Répètez après moi

«Ceux qui veulent entrer dans votre vie n'attendent pas que la porte s'ouvre pour eux»

— Ллойд, останься на минутку. Голос Гаррисона прозвучал спокойно, как будто не приказ, не просьба, а что-то между — мягкое, обыденное, без нажима, но такое, от чего невозможно отмахнуться. Ллойд уже был у двери, рюкзак на одном плече, взгляд устремлён в коридор, где мельтешили силуэты одноклассников, их голоса сливались в гул. Он повернул голову. — Зачем? — не грубо. Просто прямо. — Просто хочу поговорить, — Гаррисон поднял бровь, легонько хлопнув по краю стола. — Пять минут. Ллойд остался. Потому что, по-честному, у него не было причин не остаться. Да и идти особенно было некуда. Он подошёл к столу, сел на краешек свободного стула, руки — в карманы худи, взгляд — вбок. — Ты неплохо влился в первый день, — начал Гаррисон. — Тихо. Но метко. Мне нравится. Он говорил как человек, который привык к подросткам, но не пытался “быть своим”. Это был редкий взрослый, который не притворялся. Ллойд это заметил сразу. — Ага, спасибо. Особенно момент с “ваш проект — вот этот псих”. Очень влился, — буркнул Ллойд. Гаррисон усмехнулся. — Я знал, что ты скажешь что-то в этом духе. И всё равно — выбрал. Специально. Он откинулся на спинку кресла, положив руки на стол. — Знаешь, с ним мало кто справляется. Каю быстро всё надоедает. Люди, темы, разговоры. — Звучит заманчиво, — Ллойд склонил голову. — То есть мне выпал партнёр, которому плевать. Отлично. — Не плевать, — Гаррисон наклонился чуть вперёд. — Просто он не тратит время на то, что неинтересно. Иногда людям нужно, чтобы их не гладили по шерсти. Чтобы кто-то не боялся быть острым. Честным. Или даже немного грубым. Он сделал паузу. Внимательно смотрел на Ллойда. — Слушай, я не жду от вас великого творческого союза. Но попробуй. Попробуй быть с ним... ну, не мягче — это не твоё. Но честнее. Без игры. Он быстро считывает фальшь. Ллойд опустил взгляд на свои руки. Сжал пальцы в кулаки. Разжал. — И если будет тяжело — подойди ко мне. Не как к учителю. Просто как к человеку. Хорошо? Он не ответил. Просто кивнул. Один раз. Гаррисон кивнул в ответ. — Всё. Можешь идти. Уроки закончились. Жизнь начинается. Ллойд вышел из здания школы с намерением забыть всё, что там произошло. Первый день был как затяжной вдох перед прыжком — полный звуков, лиц, задач, и ощущения, что весь воздух в лёгких чужой. Ллойд не привык быть “новеньким”. И ненавидел, когда его выбирали — особенно не спрашивая. Он шёл быстро. Не убегая, но… почти. Ветер трепал край капюшона, рюкзак давил на одно плечо, и каждая мысль билась о внутреннюю стену: “Просто дойти домой. Просто тишина. Просто…” — Профессор! Чёткий голос врезался в спину. Он даже не обернулся. Просто выдохнул. С усилием, как будто этим выдохом надеялся разжечь невидимый щит. — Ты снова молчишь? Это уже становится традицией. Ллойд свернул на соседнюю улицу. Асфальт тут был неровный, местами потрескавшийся. Над головой — тонкие ветки деревьев. — Смит, — сказал он, не сбавляя шага. — Прекрати. — Что? Существовать рядом с тобой? Ллойд сжал зубы. Смит шёл вплотную, будто прилип. Он не дышал в спину — он дышал рядом. И его шаги были раздражающе лёгкими. Как у человека, который не спешит, потому что всё уже идёт по его плану. За день этот человек — этот чёртов, высокомерный, самоуверенный смитовский Смит — успел: посмеяться в голос над его фамилией, задать десять бессмысленных вопросов, трижды