Мятный латте

      Когда Авель просыпается, первое что он чувствует, это чужой запах. Он окутывает его так же, как одеяло, которым он закрывается с головой. Авель обнимает его, зажимает между ног, глубоко дышит. Те несколько минут, которые он специально растягивает, чтобы побыть подольше в состоянии между сном и явью. В эти минуты можно представить, что тебя кто-то обнимает. Целует в загривок. Нежно гладит по животу. Что ты нужен кому-то. Что тебя не отвергали.       А потом наваливается осознание. От которого распахиваешь глаза, чтобы сразу их зажмурить. Скривиться от стыда. Он мало чего в жизни стыдился, даже когда совершал поступки, которыми не мог по праву гордиться, но то, что произошло вчера, просто не выписывалось ни в какие рамки. Он не мог уложить это в голове. Ему было тошно от собственного поведения. Не тошно было только от воспоминания, что Голод какое-то время все же ему отвечал. Тоже целовал в ответ. Гладил по коже и стонал в рот. Ох. Как же стереть себе память?       Авель встаёт на холодный пол. Идёт в сторону ванной. Долго умывается, смотря в зеркало. Достаёт из сушилки свою одежду. Одежда для свидания. Свидание, которое превратилось в чёрт знает что.       В соседней комнате спит Голод. Он знает об этом, потому что поймал себя на том, что стоял, ловя чужое дыхание. Стоял, боясь дышать сам. Как какой-то сталкер, наблюдая за его сном. Он такой красивый. Тёмно-зелёное постельное белье в рассветных лучах бросает на бледную кожу блики. Он спит практически без одеяла, закинув руки на подушку. Авель сглатывает слюну и аккуратно прикрывает за собой дверь.       Он подходит к холодильнику. Внутри стерильная чистота. Лишь несколько яиц, и еще, не успевшая завять, веточка черри. Наверное Голод не питается дома. Авель бы мог заказать доставку, но не запомнил адреса, да и его цель — уйти до того, как тот проснётся. Столкнуться после вчерашнего будет очень неловко. Хоть он и говорил, что им нужно поговорить. Слышать то, как его будет отшивать ожившая сексуальная фантазия, наверное, лучше по телефону.       Сделать скрэмбл — дело простое. Не такое простое, как перестать гонять внутри себя события вчерашнего дня. Разбить яйца. Взбить их вилкой. Вылить на явно новую сковороду. Авель тихонько мурлыкает себе под нос незатейливую мелодию. Просто чтобы расслабиться и отвлечься.       Ловит себя на мысли, что вслушивается в каждый шорох. Слышит, как за закрытой дверью шуршит одеяло. Выключает плиту. На то, чтобы написать записку также требуется несколько секунд. Он позорно бежит с места преступления, в душе все же надеясь, что как в какой-нибудь дешёвой мелодраме, за ним побегут следом. Но от мелодрамы у него — только надколотое сердце, да неловкое послевкусие неудачи.       Когда хлопает входная дверь, Голод выходит из комнаты. Не успевшее до конца остыть, одеяло почти лежит на полу. Пахнет едой. Везде ощущается чужое присутствие. Почти неуловимо, но оно делает помещение более живым. Словно его квартира проснулась после долгого сна и задышала полной грудью.       Авель ушёл, хотя они должны были поговорить. Ему нужно было объяснить вчерашнее поведение. Показать заинтересованность в нем. Голод завязывает волосы резинкой. Открывает накрытую крышкой сковороду и впервые за долгое время испытывает аппетит. На столешнице рядом лежит записка, написанная аккуратным округлым почерком:       Спасибо тебе за всё.       Голод хмурится. Почему ему кажется, что эти слова звучат как прощание?

