Répètez après moi

«Personne. Rien. Juste toi, si tu n'es pas encore parti»

Ллойд сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Его любимая толстовка — та самая, растянутая на рукавах, с выцветшим принтом — лежала рядом. Он был в чём-то тонком, домашнем, но ощущал, будто его кожа обнажена до нервов. Экран телефона светился в полумраке комнаты. Было тихо. Даже слишком. За стеной не шумел телевизор, отец, видимо, ушёл. Или спал. Или… Ллойду было всё равно. Остался час до их… встречи. Он не знал, как называть это. Свидание? Прогулка? Побег? Ллойд ещё не знал, как с этим жить. Как дышать рядом, не теряя равновесия. Но ему всё равно хотелось идти. Чтобы просто быть. С кем-то. С кем-то, кто видит его сквозь маски, но всё равно остаётся. Он листал ленту инстаграма. Машинально. Пальцем — вниз, вниз, вниз. У кого-то кофе. У кого-то цветы. У кого-то новая стрижка. И всё это казалось далёким, искусственным. Он пролистывал, не глядя, как будто вычёркивал чужие жизни, в которые не звал никто. И вдруг — взгляд зацепился. Аватарка. Простой снимок. Волосы убраны в небрежный пучок. Тёплая кофта. Улыбка. Слишком знакомая улыбка. Он нажал. Открыл профиль. Застыл. Имя. То самое. Подтверждённый аккаунт. И фотографии. Много. Почти все — новые. И в каждой она. И не одна. Ллойду показалось, что время остановилось. В горле стало сухо. Сердце будто сжалось в кулак. Фото. Они в парке. Мужчина — высокий, с аккуратной щетиной — держит на руках ребёнка. Девочка. Светлые волосы. Румяные щёки. Маленькие пальцы вцепились в кофту женщины. Мама. Та самая, которая однажды просто ушла. Которая сказала, что всё будет «честно», что «так лучше». Подпись под фото: «Моя семья. Мы тебя любим, доченька» Он уронил телефон на колени. Не сразу понял, что не дышит. Сердце ударило — резко, будто внутри кто-то включил сирену. Он снова поднял экран. Палец дрожал, но он продолжил листать. Фотографии. Улыбки. Праздники. Ванильные подписи. Они, они, они. Как будто его никогда не было. Его вычеркнули. Заменили. Он снова глянул на экран. Ему казалось, он уже видел всё, но нет — ещё одно фото. Ребёнок спит у кого-то на груди. Не у неё. У него. Подпись: «Папа и дочь» Папа. Ллойд не сразу понял, что из глаз течёт. Он просто моргнул — и солёное капнуло на экран. Смахнул. Дрожащими пальцами. Но пальцы уже не слушались. Всё в теле будто дрожало изнутри. Как будто земля под ним пошла волнами. Он поднялся. Почти в слепую. Добрался до ванной. Холодный кафель под ногами. Холодное зеркало. Он включил воду — шум должен был заглушить то, что кричало внутри. Брызги в лицо. Раз. Второй. Он сжал края раковины до боли в костяшках. Отражение было размытым. Как будто стекло затянуло туманом. Или, может, это просто он — слишком долго не моргал, слишком долго не дышал. Губы чуть приоткрыты, кожа бледная, почти серая в электрическом свете ванной. Под глазами — тени, которым не месяц и не два. А внутри — чувство, будто ты не на своём месте в этой жизни. Пальцы дрожали, когда он потянулся к крану. Холодная вода ударила по ладоням, стекала между пальцами. Он зачерпнул её, плеснул на лицо. Ещё. И ещё. Но стало только хуже. Грудь сжалась, будто внутри взорвалось что-то, что не выплеснуть наружу. Боль расползалась не сердцем — где-то глубже, в животе, в ребрах, под кожей. Там, где она не кричит, а тонет. Как утопленник, который всё ещё дёргается, не зная, что уже поздно. Он сжал руки в кулаки. Уперся в край раковины. Ногти впились в кожу. «Прекрати» Молча, беззвучно, он приказывал себе. Снова и снова. Но голос внутри был сильнее. «Тебя заменили» «Ты — никто» «Они её любят. А тебя — нет» Он зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Сполз по стене, опускаясь на пол. Плитка была холодной, и это немного помогало — отвлекало от жара под кожей. Слёзы хлынули не сразу — сначала только хриплое дыхание, тяжёлое, как у человека, что пробежал километры, убегая от невидимого зверя. Потом — всхлип. Один. Ещё. И уже не остановиться. Он наклонился, уткнувшись лбом в колени, и всё, что мог — это сжиматься в себя. Стать меньше. Исчезнуть. Он не думал. Просто рука — по памяти — потянулась к ящику. Внутри, под старым полотенцем, под лекарствами и забытым пузырьком зелёнки — коробка. Он достал её. Пальцы были скользкими, всё будто происходило в тумане, отстранённо. Конверт. Бумага потемнела от времени. Он развернул. Лезвие. Маленькое. Серебристое. Неприметное. Он приложил его к коже. Остановился. Но не потому что передумал. А потому что хотел сделать это медленно. Тихо. Почти нежно. Будто не рану наносил, а чертил на себе какой-то древний, единственно понятный язык боли. Как будто резал не запястье, а молчание внутри, которое становилось невыносимым. Кровь выступила мгновенно. Чёрточка за чёрточкой. Как строки на бумаге. Красные, тёплые. Живые. И вдруг — облегчение. Не радость. Нет. Но тишина. Всё внутри стихло. Мама, её "новая семья", дом, которого нет. Отец, которого он боится. Мир, в котором он — чужой. Всё исчезло. Он сел, обняв себя за плечи. Лезвие выпало из пальцев и отскочило к стене. А он просто сидел. Дрожал. И больше не было слёз. Была только кровь.