окликнуть "профессор", и раз сорваться с места только чтобы “нечаянно” наступить ему на шнурок. — Ты всегда такой навязчивый, или это только на новеньких работает? — Только на тех, кто ходит, как ураган. — Я — ураган? — Ты — ураган с сарказмом вместо ветра. Они проходили мимо кофейни, где в окне отражались двое — один в чёрном худи с капюшоном, другой в светлой рубашке, с полуулыбкой. — Прекрати идти за мной. — Я не за тобой. Я с тобой. — Мы не вместе. — Удивительно, но ты это говоришь с интонацией, как будто это не окончательный факт, а гипотеза. Светофор мигал в ожидании. Жёлтый, красный — цвета, будто вырезанные из закатного неба, проносились в отражениях машин. Он хотел сказать что-то колкое. Что-то, что будет финальной репликой, как закрывающая дверь. Но не сказал. Он просто молчал. Кай чуть повернул голову, прищурился, словно ловил не свет, а выражение на его лице. — Ты думаешь, что я издеваюсь, — произнёс он негромко. — А разве нет? — голос Ллойда был ровным, но в нём уже звучала не усталость, а насмешка. Слегка. Остро. — Мне просто… интересно, что за человек прячется под этим капюшоном. Ллойд не любил, когда его разглядывали. Особенно — вот так. Лицо в лицо. Фраза в фразу. — Ну вот, теперь ты ещё и поэтичный. — Это всё французский. Плохо влияет. — И на меня тоже, — буркнул Ллойд. Они пересекли улицу. Тротуар стал уже. Шаги заглушались асфальтом, и шум города остался где-то позади, будто его выключили вместе с перекрёстком. И тут Кай сказал: — Я буду звать тебя Зайчик. Сначала Ллойд не отреагировал. Шёл. Молчал. А потом... остановился. Резко. Почти посреди улицы. Развернулся. В его взгляде была смесь непонимания и ярости. — Что за…? Что это вообще за идиотское прозвище? Кай стоял, будто не ожидал, что его услышат. Но не отступил. Не смутился. Наоборот — с улыбкой, будто только этого момента и ждал. — У тебя глаза, как у зайчика, — мягко произнёс он. — Большие. Осторожные. Слишком внимательные. И ты всё время… убегаешь. Он шагнул ближе. Не опасно. Но... близко. Взгляд — лукавый. Руки в карманах. Голос почти шёпотом: — Маленький, злющий, нервный зайчик. С короткими ножками и очень острым языком. — Ты ненормальный, — прошептал Ллойд. Он развернулся, резко. Шёл вперёд, с яростью в каждом шаге. Но Кай догнал. И, будто невзначай, поправил прядь у Ллойда, что вылезла из-под капюшона. — Ещё раз прикоснёшься — я вызову полицию. — Только по-французски. У нас же эксперимент. Они шли. Молча И на углу, когда Ллойд свернул к дому, Кай остановился. — До завтра, профессор. Пауза. — Или... Зайчик. Кай ушёл. Быстро. Не оборачиваясь. Будто всё уже было сказано. Или будто он не хотел услышать, что будет сказано в ответ. Ллойд стоял под старым навесом у подъезда. Ключи в кармане, но рука не двигается. Только сжимает ремешок рюкзака — крепко, машинально. Внутри всё гудело. Не тревогой, не раздражением — плотной тишиной, которая не давила, но не отпускала. Как будто это молчание въелось в кожу. Он не знал, смеяться ему или злиться. Не знал, чего было больше — раздражения от настырного парня с карими глазами или какого-то странного, тревожного, почти щекочущего ощущения, что его снова видели. Что кто-то смотрел на него — и не отводил взгляда. И это пугало. Больше, чем одиночество. Больше, чем всё, что ждал за этой дверью. Он выдохнул. Вдохнул. И вставил ключ в замок. Дверь поддалась с привычным хрипом. Квартира встретила его тишиной — не той уютной, в которой можно