***

      Кофе не греет. Вообще ничего не греет. Авелю кажется, что ему холодно не только снаружи, но и внутри. Будто кто-то раскроил грудную клетку и насыпал туда ледяной крошки, которая жалит при каждом движении.       Сегодня целый день он не находил себе места. Отвлечь от грустных мыслей не смогли даже дети, которые всегда служили для него самым лучшим антидепрессантом. Он не был так подавлен даже после очередных издевательств со стороны Зига. К его поведению Авель, как прискорбно бы это не звучало, даже привык. Кстати, после вчерашнего тот так и не объявился. Оставалось только надеяться, что до него наконец таки дошло, что Авель не желал больше иметь с ним ничего общего, и он наконец исчезнет из его жизни. По крайней мере тот не дежурил возле квартиры и в подворотне рядом, когда Авель с утра, набравшись смелости, поехал домой — переодеться перед работой.       Каин также не объявился. Не поинтересовался, всё ли с ним в порядке. Сейчас равнодушие младшего брата почему-то особо остро ранило. Авель зарёкся когда-либо обращаться к нему за помощью и помогать в ответ. Пора, наверное, было смириться с тем, что Каин не хотел быть ему братом. Столько раз отвергая любые попытки наладить отношения, он застрял в своих внутренних обидах, как в клетке, подвешенный на цепях своих собственных комплексов, страхов и сожалений. Авелю нужно было просто перестать пытаться достучаться до него и вычеркнуть из жизни. То, что он может быть кому-то бескорыстно неравнодушен словно разбило розовые очки, сквозь линзы которых он до этого смотрел на мир.       Авель еле доработал до конца дня. Пару раз директор пыталась отправить его домой из-за болезненного вида, но чувство того, что они могут не справиться без него, все-таки пересилило желание залечь дома перед телевизором с ведром мятного мороженого и прореветь пол ночи при просмотре диснеевских мультиков, жалея себя.       А сейчас он сидит на стылых ступеньках, прикрывает глаза, чтобы вдохнуть запах ментолового сиропа, который теперь навсегда будет ассоциироваться с одним человеком. От стыдных воспоминаний ледяное крошево в груди резко тает, затапливает жаркой волной. Заставляет гореть щеки.       Авель сильнее зажмуривается. Вздыхает, но изо рта вырывает жалобный всхлип, будто он давится воздухом. Стоило пытаться целый день отгонять от себя эти мысли, чтобы из-за лёгкой ассоциации они вернулись.       Он. Все. Испортил. Почему он подумал, что просто хорошее отношение, означает что-то большее, чем банальное проявление вежливости? Потому что привык к обратному? Привык, что за каждым ласковым словом обязательно последуют потом унижения? Нормальные люди ведут себя по-другому, Авель. Это ты ненормальный. Ненормальный, который своими руками разрушил возможную дружбу. Хотя о какой дружбе может идти речь, когда вместо того, чтобы общаться на отстранённые темы до покалывания в губах хочется поцеловать? Нет. Хочется сделать гораздо больше.       И снова ледяная крошка в груди. Нужно просто объясниться. Забрать забытый у него зонтик и попробовать поговорить. Ну а чувства? Их можно спрятать. Авелю не раз приходилось это делать. План идеальный. Забрать зонтик и напомнить про обещание ещё раз навестить Дейзи. Что может пойти не так?

***

      А какая это по счёту сигарета? Голод в задумчивости сводит брови к переносице. Смотрит на свои пальцы, которые из-за холода на улице стали синюшного оттенка. Почти такие же как у трупов. — Давность смерти — 8-10 часов, — мелькает в его голове. Щеки покалывает от стылого воздуха, но он не чувствует холода. Сидит на ступеньках пожарной лестницы собственного балкона. Иногда он даже рад, что купил апартаменты именно здесь. Где-то очень далеко внизу орет сирена скорой помощи, а он может смотреть на звёздное небо и наслаждаться искусственно созданной тишиной.       Он смотрит на мелькающий в темноте огонёк. Затягивается. Чувствует, как внутрь лёгких поступает прохладный, ментоловый дым. Если подключить воображение, можно вспомнить, каким по вкусу был тот приторный кофе, который ему принёс Авель в первую встречу. Если закрыть глаза и выдохнуть через нос, можно вспомнить, какие на вкус были у того губы. Молочная пенка от мятного латте. Сладкий, горячий и такой отзывчивый. Наверное, он мог бы растаять в руках, ласкай Голод его чуть дольше.       