***

Ллойд старался быть тенью. На уроках — молча смотрел в тетрадь, делая вид, что пишет. На переменах — сидел в пустых коридорах или притворялся, будто занят книгой, которую даже не читал. На физре — убежал в раздевалку раньше всех, под предлогом, что ему надо идти раньше. А на самом деле — чтобы никто не заметил бинтов на запястьях. Он всё утро мучался с этими бинтами — давно уже отвык от этой рутины. И неважно, что ткань жгла кожу, что швы натирали — Ллойд считал, что заслужил. Он и так сорвался. За один вечер перечеркнул три месяца. Сделал хуже, чем когда-либо. А ещё он срывался в мыслях — снова и снова. Читал то дурацкое сообщение, что накануне отправил Каю. Пальцы тогда дрожали, слова перепутались. Он даже не помнил, что написал. Без точки. Без смысла. Без объяснения. Он надеялся, что Кай обиделся. Надеялся, что исчезнет. Переключится. Найдёт новую... пассию. Кому там он ещё глазки строил? Всё равно. Правда? Плевать же. Он уже натянул толстовку, привычно спрятал запястья в рукава и сел, чтобы завязать шнурки. Голова гудела. Мышцы болели после занятий. Всё тело словно сопротивлялось самому факту существования. Он наклонился — и тут дверь в раздевалку скрипнула. — Вот ты где. Голос. Этот чёртов голос. Теплый, дерзкий, ироничный. Кай. Ллойд не поднимал головы. Молча завязал левый ботинок. Медленно, тщательно, как будто от этого зависела судьба мира. — Зайчик, ты чего такой непойманный с утра? Я уже подумал, ты сбежал в монастырь. Или в космос. Ллойд промолчал. Завязал второй шнурок. Встал. Кай был у шкафчиков, перекидывал через плечо футболку, оголив пресс. Мокрые от воды волосы касались висков, а по шее стекала капля. Он вытянул руку, потянулся за другой рубашкой и словно невзначай обернулся. Ллойд отвёл глаза. Он даже не хотел смотреть. Даже если сердце дрогнуло. Даже если мельком заметил, как под тонкой кожей перекатываются мышцы живота. Даже если это выглядело… чертовски нечестно. — Ты мне должен, между прочим, — продолжал Кай, натягивая свежую футболку. — Один ужин. Или одно свидание. Тут, конечно, кто как считает. Ллойд сжал челюсть. — Я отменил. — Ага. Очень убедительно. Он шагнул ближе. Неспешно. Почти лениво. А потом вдруг встал прямо перед Ллойдом, загородив выход. — Куда это мы? — Домой, — коротко бросил Ллойд. — Не видишь, путь закрыт, — усмехнулся Кай, не сдвигаясь ни на сантиметр. — Ты что, сбежишь? Так быстро? Он наклонился чуть ближе. На миг — слишком близко. Так, что Ллойд почувствовал дыхание на своей щеке. — От меня не сбегают, Ллойд. Я запоминаю зайчиков по походке. Он протянул руку — будто собирался отодвинуть Ллойда. Но пальцы вместо этого коснулись рукава. Мягко. Почти нежно. Ллойд вздрогнул. Вниз по спине пробежала дрожь. Он не знал, от чего — от страха быть раскрытым, или от того, как близко был Кай. — Пропусти, — сказал он глухо. — Только если пообещаешь, что не исчезнешь. Ллойд посмотрел вверх. Глаза Кая были не дерзкими. Серьёзными. И почему-то от этого стало страшнее. Он ничего не ответил. Просто сделал шаг в сторону. Но Кай снова встал у него на пути. И с мягкой, почти лукавой улыбкой добавил: — Ллойдик, — протянул Кай, слегка наклоняя голову, — ты весь день как тень. Ускользаешь, не смотришь, не дышишь почти. Я что, должен начать думать, что ты от меня прячешься? Ллойд молчал. Плечи его были чуть подняты — будто он сжимался, собирался в себя, как улитка в панцирь. Он и правда не смотрел. Ни в лицо, ни в глаза. Его взгляд — в сторону, в угол, на пол. Куда угодно, только не на Кая. — А ты где был вчера, а? — Кай говорил почти легко, будто в шутку, но в голосе сквозила та самая, коварная внимательность. — Я, знаешь ли, не привык, что мне отменяют свидания. Снова тишина. И снова Ллойд не ответил. Только щека предательски вспыхнула. Он не мог контролировать это. Да и не мог бы. Внутри всё сжималось от стыда, жара, страха. Он знал, что бинт под рукавом — уже не справляется. Он чувствовал это: кровь тёплыми каплями впитывалась в ткань, проступала сквозь. Ему казалось, что сейчас — и Кай это увидит. И догадается. Всё. Конец. «Блядь. Надо уходить. Быстро. Пока не поздно. Пока он не спросил. Пока не понял». Но стоило сделать шаг — и всё пошло к чертям. Сначала в глазах потемнело. Резко. Как будто выключили свет. Потом — уши заложило. Звук Кая ушёл вдаль, стал глухим, будто сквозь воду. Ллойд хотел что-то сказать. Или хотя бы вдохнуть. Но лёгкие не слушались. Ноги — как вата. Всё тело — как чужое. Он попытался сделать шаг назад. Отступить. Уйти. Но просто рухнул. И падения не произошло. Он не почувствовал, как пол ударил его. Не почувствовал холода плитки. Только — тепло. Резкое, сильное, плотное. Объятие. Чьи-то руки. Быстрые, цепкие, крепкие. Кто-то поймал его за плечи. Подхватил. Притянул к себе. Лицо Ллойда уткнулось в грудь. Сердце чужое стучало громко. Дышал кто-то поверх его волос. — Эй, эй, Ллойд. Чёрт. Эй… Он не мог ответить. Не мог даже открыть глаза. Всё тонуло во мраке, и только это — дыхание, пульс, чужие ладони на спине — оставались реальными. А потом — тьма.