спрятаться, а той, от которой пустеешь ещё больше. Запах остатков вчерашнего ужина. Затхлый воздух, который не выветривался, даже если открыть окна настежь. Он прошёл на кухню, поставил рюкзак на табурет. Тот чуть качнулся, скрипнул. На столе — кружка с застывшим кофе. Где-то у раковины — банки из-под пива, пластиковая упаковка от лапши быстрого приготовления. Он машинально потянулся к пакету, начал собирать мусор. Руки двигались уверенно, будто всё происходило по сценарию. Убрать. Протереть. Выкинуть. Так он мог хоть что-то контролировать. Отец снова не вернулся. Он и не ждал. Уже не спрашивал, где тот бывает, не искал по истории звонков, не проверял банковский счёт. Отец просто… перестал быть частью его повседневности, превратившись в фоновое присутствие: запах алкоголя, случайный крик, хлопанье двери. Переезд был спонтанным. Необъяснённым. Пару недель назад в их подъезде кто-то прошептал: “там живёт нарик и его сын”. Через два дня им намекнули, что пора искать новое жильё. И они уехали. Быстро. Без вещей. Без объяснений. Сменили район, школу, маршрут до ближайшего магазина. Ллойд открыл холодильник. Внутри — половина пакета молока, открытая упаковка масла и крошечная баночка с вареньем, которое ему прислал дядя Ву ещё весной. Он налил молока в кружку, подогрел, взял две сухие булки, оставшиеся с завтрака. Он ел стоя. Не из лени, не от спешки — так было проще. Меньше шагов, меньше задержек, меньше времени, чтобы остановиться и подумать. Булка была слегка черствая. Но он пил и жевал молча, будто это какой-то ритуал, призванный удержать реальность на месте. Пока глотал, мысленно прикидывал — сколько осталось в кошельке. Он работал летом. И на каникулах. Брал подработки у дяди Ву, у соседей, развозил посылки, подметал. Всё, что платили — складывал. Копил. Каждую неделю делал расчёт: еда, ручки в школу, иногда новая тетрадь. Он знал, сколько стоит его выживание. Почти по формуле. Чем платит отец за квартиру — Ллойд не спрашивал. И не хотел знать. Может, помогает дядя. Может, остатки сбережений. А может — нет ничего, и завтра придёт новый конверт с надписью “оповещение о долге”. Он делал вид, что это неважно. Но каждую ночь, перед сном, смотрел на дверь, будто ждал — её откроют и скажут: “Собирай вещи. Пора дальше” Он доел. Поставил кружку в раковину. Не мыл. Потом. Может. Зашёл в свою комнату. Маленькая. С обоями, которые отклеились у батареи, и старым столом. Здесь почти не было “его”. Только рюкзак, пара книг, коробка с вещами, что он не распаковал. И кровать. Узкая. С чуть проваленным матрасом, но единственным местом, где он мог опустить плечи. Он сел, вытянул ноги. Согрелся. В голове — шум. Не от улицы. Изнутри. Как будто что-то навязчиво напоминало: “Ты один. Совсем.” Он вспоминал маму. Первое время — каждую ночь. Потом — через день. Потом — по утрам. Сейчас — просто… когда оставался в тишине. Он скучал. Не по словам. По жестам. По тому, как она ставила чашку на стол. Как обнимала его за плечи. Как смеялась, когда он рассказывал глупости. Они были семьёй. Не идеальной. Но доброй. Настоящей. Он, мать, отец. Все вместе. Теперь он живёт в каком-то перевернутом черновике собственной жизни. Где всё написано знакомыми словами — но не в том порядке. И каждое утро — как попытка заново выучить себя. Он уже почти провалился в эту мысль, в это болючее тепло в груди, когда зазвонил телефон. Звук был тихим, но для Ллойда — как удар. Он вздрогнул. Резко вернулся в