Целый день от него не было никаких известий. Голод не давил. Дал время переварить всё. Прийти в себя.       Тушит сигарету, кидает в урну. В пачке осталась одна, а ведь он сидит не так чтобы очень долго. Хотя по правде, он уже потерял счёт времени. В голове мысли строго структурированы. Воспоминания яркие, будто всё происходило несколько минут назад. Он даже может вспомнить, какая на ощупь была кожа Авеля. Под подбородком и между ключиц — особенно нежная. На губах — чуть обветренная. Но везде аномально горячая. Ухмыляется сам себе. Он не помнит, чтобы кто-то настолько долго занимал его мысли. Кто-то настолько глубоко пробивался под кожу. Всё это не вызывает отторжения или раздражения. Наоборот. Голод чувствует себя живым максимально.       На самом деле ему не пришлось долго думать, рефлексировать или мириться с собственными желаниями. Они стали настолько же естественными, как и любые другие. Сначала вызвавшие недоумение, теперь — только предвкушение и интерес. Если Авель не решится поговорить, Голод сделает это за него. Но интуиция подсказывала, что лучше не давить. Дождаться, пока тот придёт сам, добровольно.       А в прихожей на обувной полке лежит чужой зонтик. Лежит и ждёт, когда его заберёт хозяин.       Голод докуривает последнюю когда слышит звонок в дверь. Короткий. Будто тот, кто стоит за ней может в любой момент передумать и не дождаться, пока ему откроют. Он поднимается, быстро разминает ноги — от долгого сиденья в неудобной позе те успели затечь, и идёт открывать. Он улыбается, потому что знает, кто пришёл. Сомневаться в этом не приходится.       На пороге с ноги на ногу переминается Авель. Синяк на скуле приобрёл желтоватый оттенок. Из-за холода на улице у него порозовел кончик носа и щеки, а губы стали тёмно-вишнёвого цвета. Голод подмечает каждую деталь. Даже то, что он успел переодеть штаны и кроссовки.       Он отходит в сторону, кивая, чтобы тот проходил.       — Привет. Я забыл у тебя зонтик и пришёл его забрать. Я быстро, — когда Авель нервничает, он начинает очень быстро говорить. Это Голод тоже уже успел подметить. Пока Авель действительно не удумал просто схватить то, за чем пришёл и убежать, как испуганный кролик, Голод прерывает его:       — Проходи, — и, молча разворачиваясь, уходит вглубь коридора. Какое-то время он не слышит шагов за собой, но вскоре доносится звук закрывшейся двери и шуршание куртки, когда Авель вешает её на вешалку. Голод подходит к кухонному острову, включает чайник. Тот начинает мерно гудеть.       Авель действительно выглядит напуганным, как будто его сейчас будут отчитывать или делать что-то похуже. Голоду не нравится это. Он, пока тот не успел надумать себе что-то страшное, спокойно произносит:       — Моя кофемашина делает только эспрессо, поэтому мятным латте не смогу порадовать, но у меня есть чай с мятой, — он открывает холодильник, в который сегодня после смены успел закинуть продукты. Почему-то ему показалось важным, чтобы теперь там что-то лежало. Он не знал, что любит Авель поэтому купил всего по чуть-чуть. Апельсины, лимоны, томаты, яйца.       Достаёт пучок свежей мяты, тщательно промывает его. Даже так чувствуется её свежий запах.       Авель неловко мнётся возле дивана. Он уже убран, и ничего не напоминает о том, что ещё утром он на нем спал. Вздыхает, как ему кажется, совершенно бесшумно, а потом все-таки садится на него.       — Спасибо. Я правда немного замёрз. Извини, что ушёл с утра, не поговорив, мне нужно было решить срочные дела, — Голод заканчивает приготовления чая и смотрит на него. Улыбается уголком губ, ни капли не веря его оправданиям, но видно, что не сердится. Почему Авель уже успел напридумывать себе всякого? Голод никогда не проявлял себя с ним неправильно. Он подходит к Авелю, протягивает чашку, а сам садится рядом. Закуривает. Практически также близко, как они сидели вчера. От этого сравнения Авель краснеет ещё больше и не знает, куда спрятать глаза.       