***

Он медленно пришёл в себя. Сначала — тепло. Очень тёплое. Будто его завернули в плед, подложили грелку и прижали к чему-то надёжному, ровному, спокойному. Почти как детство. Почти как сон. Потом — движение. Кто-то водил ладонью по его волосам. Медленно, как будто боялся разбудить. По макушке, по затылку, чуть ниже — по спине, где ткань толстовки собралась мягкими складками. Он не сразу открыл глаза. Не потому, что не мог — не хотел. Потому что чувствовал: как только откроет — всё изменится. Исчезнет. Но всё же приоткрыл веки. Свет. Уютный, дневной, будто небо нависло за окном прямо к нему в лицо. Потолок — не его. Стены — не его. А ещё — плед. Серый, с чуть вытертым узором. Он не его. Он нахмурился. Моргнул. И только потом понял: он лежит не один. — Ну наконец-то, — раздалось сверху. — Я уже начал думать, что ты ушёл в кому от переутомления. Или от моих шуток. Хотя второе, возможно, хуже. Ллойд замер. Очень медленно, почти с ужасом, он приподнялся на локте и повернул голову. Кай. Всё ещё в той же одежде, что и в школе. Рукав толстовки закатан до локтя, левая ладонь — на его спине. Лёгкая. Уверенная. Как будто так и надо. — Что… — Ллойд проскрипел, но замолк. Горло пересохло. — Ты вырубился, зайчик. Я поймал — не благодари. А медсестра сказала, что у тебя переутомление. Видимо, “всё норм” у тебя — это “я на грани обморока”. Оригинально. Он улыбнулся. И, чёрт возьми, выглядел спокойным. Почти счастливым. Ллойд не мог поверить. — Ты меня принес... сюда? — А куда ещё? — Кай пожал плечами. — Упал бы в раздевалке — кто тебя поднимал бы, а? Стол? Стена? Он сел, потянулся. — Ванна там, — показал он на дверь. — Иди умойся, приведи себя в порядок. А я пока чай сделаю. Ллойд застыл. Он не ответил. Не мог. Лишь смотрел, как Кай выходит. Стук двери. Тишина. Он остался один. Несколько секунд просто сидел на кровати, прижимая к себе угол пледа. Потом медленно встал. Комната была светлая. Просторная. Стены — в тёплых оттенках, пара постеров, аккуратный стол, полки с книгами. Всё дышало… жизнью. Настоящей. Не так, как у него. Ллойд зашёл в ванную, прикрыв за собой дверь и на секунду прислонился к ней лбом. Потом сделал шаг к раковине, медленно включил воду. Шум был мягким, почти домашним. Он поднёс ладони, окунул их в тёплую струю — и будто провалился внутрь. Умывался долго. Лицо стало влажным, волосы прилипли ко лбу, но всё казалось недостаточным. Как будто с себя нужно было смыть не просто усталость, а что-то глубже, темнее. Он поднял взгляд на зеркало. Глаза — красные, усталые. Не от сна. От тишины, что давила изнутри. И тут — напоминание. Боль. Тупая, пульсирующая. Он