реальность. Вибрация. Имя на экране. “Дядя Ву” Он потянулся, нажал “ответить”. Экран засветился. И голос — спокойный, с лёгкой улыбкой — наполнил комнату: — Привет, Ллойд. Как первый день? — Нормально, — коротко ответил он, чуть прикрыв глаза. — Никто не убил. Уже прогресс. На том конце провода Ву хмыкнул. Тихо. Как будто его смешила не сама фраза, а то, что Ллойд, даже в таком настроении, всё ещё умел быть собой. — Учителя хорошие? — Один. Гаррисон. Остальные... обычные. — А с одноклассниками? — вопрос звучал почти небрежно. Почти. Ллойд знал этот тон. Ву не лез в душу — но иногда осторожно проверял, не замёрз ли ты там, внутри. Он замолчал на секунду. Потом медленно ответил: — Пока... неясно. Есть один особо прилипчивый. — Уже прилип? — Не отлипает. Даже до дома дошёл. Ву снова усмехнулся. На этот раз чуть громче. И Ллойду — внезапно — стало теплее. На пару секунд. Как будто кто-то расправил одеяло, которое давно не трогали. — Ты хорошо держишься, Ллойд. Я горжусь тобой. — Не надо, — выдохнул он. — Я просто... делаю, что могу. — Иногда — это самое главное, — тихо ответил Ву. — Когда тебе исполнится восемнадцать, ты знаешь… — Да. Я знаю. Он знал. Ву говорил это не впервые. “Как только смогу — заберу тебя” И Ллойд каждый раз кивал. Даже если знал: забрать — не значит вернуть к прежней жизни. — Ты ужинал? — Немного. — Хорошо. Если что — звони. В любое время. Не держи всё в себе, ладно? — Спасибо. И вдруг — после паузы — добавил: — Я скучаю. На том конце снова повисла тишина. Но в ней не было холода. Было что-то другое. Как будто Ву тоже смотрел в потолок своей квартиры, и тоже не знал, как жить правильно — но хотел, чтобы Ллойд не чувствовал себя забытым. — Я тоже, — ответил он. — Очень. Связь оборвалась. Он не сразу положил телефон. Просто смотрел в экран, в это тусклое синеватое свечение, как будто мог выжечь из него тишину, впитать голос, запомнить тепло. Он так редко слышал это тепло, что каждый раз — как вдох после долгого задержанного дыхания. А потом всё же отложил. Отключил свет. Лёг. Свернулся в себя, как будто сам стал чем-то вроде письма, которое никто не отправил. Тишина в комнате была вязкой. Он слушал её, как музыку. Привычную. Ту, что знала его лучше всех. Иногда — слишком хорошо. Он думал о Ву. О его голосе. О том, как он однажды учил Ллойда завязывать шнурки, и всё время сбивался, потому что смеялся. Тогда, в тот день, Ллойд впервые сказал «я сам». Он вспомнил маму. Как она умела говорить “всё будет хорошо” так, что верилось. Как пахли её волосы, когда она целовала его перед школой. Как она однажды спрятала в его рюкзак бумажное сердечко с подписью «Ты — моё солнышко». Он носил его в потайном кармане до самой весны. Потом потерял. И долго искал. И плакал, будто потерял не бумагу, а часть сердца. Отец тоже когда-то был другим. Он смеялся. Ставил Ллойду музыку. Они вместе жарили гренки на сковороде, хотя получалось плохо. Он рассказывал, как однажды в юности хотел стать архитектором, и Ллойд всерьёз представлял, как они вместе будут строить дом. Большой, с лестницами. С окнами на рассвет. Мысли путались. Он хотел спать, но ум не отпускал. Подушка пахла порошком. Не тем, что в детстве — с запахом ванили, который мама всегда выбирала, “чтобы было как облачко”, — а простым, дешёвым, который не пах ничем. Ни домом, ни любовью. Просто пусто. Он закрыл глаза. И тут пришла мысль, будто шёпот: они умерли. Не в смысле физически. Нет. Но мама, что