Делает глоток. Чай не горячий. Ровно той температуры, как сделал бы себе Авель сам. То, как поразительно Голод угадывает, считывает его до мелочей, начинает пугать. Пугать, потому что Авель ни с кем ещё не испытывал такого рода контакта и близости.       — Я хочу сделать тебе приятно.       Авель давится чаем, тот неприятно стекает по подбородку, шее, впитывается в широкий ворот футболки. Он смотрит на Голода, но тот не теряет серьёзности на своём красивом лице. Авель хочет сказать ему вслух, насколько тот красивый. Настолько, что Авель иногда теряет связь с пространством, потому, что может долго засматриваться на каждую черту его лица. Настолько, что он хотел его поцеловать практически сразу, как тот открыл рот, чтобы просто поздороваться. Как услышал его хрипловатый, вкрадчивый, спокойный голос. Голод, даже не меняя его тембра, может показать уверенность. Ту уверенность, которой так не хватало Авелю. Ту, которую у него планомерно забирали почти всю его жизнь. Голод вскидывает бровь. Обхватывает губами фильтр ментоловой сигареты. Выпускает дым в сторону. Авель ужасно хочет сцеловать этот горько-прохладный вкус.       — Ты уже делаешь, — он тушуется. Смотрит на плавающую в кружке мяту. Голод кладёт руку ему на запястье. Не сжимает. Не делает больно, но тянет на себя. Так, что Авель снова практически вжимается в него. Забирает кружку и ставит на журнальный столик. Голод первым тянется к губам, предварительно затушив сигарету, словно угадывает его желания. Целует сначала коротко. Потом уверенно обхватывает ладонью затылок. Авель открывает рот, впуская внутрь язык. Стонет от ментолового привкуса. Они играют друг с другом кончиками языков, Голод посасывает его. Нежно толкается внутрь, щекочет нёбо, будто специально вырывая стоны Авеля. От резкого перехода из нервного состояния к возбуждению, Авель плывёт. Он старается быть тише. Не всем нравится, насколько он громкий. Но Голод отстраняется, морщит лоб.       — Тебе не нравится? Почему ты притих?       — Очень, очень нравится…       Авель снова краснеет. Выдыхает и даже для убедительности несколько раз кивает головой.       — Тогда я хочу, чтобы ты показывал, как именно тебе нравится. Хочу чтобы ты не молчал. Мне нравится, как ты звучишь.       Он касается линии челюсти, спускается под горло. Прикусывает так, чтобы не вызвать боли, но чтобы табун мурашек спустился прямо к копчику. Так, чтобы Авель сжал ягодицы и почувствовал острое чувство возбуждения под пупком.       Авель смелеет, забирается на него верхом. Обнимает двумя руками за шею, подставляя свою под ласки.       Голод гладит его ключицы кончиками пальцев, спускается ниже к соскам. Накрывает их через ткань. Сжимает. Авель действительно не может сдержать голос. Как и движения бёдрами. Он ёрзает на нем, имитируя толчки. Голод щипает сосок, чувствуя, как он напрягается под пальцами. Ему нравится ощущение. Нравится, что на контрасте кожа Авеля будто бы температурная. Потакая собственным ощущением, стягивает с него ненужную ткань футболки. Бросает её куда-то в сторону.       Соски красные от прилившей к ним крови и явно возбуждены. Мужской рудимент. Совершенно бесполезный, никогда не вызывавший у него никаких чувств. Сейчас, видя как Авель плывёт, как явно плохо соображает, судя по его хаотичным движениям в волосах Голода, он хочет хочет попробовать взять их в рот. Спрашивать глупо. Если Авелю будет неприятно, он точно скажет. Голод склоняется, чтобы широко лизнуть сжавшийся комок плоти.       Авель выгибается так, будто у него нет позвоночника, его задница сильнее вжимается в его пах. Голод тоже чувствует возбуждение, но оно словно сшито вместе с чужим удовольствием. Зависит от него. Голод посасывает, прикусывает, лижет.       — Голод, не надо, — он отстраняется почти сразу. Смотрит серьёзно. Ловит взгляд.       — Я сделал что-то не так?       Авель испуганно распахивает глаза. Снова хватается за его шею.       — Нет! Нет! Все так! Мне слишком хорошо, я боюсь, что могу кончить только от этого.       Голод снова улыбается, как умеет только он. Кончиками губ и глазами.       — А. Ну, если только это, — а потом снова опускается ртом к груди Авеля. Он всасывает сосок, быстро щекочет кончиком языка, прикусывает. Рукой удерживая Авеля на месте за талию, потому что тот совершенно теряет связь в реальностью, стонет на высокой ноте, закатывает глаза и пытается соскользнуть с коленей. Пытается уползти, но при этом прижимает голову Голода к себе. Весь состоящий из контрастов. Кажется, у Голода немного едет крыша от всего этого. Или он просто перенимает чужое состояние? Разбираться не хочется, потому что все, что происходит сейчас ему нравится.       — Не могу, я не могу, — Голод не знает, чего именно не может Авель, но интуиция подсказывает, что он справится. Что он просто создан для того, чтобы его ласкали. Что он идеальный в своём проявлении чувственности. Что он заражает его своими эмоциями так, что Голод уже не понимает, где заканчивается его удовольствие и начинается удовольствие Авеля.       Свободной рукой он прищипывает второй сосок сначала слегка, но потом, видя, что Авель от этого закрыл глаза и запрокинул голову, так что на бледной шее проступил острый кадык, покручивает его между пальцами. Голод выпрямляется, не прекращая пощипывание. Поднимается, чтобы слегка прикусить кожу не шее, зализать место укуса, чтобы прижать его к себе и почувствовать, как он на затрясётся в его в руках. Увидеть как закусит губу и начнёт хаотично дёргать бёдрами. Услышать, как жалобно скулит, когда утыкается Голоду в плечо.       Несколько секунд для того, чтобы перевести дыхание, а потом досадливо застонать.       — Я же говорил тебе, что могу кончить только от этого. Какой позор! Прости, — он снова дёргается в его руках, пытаясь слезть с колен, но Голод не позволяет. Он гладит по щеке, заставляя посмотреть себе в глаза. Видит своё отражение: красные, искусанные губы на бледном лице. Безумный взгляд — у него такого никогда не было. А он и не хочет, чтобы было с кем-то кроме него. Авеля хочется все время держать в руках, гладить нежную кожу, обходя незажившие синяки. Голоду не нравится, что тот так пренебрежительно относится к себе, а ещё больше — что тот его стесняется.       Он наклоняется чтобы коротко поцеловать. Авель смотрит робко, а Голод шепчет ему в рот хрипло:       — Пойдём в спальню?       Робость сменяется удивлением и надеждой на лице. Смотрит, как щенок, который привык только к тому, что его всю жизнь шпыняют, к тому, что ему не перепадает ласка. Так смотрят те, кто ожидают тычка в спину. Голоду не нравится этот взгляд. Не нравится, что от Авеля начинает фонить неуверенностью и страхом. Он не хочет быть причиной этих эмоций. Он хочет, чтобы тот доверился ему. Хочет и сделает для этого всё.       Снова гладит по щеке, за ухом, по шее. Он ли вызывает мурашки на теле или лёгкий сквозняк, предстоит только выяснить. Голод обязательно выяснит. Найдёт все точки на его теле которые отвечают за удовольствие. Не пожалеет времени, чтобы тщательно приласкать каждую.       Собственный стояк уже доставляет дискомфорт, желание немного туманит разум. И это тоже у него впервые. У него многое с ним впервые. От этого иррационально хочется улыбаться и целовать. Целовать до стонов, а может даже для просьб не останавливаться.       Он аккуратно ссаживает Авеля с себя. Встаёт первым. Ноги кажутся ватными, как будто в них вкололи несколько кубов обезбола.       Протягивает руку. Авель вцепляется в неё, как в спасательный круг.       Они оба идут в спальню. Там царит полумрак и прохлада. Голод включает освещение возле кровати. Нужно бы прикрыть окно, но когда он отпускает руку, Авель неловко обнимает себя руками.       — Может быть выключим свет?       — Зачем? — Голод вопросительно приподнимает бровь. — Я хочу видеть тебя полностью. Мне нравится на тебя смотреть.       Реакция Авеля на его слова прошибает молнией. Он даже чувствует, как дёргается член. Дёргается будто просится, чтобы его освободили наконец из этих тряпок. Очень непривычное ощущение. Очень приятное ощущение.       Авель краснеет и тянется к нему, обхватывает руками за шею, целует и ведёт к кровати, чтобы лечь на неё спиной и утянуть за собой. Чтобы Голод лёг сверху между его разведённых ног.       Инстинкты. Они заложены в каждом природой. Поесть. Поспать. Потрахаться.       