Цикл молчания
Санузел. Теснота. Запах металла и дезинфекции.
Саргас не отпустил его.
Его рука, огромная, как ловушка, впилась в затылок Уинстона, пригибая его лицом к холодной кафельной стене.
— Ты думал, это закончится?
Голос майора был низким, хриплым от сдерживаемой ярости.
Уинстон попытался вырваться — бесполезно. Его плечо хрустнуло под давлением, но Саргас лишь сильнее прижал его, пока кость не заныла тупой болью.
— Молчи.
Другая рука рванула ремень, затем — пуговицы брюк. Ткань соскользнула, обнажив хрупкую тонкую кожу.
Саргас достал из кармана флакон со служебной смазкой для механизмов (железнодорожное имущество, всё под рукой). Пальцы, грубые и точные, окунулись в маслянистую жидкость.
— Не дергайся.
Холодное прикосновение скользнуло между ягодиц, протискиваясь внутрь с профессиональной методичностью. Уинстон вжался в стену, ногти впились в швы кафеля.
— Смотри.
Саргас схватил его за волосы, дёрнул голову назад.
— Смотри, как ты мне принадлежишь.
Боль.
Резкая, но уже не разрывающая — масло делало своё дело.
Уинстон вскрикнул, но ладонь майора мгновенно заткнула ему рот.
— Тише.
Движения Саргаса были методичными, как расстрельный приговор. Каждый толчок — глубже, жёстче, пока Уинстон не почувствовал, как по внутренней стороне бёдер потекла тёплая струйка — смесь смазки и крови.
— Ты чувствуешь?
Майор наклонился, губы почти коснулись его уха.
— Это твоё место.
Уинстон задрожал. Его тело предательски отзывалось — не удовольствием, но привычкой.
Саргас заметил.
— Видишь?
Он усмехнулся, ускорив ритм, смазка хлюпала непристойно.
— Ты создан для этого.
Последний рывок — и майор кончил, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить стон.
Тишина.
Только тяжёлое дыхание и звук капель — то ли воды, то ли слёз, то ли масла — падающих на пол.
Саргас отошёл, вытер руки о его мундир.
— Приведи себя в порядок.
Уинстон не двинулся.
— Я сказал — встань.
Пинок. По ребру.
Смит рухнул на колени, но тут же поднялся, дрожащими руками подтягивая брюки. Липкая смазка оставляла жирные пятна на ткани.
Саргас наблюдал, как он шатается, как пальцы скользят по пряжке.
— Завтра.
Он открыл дверь.
— Ты придешь сам.
Не вопрос. Приказ.
Уинстон молчал.
— Или я найду тебя.
Дверь захлопнулась.
В зеркале отразилось его лицо — болезненное, с синяком на скуле, с каплей крови в уголке рта.
Он поднял руку, стёр её.
Завтра.
Он придёт.
Но не потому, что боится.
А потому, что уже не может иначе.