целовала в макушку и прятала сердечко в рюкзак — её больше нет. Папа, что пек гренки и читал вслух «Маленького принца» в кресле, пока Ллойд засыпал у него на коленях — он исчез. И если бы тогда, три года назад, случилась авария, катастрофа, что угодно — боль была бы понятнее. А сейчас — только отсутствие. Не смерть, а пустое место. Он вспомнил то сердечко. Тонкий клочок бумаги. Красный фломастер. «Ты — моё солнышко». Он долго носил его с собой. Иногда разворачивал, перечитывал. Сжимал в кулаке. Оно выпало где-то между шкафом и школой. Он искал. На улице. В рюкзаке. Даже в мусоре. Не нашёл. И потом — неделю не говорил. Ни с кем. Потому что, кажется, в тот день потерял не бумагу. А самое главное, что у него было. Он вспомнил ещё одну ночь. Тогда ему было четырнадцать. Мама пришла поздно. Вся в снегу. Щёки красные. Руки холодные. Она принесла с собой пирожки из пекарни и сказала: — Это просто так. Потому что ты у меня хороший. И он ел их горячими пальцами, запивая чаем, и чувствовал, что его любят, просто так. Без причин. Без оценки. И больше никто никогда не говорил ему так. Он повернулся на другой бок. Уткнулся лбом в подушку. Слёзы не шли. Уже не было сил на слёзы. Но внутри что-то горело. Тихо. Не снаружи — глубоко, под рёбрами. Он скучал. Так, как скучают не по людям, а по жизни, которую уже не вернуть. Он бы отдал всё, чтобы однажды проснуться в старой квартире. С запахом кофе. С голосом мамы на кухне. С руками отца на плечах. С сердечком в рюкзаке. С собой — маленьким. До боли наивным. Но любимым. Но всё это умерло. Три года назад. Он долго лежал. Слушал тишину, будто в ней было что-то живое. И так, не заметив как, Ллойд заснул. Без “спокойной ночи”, без надежды, что за дверью кто-то вернётся. Он не услышал, как щёлкнул замок. Как бутылка упала в раковину. Как кто-то прошёл мимо комнаты и не заглянул. Наверное, он снова где-то потерялся. Не Ллойд. Отец.

***

— Это ж он ему палец показал? — Кто? Он? Да ты что… Смех эхом катился по коридору, под потолком, между открытых шкафчиков и хлопающих дверей. Где-то кто-то уронил ключи, кто-то зевнул. Но для Ллойда весь мир сжался до одного голоса — насмешливого, громкого, слишком знакомого. — Он реально вот так! — голос снова. — В лицо, прям! — А потом такой: "Это Смит был?" — и морда у него, как у кота, которому пылесос включили. — А ты видела, как Кай на него смотрит? — Это не взгляд, девочка. Думаю, это все не надолго… Он шёл. Не оборачивался. Каждый шаг — как сквозь толпу невидимых пальцев, тычущих в спину. Он чувствовал: его обсуждают. Не важно, что было вчера. Сегодня он — “тот, что палец показал”. Когда он вошёл в класс, казалось, что воздух стал плотнее. Ллойд прошёл в конец класса. И сразу заметил: Кай уже сидел. С видом короля, занявшего трон. Ллойд опустился на стул, будто садился на жужжащую мину. Открыл тетрадь. На первой странице — аккуратный почерк: “paix et tranquillité — тишина и покой ” Кай повернул голову. Слишком спокойно. Слишком близко. — Ты чего такой скучный, профессор? — Я реалист. — Реалисты не показывают средний палец при первой встрече. — Я просто знал, кто ты, интуитивно. Кай тихо рассмеялся. Этот смех не был громким — он был опасным. Как будто кто-то нашёл новую игрушку и теперь не собирался отпускать. — Ты всё ещё уверен, что не хочешь сидеть где-нибудь подальше? — Уверен. — Почему? — Потому что оттуда не видно, как ты тупишь. Ответ вышел резким, как выстрел. Но Кай даже не