Голод несколько раз толкается вперёд, чтобы Авель точно понял, как на него влияет. Перед глазами распускаются цветные пятна.       — Голод, пожалуйста, сними, — Авель дёргает за низ его водолазки, и он, наверное, слишком поспешно стягивает её через голову. Откидывает мешающиеся волосы назад. А потом тянется вперёд:       — Иди ко мне!       Авель прижимается к нему голой грудью. Они синхронно стонут друг другу в рты, потому что выходит так, что каждое прикосновение словно разряд прямо в сердце. Голод целует глубоко. Переплетается с Авелем языками, вылизывает слизистую, щекочет нёбо. Он никогда не мог предположить, что станет зависимым от поцелуев.       Авель царапает короткими ногтями кожу головы. Не сильно тянет за волосы, вплетает в них пальцы, явно наслаждается процессом. Обнимает ногами за бедра, поглаживает ступнёй.       — Блядь, — Голод тянет сквозь зубы. Любое движение Авеля, выбивает воздух. Голоду кажется, что он может натурально свихнуться. В одежде становится слишком тесно. Слишком душно. Голод опускает руку вниз, не прерывая посасывание языка Авеля, расстёгивает его обтягивающие штаны. Отрывается, чтобы встать на колени между разведённых коленей, взять за бедра и сдёрнуть штаны, высвобождая ноги. Он берёт Авеля за щиколотку так, что ступня оказывается почти у него на плече, целует косточку, коротко лижет.       — Авель дёргается, как если бы в него ударили шокером. Пятно на светлых трусах от свежей спермы расползается ещё больше. Их тоже надо срочно снять. Прямо сейчас. Если Голод помедлит хоть секунду, он себе этого не простит.       Когда белье оказывается на полу, Авель прикрывает стояк ладонями. Прикрыть получается с трудом. Голод подмечает всё, и это всё ему не нравится. Как и вчера вместе с возбуждением в нем просыпается ярость. Что за ублюдок сделал с ним это? Насколько сильно нужно было превратить в фарш психику и самооценку, что Авель — буквально светящийся изнутри, красивый, отзывчивый, блядски сексуальный, стеснялся себя? И как сделать так, чтобы прекратил?       Голод расстёгивает свою ширинку. Медленно. Как мотылька на булавку ловит взгляд Авеля. Нарочито тянет время, пока тянет вниз язычок молнии, чтобы он увидел как сильно Голод тоже хочет, снимает штаны сразу вместе с бельём. Он никогда не рассматривал свой член с эстетической точки и зрения. Какой в этом, собственно, смысл? Половой орган служил для утоления физиологических потребностей, но, видя как Авель приподнимается на локтях, как облизывает губы, рассматривая с такой жадностью, Голод понимает, что тот сразу забывает о своём стеснении, и от этого практически перестаёт чувствовать неловкость сам. Все ли он делает правильно? Не выглядит ли это неумело и нелепо? Судя по реакции Авеля — нет. Голод обхватывает ствол ладонью, оттягивает вниз крайнюю плоть, полностью обнажая тёмно-розовую головку с каплей смазки на конце. Авель забывает также о том, что недавно сам пытался убрать из виду своё возбуждение, тянется вперёд, как под гипнозом.       Голод перехватывает его на полпути, обхватывает за талию, кладёт на бок рядом с собой и снова целует.       В теории он знает, что нужно делать, но не знает, как это будет работать на практике. Авель потирается о него, закидывает ему ногу на бедро, чтобы быть ещё ближе. Чтобы соприкоснуться членами до искр перед глазами. Голоду кажется, что он не продержится долго. Надо бы сказать об этом Авелю, потому что если он не прекратит тереться, тот точно кончит. Точно…       — Ох, блядь, подожди, — Голод отрывается от чужих губ и немного увеличивает дистанцию между ними. Держит за плечо. Авель похоже не сразу понимает что происходит, где он находится, и чего от него хочет Голод. Не понимает, почему тот остановился. Как обиженный ребёнок поджимает зацелованные губы.       Голод оборачивается назад, нашаривает ладонью тумбочку, не с первого раза открывает ящик. В нем лежат смазка и презервативы. Он не думал, что это произойдёт так скоро, но ещё днём вместе с мазью от ушибов для Авеля заказал и их.       С щелчком открывает крышку, немного льёт себе на пальцы. Растирает липкий лубрикант, чтобы он не был таким прохладным. Он не хочет, чтобы Авелю было дискомфортно.       