осторожно скатал рукав толстовки, сжав губы. От вида бинтов сердце ударилось о грудную клетку. Это были… не его бинты. Белые. Новые. Идеально обмотанные. Под ними — чувствовалась мазь. Он не делал этого. Резко сел на край ванны, опустив голову. Пальцы сжались на коленях. Горло сдавило. Он не знал — страшнее ли то, что это сделал Кай, или то, что он не заметил, когда именно. Он медленно тронул повязку. Твою же мать. Может, ему показалось? Может, кто-то ещё?.. Нет. Он знал.

***

Кухня у Кая была не идеальной — не той, что в фильмах или уютных картинках, где всё стерильно и симметрично. Здесь стоял лёгкий бардак, но от него почему-то было тепло. Ллойд сидел за столом, закутавшись в свою толстовку. — Ты вообще умеешь расслабляться, зайчик? — вдруг спросил Кай, нарушая уютное молчание. Ллойд бросил на него взгляд, в котором было больше усталости, чем раздражения. Потом — отозвался, сухо, будто на автомате: — Умею. Когда никто не трогает. — То есть только без сознания, — хмыкнул Кай, наливая чай. Он протянул кружку. Пахло лимоном и мёдом. Забота. Смешно — даже в чае. — У тебя пульс только от раздражения учащается, — продолжал Кай. — Или я всё-таки тебе нравлюсь? — Ты самовлюблённый, — пробормотал Ллойд, уткнувшись в кружку. Но уголок губ дрогнул. Совсем чуть-чуть. Кай сел напротив, вытянул ноги, закинул одну на другую. Он держал кружку двумя руками — и, что удивительно, не болтал без перерыва. Ллойд отметил про себя: рядом с ним можно молчать. Но тишина не давит. Не режет слух, как бывает дома. Просто... присутствие. Простое, ровное. — Я тут подумал, — произнёс Кай, покачивая чай в кружке, — ты же официально так и не ответил. На моё предложение. Ллойд приподнял бровь. — Какое ещё? — Ну… прогуляться. Ты исчез, помнишь? — Я не хотел… — начал было Ллойд, но замолчал. «Как объяснить, что ты хочешь и не хочешь одновременно? Что тебя тянет — и пугает? Что всё, что он делает — это сбегание от собственных чувств, которые так и норовят вырваться наружу?» Кай поставил чашку и, не вставая, протянул руку. Просто так. Не требуя. Не толкая. — Пошли. Прогуляемся. Купим тебе булочку, может, даже две. Ты выглядишь, как человек, которого можно подкупить сладким. Ллойд посмотрел на ладонь. Тёплую. Открытую. И — не побоялся. Он коснулся её своими пальцами. Они дрогнули — совсем чуть, но Кай будто этого и ждал. Сжал, уверенно, но мягко. — Только без шуток про зайчиков, — пробормотал Ллойд, пытаясь звучать серьёзно. — Сегодня ты просто Ллойд, — сказал Кай. — Но только если сам не захочешь быть моим зайчиком. Потом. Когда-нибудь. Ллойд покраснел, конечно. Как иначе. Но руку не отдёрнул.

