нажимает на кнопку двадцать восьмого этажа. Едут молча.       Зайдя в квартиру, Голод, наоборот, проходит вперёд. Просит умный дом включить свет, который не режет глаза, а освещает дорого обставленное помещение. Авель осторожно стягивает с себя грязную куртку, ботинки. Мнётся с ноги на ногу возле входа, когда Голод оборачивается:       — Проходи. Душ налево. Я принесу одежду. Чистые полотенца под раковиной. Выйдешь, когда сможешь, — а потом он уходит вглубь квартиры.

***

      Авель не хочет смотреть на себя в зеркало. Наверняка он сейчас выглядит жалко. Но выйти без этого он не может.       На щеке у него ссадина. Скула слегка припухла. Красноватые глаза и нос. Белые волосы делают его сходство с кроликом-альбиносом практически стопроцентным.       — Свидание удалось, да, Авель?       Он вздыхает. Подтягивает на плече чёрную футболку, которая на его рост доходит почти до середины бедра. Штаны, которые также приходится закатывать. Вещи будто бы даже новые. Авель даже немного жалеет, потому что он хотел бы потом пахнуть Голодом.       Когда сидеть в ванной дольше становится просто не прилично, он все же выходит.       В квартире Голода практически стерильно чисто. Каждая вещь на своём месте. Нет ничего лишнего.       Хозяин находится на диване. Он не сразу замечает Авеля, увлёкшись чтением. Он тоже переоделся. В тонкую, чёрную кофту с глубоким вырезом, домашние штаны из мягкой ткани. Авель впервые видит его настолько расслабленным. Залипает на движениях тонких пальцев, на то, как дёргается при сглатывании кадык. Он не хочет его напугать, поэтому думает, как бы обозначить своё присутствие. Но Голод опережает. Откладывает планшет. Хлопает по дивану рядом с собой.       — Садись.       Авель слушается. Нужно бы как-то начать диалог, но что сказать? Кроме банального:       — Спасибо.       Голод поднимает уголки губ в улыбке. У Авеля теплеет в груди. Голод медленно наклоняет голову в сторону, изучает лицо Авеля. Отмечает новую ссадину на щеке. Вчера её ещё точно не было. Значит этот конченный, сделал это сегодня? Что он ещё успел сделать? Костяшки на руках Авеля сбиты в кровь. Покрасневшие глаза — плакал? Точно плакал. У него так дрожал голос, когда он ему позвонил. Голод испытывает иррациональную, холодную ненависть к совершенно незнакомому человеку. Ненависть очень сильное и разрушительно чувство. Оно не приходит просто так.       Сам не понимая почему, он тянется вперёд, чтобы холодными пальцами дотронуться до ранки. Ловит себя на мысли, что хотел бы вытянуть его боль. Но он не может. Авель не дёргается, когда чувствует прикосновение Голода, не отводит голову. Он сидит ровно напротив. С слегка приоткрытых губ срывается лёгкий вздох, а глаза будто бы затягиваются пеленой. Не от боли, нет. Как тогда в парке — от чего-то более вязкого. От чего-то, что затягивает в омут, что заставляет захлёбываться, но хотеть большего. Взгляд становится мутнее. Голод не знает, с чем связаны такие изменения. Но где-то глубоко внутри чувствует, как неловко ворочается разбуженное сердце.       Ему никогда не хотелось касаться. Все это казалось лишним, ненужным. Так что же случилось сейчас? Что он делает с ним? Зачем он делает это, ведь очевидно, что ему сегодня сделали очень больно. Голод не хочет воспользоваться доверием и растерянностью. Нужно просто остановиться. Просто предложить выспаться, а завтра обратиться в полицию.       Авель подаётся ещё ближе. Словно ластится к холодной ладони, делает что-то, для чего у Голода нет определения. Делает это настолько быстро, что тот даже не успевает ничего понять. Он только осознает, что к его сжатым губами прижимаются чужие губы. Его словно обдаёт кипятком, когда он чувствует на себе прикосновение мягкого, тёплого языка. Авель лижет его рот, зарывается пальцами в волосы, практически залезает ему на колени. Делает это быстро, похоже, чтобы не успеть самому передумать. Чтобы доказать свою потребность в нём. Не в способе забыться в чьих-то руках, а именно в нём. Потому что он шепчет его имя. Потому что зарывается в волосы оттягивая их. Ерзает. Постоянно двигается.       Ощущения, созданные поцелуем должны были вызвать у Голода неприятие и отвращение. По крайней мере, ему никогда не нравилось наблюдать, как лижутся другие парочки. Он даже не успевает закрыть глаза, наблюдая, как подрагивают чужие ресницы. А потом Авель стонет. И что-то в голове Голода щёлкает. Будто открывается дверь в запертое помещение, в которое он раньше не входил. В которое заходить не было потребности.        Он зеркалит движения, прикрывает глаза, касается пальцами затылка Авеля, перебирает волосы. Притягивает к себе ближе так, что он своей, будто температурной кожей под тонкой чёрной футболкой (его футболкой, которая ему чертовски идёт) прижимается к его груди. Голоду даже кажется, что он чувствует чужое сердцебиение. Хотя, конечно же, это все полная чушь.       Он приоткрывает рот, позволяя Авелю скользнуть внутрь. Почувствовать его нетерпение. Почувствовать, как он гладит его язык, уговаривая вступить в игру. И Голод делает то, что от него хотят. Он действует скорее интуитивно. Посасывает, прикусывает, ловит губами стоны. Авель жмётся все сильнее, трётся о него, раз за разом стимулируя задницей его член, заставляя тот твердеть. Заставляя Голода неосознанно толкаться навстречу.       — Захария, — он отрывается на секунду. Глаза больше не голубые — чёрные практически. Как будто Авель ширнулся мефедроном.       — Голод, — он исправляет его. Слыша, как ломается голос. Становится более хриплым и глубоким. А потом за затылок притягивает Авеля обратно.       Он хочет опрокинуть его спиной на диван. Хочет, чтобы тот обвился руками вокруг его шеи, повиснув. Он становится жадным до близости. Авель сам стягивает через голову футболку. Голод видел чужой укус на нем и ранее, но сейчас вместо ярости в нем возникает желание убивать. Наверное, он бы сделал что-то очень плохое, если бы встретился с тем ублюдком. Додумать мысль не даёт Авель. Дёргает кофту Голода, и тот послушно её стягивает. Авель не сдерживает стона, когда видит его торс. Кладёт руки на грудь, разводит ладони в сторону. Прикрывает глаза и снова лижет в рот. Голод улыбается. Он старается не прикасаться к ушибленным рёбрам, чтобы не сделать больно. Но Авель становится совершенно неуправляем. Он сильнее ёрзает. Прикусывает шею, тут же зализывая место укуса. Сползает по нему ниже. Покрывая поцелуями грудь, живот. Голод смотрит на все это, облокотившись на руки так, чтобы ему было удобнее. Все это как какой-то странный сон. Сон, которого не должно было с ним случиться.       Лицо Авеля напротив его промежности. Мягкие штаны действительно совсем не скрывают стояк. Голод не испытывает стыда. Не тогда, когда Авель так на него смотрит. Как будто хочет поглотить его целиком. Облизывает лихорадочно губы. Кладёт руки на бедра, чтобы хрипло выдохнуть:       — Останови меня.       Голод будто бы резко просыпается. Он видит ярко: ссадину на скуле, желтеющие гематомы на рёбрах, уродливый синий укус на плече. Видит так, будто все остальные цвета потеряли краски. Ему даже кажется, что от Авеля исходит слабое свечение. Обычно так рисуют ангельскую ауру на иконах. Собственная реакция кажется ему чужеродной. Авель не заслуживает того, чтобы это произошло так. Чтобы это произошло сейчас.       Он отстраняется. Берет свою кофту. Молча надевает её и идёт в сторону спальни. Ноги и руки будто бы деревянные. В ушах все ещё шумит, а член не думает падать. Он берет из шкафа дополнительное одеяло, с кровати свою вторую подушку.       Когда он возвращается, Авель стоит в коридоре, держа в руках сырые вещи из стирки. Голоду кажется, или у него снова мокрые глаза? Что он уже успел надумать? Он вопросительно приподнимает бровь.       — Я принёс тебе одеяло. Ложись. Вещи я кину в сушилку. Завтра со всем разберемся.