Тот с удивлением на него смотрит, садится на кровати, поджимая ноги, краснеет пятнами и прячет глаза.       Голод с неприятным чувством внутри думает, что, должно быть, поспешил. Черт, может он неверно считал знаки? Когда Голод откладывает смазку в сторону и садится напротив него, Авель тихо-тихо проговаривает:       — Тебе не нужно… я сам растяну, — тянется рукой за тюбиком. Голод смотрит на него с непониманием. А потом в голове все пазлы встают на место. Стыд. Неловкость. Страх быть отвергнутым. Голод испытывает испепеляющую злость внутри, но он не должен её показать. Он не должен испугать Авеля ещё больше.       Голод перехватывает руку, за запястье. Кладёт себе на промежность, где от прикосновения член дёргается прямо в ласкающую руку.       — Мне плевать, кто сделал это с тобой. Плевать, что вообще было до этого, хотя этот ублюдок стоит того, чтобы его похоронили по частям. Но посмотри на меня. Почувствуй меня. У меня никогда такого не было, — Авель смотрит на него мокрыми глазами, а потом осторожно улыбается, обхватывает его, двигает рукой. Голод дёргается. Сжимает зубы и закрывает глаза. — Если ты не перестанешь, боюсь, всё кончится до того, как началось.       Авель замирает на секунду, удивлённо хлопает глазами:       — Ты? Никогда? Не может… — Голод прерывает его, не сильно толкает в грудь, чтобы он лёг на спину, раскрывает его ноги, сгибает в коленях так, чтобы он упёрся пятками в кровать, подсовывает подушку под задницу. Так должно быть удобнее. Снова с глухим щелчком открывает смазку, льёт её на мошонку Авеля, она стекает вниз щекочущей дорожкой. Голод приставляет подушечки указательного и среднего пальца к сжавшемуся входу. Авель стонет, пытается сдвинуть коленки. Можно было бы подумать, что ему не приятно или больно, что он хочет избежать касаний, но Голод внимательно ловит каждую реакцию. То, как дёргается член и из головки течёт смазка, пачкая гладкую кожу живота, стекая к талии и впитываясь в простыню. То как в удовольствии он закрывает глаза и сводит вместе брови. Как вцепляется руками в простыню.       Голод осторожно вводит внутрь палец до второй фаланги, прокручивает, давит на стенки. Свободной рукой нажимает на простату снаружи, массирует пока не чувствует, что Авель расслабляется, это должно вызывать двойную стимуляцию. Авель кричит и ёрзает. Голод принимает это за хороший знак. Такая стимуляция заставляет выделяться секрет ещё больше.       — Что-то не то, Голод! Мне как-то странно. Я… ах…       Голод замирает. Массирует не так интенсивно, Авель смотрит на него непонимающе, это значит, что до этого никто не делал с ним подобное.       — Я хочу, чтобы ты мне доверял. Я никогда не сделаю ничего, что бы могло тебе не понравиться, — Авель прикрывает глаза и кивает. Только после этого Голод продолжает. Он добавляет внутрь второй палец. Вводит их ещё глубже, чтобы простимулировать простату. Снаружи и внутри. То, как Авель двигает бёдрами вверх, как из него течёт секрет, говорит о том, что долго он не продержится. В теории такой оргазм может длиться дольше и интенсивней. На практике же Авель срывает голос, когда кончает. Ноги будто сводит судорогами. Он дрожит всем телом. Голод гладит его бедра до тех пор, пока он не останавливается. Пока тот переводит дыхание, наклоняется чтобы поцеловать коротко в губы.       Авеля будто ударили по голове. Вышибли дух. Он произносит хрипло:       — Что это было? Это… Я хочу ещё, — поворачивает к нему голову. Смотрит с жадностью. Голод улыбается и тихо смеётся. Хочет ещё? Будет ему ещё. У них будет очень много времени, а сейчас, когда собственное возбуждение начинает причинять дискомфорт, Голод опускает руку, чтобы сжать его у основания. Морщится. Авель замечает это. Садится на кровати и снова тянется рукой.       — Давай я. Я тоже хочу сделать приятное тебе, — Голод немного отстраняется. Достаёт презерватив. Авель улыбается совсем счастливо.       