***

На улице было прохладно, но рука Кая — теплая. Словно специально создана для того, чтобы держать — и не отпускать. Их пальцы были переплетены. Не просто «держались», а вцепились, как будто иначе нельзя. Ллойд краем взгляда то и дело косился вниз, на эту их сцепленность. Внутри всё щекотно ёкало. Он бы себя ущипнул, честно. Просто чтобы проверить, не сон ли это всё. Но… ущипнуть, когда рядом Кай, да ещё и за руку держит? Звучало подозрительно. Ллойд оставил рюкзак у Кая — тот сказал, что заберут потом, мол, ещё зайдут. Кай не сказал, куда они идут. Просто повёл за собой, и Ллойд, к собственному удивлению, не сопротивлялся. Он шагал рядом — и даже не думал отдернуть руку. Потому что это было… правильно? Нет. Просто тепло. Но в ушах до сих пор звенело: «Свидание». Ллойд на свидании. С Каем. С Каем?! Это разве свидание? Или это уже что-то… больше? Он мало что знал о любви. Первая — и последняя — была от родителей. От мамы, которая когда-то называла его своим светом, а потом ушла, и свет — погас. От отца, который звал его сыном, пока не начал называть его «обузой». Всё, что он знал о любви — это то, что она может увянуть. Тихо. Без скандала. Просто перестать цвести. Кай вдруг заговорил. Легко, небрежно: — Слушай, а ты давно французский учишь? Ллойд моргнул, вернулся в реальность. — Эм… Ну, почти три года. Кай не перебивал. Он слушал. Внимательно, как будто Ллойд рассказывал не про язык, а что-то действительно важное. — Сначала я просто списывал слова, — выдохнул он. — У нас дома была мамина старая тетрадка с французскими фразами. Знаешь, такие, где «bonjour», «merci», и прочее. Я не особо понимал, но… просто переписывал. Чтобы голова хоть чем-то была занята. Он вдруг усмехнулся. Почти себе. — Потом скачал приложение. И смотрел мультики. По-французски. Сначала с субтитрами, потом — без. Там, конечно, всё про друзей, магию… — Потом я нашёл у мамы книгу, — продолжил он чуть тише. — Там были тексты. Простые, но настоящие. Про подростков, про выбор, про страх… Я начал их переводить. По словарю. Потом — без. Там были упражнения, разбитые на темы: «дом», «семья», «школа». Он усмехнулся, потёр нос. И добавил: — Один раз я даже начал писать дневник на французском. Ну, не прям весь, а фразы. Детская драма. — Не драма, — отозвался Кай. — Настоящее. Ллойд посмотрел на него. И в первый раз за долгое время — в глаза. — Ну… а ты что любишь? — спросил он. — Языки — это, видимо, моя зона комфорта. А у тебя? Кай фыркнул. — Комфорт — это точно не про языки. Он чуть склонился к нему, шепнул почти на ухо: — Знаешь, как я назвал преподавателя английского в шестом классе? Ллойд покосился в сторону, не сдержал ухмылку. — Ну давай, удиви меня. — Зубрило в пиджаке. — Что? — Он задавал столько заданий, что я реально считал, что его прокляли за синтаксис. Ллойд рассмеялся. Низко, чуть охрипло, так, что на секунду стало стыдно, но Кай только усмехнулся — самодовольно, с тем самым выражением, с которым удачные шутки превращаются в трофеи. — А вообще, — продолжил он, — мне математика ближе. Логика, цифры. Всё по полочкам. Если уравнение не сошлось — значит, ты где-то налажал. А не «почувствуй текст». Ллойд кивнул. — А я наоборот. В цифрах теряюсь. И они оба рассмеялись. Кай привёл его к зданию с белым фасадом и уютной вывеской. «Page Douce», — прочёл Ллойд. — Это что?.. — тихо спросил он, немного не веря. — Кафе. И библиотека, — ответил Кай и, не давая ему времени на удивление, подошёл