***

      Он ворочается в кровати битый час. Обычно сон приходит быстро. Голод просто закрывает глаза и проваливается в пустоту. Без сновидений. Без лишнего шума. Чистый отдых. Встает тоже всегда сам. Хотя у него четко поставлен будильник. Ровно на 5:30.       Сейчас же он смотрит в потолок и прислушивается к звукам из соседней комнаты. Звуков как назло нет. Тишина. Раньше успокаивающая, сейчас вызывает неприятное зудящее чувство.       Да еще и не желающая спадать эрекция.       Голод покурил на балконе с плотно закрытой дверью. Прохлада осенней ночи, ровно, как и никотин не помогли. Попытался почитать. Попытался заснуть.       Мысли все время возвращались туда. Где на диване, на его подушке с его запахом, под теплым одеялом спал Авель. Горячий. С зацелованными губами. С следами чужой ярости на коже.       Голод резко садится на кровати. Поводит головой из стороны в сторону. Злость и возбуждение дают особую реакцию. Как если бы он перебрал с таурином.       Может быть стоит выпить воды?       Он встает. Не надевает на себя кофту, идет как есть — босиком и в домашних штанах. Старается идти бесшумно.       Авель спит. Одеяло сползло на пол. Обнажило голую спину, аккуратные ягодицы в белых боксерах. Ямочки на пояснице.       — Да блядские высшие силы!       Голод матерится сквозь зубы. Пьет воду. Продолжает гипнотизировать фигуру Авеля. Если сейчас провести по его спине вниз, он сразу проснется? А если прикусить за загривок?       Откуда?! Откуда эти мысли? Черт.       Быстро возвращается спальню. Прикрывает дверь. Прислоняться к ней. Откидывает голову и закрывает глаза. Раньше стояк, чисто физиологическая реакция, падал почти сразу. Но конечно же только не сейчас. Голод сдается. Опускает ладонь в штаны. Отхватывает ствол. Нет — сухо. Он плюет в нее, и начинает двигать.       Авель так горячо дышал ему в рот. Так доверчиво заглядывал в глаза. Отзывчивый, искренний, ласковый…       — Дааа! Блять!       Голод стонет, не узнает свой голос. Движения все быстрее и быстрей. Ловит, выуживает из памяти образы, пока не кончает в ладонь. Кончает так, что аж потряхивает. Рефлексировать, пожалуй, он будет завтра.       Голод засыпает, стоит голове коснуться подушки. Ему снится Авель