У него сегодня будто наступили Рождество и День Рождения одновременно. Ещё расслабленный после крышесносного оргазма. Оргазма, которой практически заставил его отключиться, Авель смотрит на то, как Голод натягивает на себя защиту. Судя по всему, она ему маловата, потому что получается не сразу. Вообще он делает это как-то странно. Авель вопросительно приподнимает бровь. Нет. Не может быть. Он говорил впервые, но не может же и правда. И ведь он... Он ведь делал такие вещи, которые сможет сделать не каждый. Будто бы и правда за плечами был серьёзный опыт. Но сейчас… Да и его слова…       — Блядь, перчатки натягиваю на пять пальцев, а это что за?       Говорит себе под нос. Авель не может не улыбаться. Размер и правда мал, будет неудобно. Надо прикупить побольше. Мысль о том, что он строит планы, приятно греет сердце.       — Может я помогу, — на коленках подползает ближе. Смотрит снизу вверх. Тянется рукой. Он мог бы помочь даже ртом, если бы Голод позволил.       — Нет. Сам, — то, что он тоже на грани, заставляет Авеля застонать. Чтобы его хотели вот так? Что даже лишнее касание могло вызвать оргазм. Это чувство пьянит похлеще любого алкоголя, а то, что до него у Голода никого не было, и самого Авеля вновь толкает к грани.       — Ложись на спину. Я хочу видеть твоё лицо, — просит ласково. Авель бы предложил оседлать его. Наверное для первого раза это было бы лучше, но то, что Голод хочет лицом к лицу подкупает. Смотреть на чужое удовольствие, сцеловывать его с губ.       Авель послушно устраивается на спине, разводит ноги. Сам добавляет побольше смазки. Голод стоит между его бёдер на коленях, двигает рукой по стволу, а потом приставляет головку ко входу. Авель расслабляет мышцы. Голод не толкается резко, как любят многие. Чтобы сразу на всю длину. Чтобы через боль и привыкание у партнёра. Он двигается осторожно, медленно. Когда внутри оказывается головка, Авель сжимается, будто пытаясь вытолкнуть член наружу, но его засасывает глубже. Голод стонет. Замирает. Закрывает глаза.       — Подожди, — держит Авеля за бедра. Переводит дыхание. Никогда ещё секс не был так приятен. Авель думает так не потому, что готов потерять голову от возбуждения и вести себя как течная сука. Просто видеть воочию чужое удовольствие, быть его первопричиной и желать делиться в ответ своим — оказывается невообразимо хорошо.       Авель тянется к Голоду, чтобы тот опустился на него. От смены угла член снова проезжается по уже припухлой простате. Авель стонет в рот Голоду, когда тот его целует. Он совершает несколько фрикций бёдрами, почти не выходя наружу. Стонет Авелю в ответ, а тот сжимает член внутри. Стенки сокращаются. Голод ругается куда-то Авелю в шею:       — Блядский, Шепфа!       Он кончает, забиваясь ещё глубже, входя в Авеля до яиц, с хлопками о кожу и липким звуком, а потом, немного отдышавшись, выскальзывает наружу. Снимает презерватив, совершенно варварски завязывая узлом и кидая на пол. Сейчас ему вообще нет дела до педантичности и любви к чистоте. Ложится рядом с по-прежнему лежащим на спине и смотрящим в потолок Авелем и целует его в плечо.       Авель выдыхает тихо, почти на грани слышимости, но Голод все равно слышит:       — Ваааау, — а потом он поворачивается к нему, проскальзывает под поднятую руку, чтобы устроиться на плече и счастливо улыбается. Так умеют улыбаться только дети и он. Голод уверен, что никогда ни у кого не видел подобной улыбки. Авель тянется к губам за поцелуем. Голод прикрывает глаза, чувствуя на себе чужое горячее дыхание. Приоткрывает рот, чтобы впустить язык. Поцелуй более нежный, неспешный, но он все равно посылает импульсы возбуждения прямо в пах. Сколько можно заниматься сексом до полного обезвоживания? Голод чувствует, что он бы не вылезал из кровати примерно никогда. Особенно когда ладонь Авеля как бы невзначай гладит его по поджарому животу, воровато спускаясь ниже и ниже. Когда сам Авель закидывает свою ногу ему на бедро и, прижимаясь ближе, трется, не прерывая поцелуй и поглаживающие движения, и когда обхватывает ладонью полу-вставший член и двигает ей, при этом издавая горловой стон. Голод теряется во всех этих чувствах. Отрываясь от губ, хрипло произносит: — Давай попробуем перевернуться на бок, — Авель поворачивается к нему лицом. Голод делает то же самое, опускает руку и кладет поверх стояка Авеля. Ночь только начинается, но он и завтра ни-ку-да его не отпустит.