моргнул. Наклонился ближе. Настолько, что их локти почти соприкоснулись. — А мне нравится, как ты смотришь, когда я туплю. У тебя уши краснеют. Очень мило. Ллойд резко повернулся. Глаза — зелёные, острые, злые. — Отвали. — Неа. Уже прилип, — шепнул Кай, откинувшись на спинку стула. И добавил чуть тише, как будто между делом: — Кстати, на тебя весь класс пялится. Ты заметил? — Конечно, — отрезал Ллойд. — И если ты кому-то что-то сказал… — Я? Что ты. Я человек таинственный. Ллойд снова уткнулся в тетрадь. Почерк пошёл криво. Он писал слово, потом стирал. Писал снова. Класс гудел на заднем фоне, но у их парты было странно тихо. Как будто вокруг стоял стеклянный купол, где были только двое: раздражение и его причина. Ллойд пытался сосредоточиться. Но вены на висках стучали так, будто кто-то барабанил изнутри. Он чувствовал на себе взгляд. Слева. От Кая. Тот даже не делал вид, что прячет интерес. — Перестань, — пробормотал Ллойд. — С чем именно? С восхищением? Он не повернулся. Но видел — в краю поля зрения — как Кай медленно вытянул руку, положил её на спинку его стула. Потом чуть ближе. А потом — легко, еле заметно — пальцами провёл по его капюшону, будто стряхивал пыль. Будто невзначай. Но слишком медленно, чтобы быть случайным. — У тебя тут… воображаемая пылинка, — шепнул он. Голос тёплый. Как шоколад на губах. Ллойд вздрогнул. Не от прикосновения — от своей реакции на него. Он чувствовал, как напряглись мышцы спины, как колени вдруг стали неподвижными. Как будто если он сейчас пошевелится — сгорит. — Прекрати, — сквозь зубы. — Ты и правда похож на зайца, когда злишься. — Я тебя укушу, Смит. — Можешь. Только в щёку, я не против. Он сжал кулаки под партой. “Не вспыхни. Не вспыхни. Не вспыхни.” Ллойд вздохнул. Сжал ручку сильнее. Он хотел ударить по этой чёртовой руке. Но не стал. Просто отодвинулся на пару сантиметров вбок. Тишина. Ллойд наклонился над тетрадью. Прядь волос упала вперёд. И тогда — как будто между делом — Кай провёл пальцами по его виску и убрал прядь за ухо. Медленно. Мягко. Как будто имел на это право. — Не трогай меня, — выдохнул Ллойд. — Не могу. Ты слишком трогательный, — шепнул Смит. Он говорил так близко, что Ллойд чувствовал, как воздух от его слов касается кожи. Он вспыхнул. Щёки — алые. Уши — горят. И, как назло, рядом сидит этот придурок с глазами как угольки. — Ты совсем еб… Он оборвался. Прокашлялся. — Ты не знаешь границ, Смит. — Границы для тех, кто не хочет исследовать территорию. — Ты сам как территория — небезопасная и с кучей предупреждающих знаков. — А ты сам как указатель “Не ходи сюда” — и я, конечно же, иду. Ллойд закрыл глаза. На секунду. Просто чтобы не вспыхнуть к чёрту. Но это не помогло. Он чувствовал его. Боковым зрением. Воздухом. Он склонился обратно к тетради. Дышал ровно. Или пытался. “Он закончит. Он отстанет. Он не может так делать вечно…” — внушал он себе. И тут — снова. — Ты знаешь, — сказал Кай, почти задумчиво. — Ты правда похож на зайца, когда злишься. — Замолчи. — Вот серьёзно. У тебя вот тут морщинка между бровей — прямо как ушки. — Я тебя ударю. — Ты не ударишь. — Почему? — Потому что хочешь, чтобы я ещё раз поправил тебе волосы. Ллойд повернулся. — Ещё одно слово, Смит… — …и что, Зайчик? Ллойд понял: этот человек не понимает дистанции. И вдруг — раздался звонок. Слишком громкий. Слишком резкий. Учитель вошёл, и всё рассыпалось. Сцена закончилась. Как будто кто-то хлопнул по пульту — “съёмка окончена”.