к двери и распахнул её. — Проходи, мсье Мечтатель. Ллойд оставался в рамке дверного проёма, словно не решась сделать шаг — и всё же шагнул. Кай тихо улыбнулся и ушёл в сторону кассы, оставив ему этот уголок Франции. Ллойд пробежал взглядом первый ряд: две низкие деревянные полочки, увешанные корешками с золотыми буквами и мягкими тканями – тут учебники и статьи на французском, там — детские сказки и сборники рассказов о Провансе и Монмартре. Угол был оформлен как мини-библиотека: старый темный диванчик у круглого столика, рядом — фонарик с тёплым жёлтым светом. На стене — крошечные вывески: “Café & Lecture”, “Bienvenue”. Ллойд прикоснулся к корешку — книга впервые за долгое время не была для него просто текстом: а портал. В ее шуршании было что-то родное. Кай вернулся — с двумя стаканами и лёгкой улыбкой на лице. Он поставил их на столик. Между ними — маленький пирожочек, посыпанный сахарной пудрой. Кай наклонился чуть ближе, чтобы его голос был ближе, чем шёпот: — Хозяйка — мадам Леру. Она родом из Бордо. Приехала сюда, в наш район, потому что здесь звучит языки проще — меньше суеты. Кай остался стоять рядом, склонившись к Ллойду — почти невесомо, как будто боялся потревожить тот хрупкий момент между вдохом и словом. — Вон ту книжную полку она сама собирала, — негромко пояснил он, указывая подбородком в сторону дальнего шкафа. — Там сказки, учебники. А тут, где ты стоишь, — «литературное сердце» Леру. Всё, чем она гордится. Ллойд аккуратно достал книгу с толстой обложкой, гладкой и матовой на ощупь. Он знал эту обложку. Узнавал её с первого взгляда — бледно-голубой фон, золотые буквы: «Notre-Dame de Paris. Victor Hugo». Французское издание. Тяжелое, почти музейное. Он перелистнул пару страниц. Шрифт мягкий, не кричащий, на ощупь чуть вдавлен в бумагу. Его сердце дрогнуло. Он всегда хотел эту книгу. Всегда мечтал держать в руках не перевод, а оригинал. Не просто прочесть — почувствовать язык. Он повернул обложку, чтобы проверить цену — и в тот же миг внутри всё обмякло. Книга — рай. Цена — ад. Он не удивился. Конечно, он знал, что такие издания стоят дорого. Но всё равно — стало чуть горько. Он поставил том обратно, стараясь не шуметь, будто прощался с чем-то невозможным. Сделал шаг в сторону, и рука сама потянулась к знакомой тонкой книге с жёлтой обложкой. Le Petit Prince. — Маленький принц, — произнёс Кай за его спиной. — Эту даже я читал. Наполовину. Перевод. Ллойд усмехнулся и, не говоря ни слова, пошёл к столику. Кай шёл следом. И только сев, Ллойд заметил на столе два стакана. Один — ближе к нему. Тёплый, с лёгким ароматом корицы. И рядом — маленькое пирожное, покрытое глянцевой глазурью. — Я что, заказал это? — спросил Ллойд, не поднимая глаз. — Нет, это я, — просто ответил Кай, отхлебнув из своего стакана. — Захотелось тебя побаловать

***

Солнце медленно оседало за крышами домов, разливая по небу остывающее золото. День уже почти исчез, оставив после себя только мягкие отсветы на стеклах машин и длинные тени на асфальте. Воздух стал плотнее, будто пропитался вечерней усталостью города. В «Page Douce» они провели больше часа. И не заметили — ни времени, ни того, как кофе остыл, ни как сахарная пудра с пирожного рассыпалась по салфетке,. Они просто разговаривали. Сначала о книгах, потом — о школе. Ллойд, сначала чуть сдержанный, быстро увлёкся — ему давно не удавалось говорить вот так: не по делу, не с натяжкой, а легко, живо, будто весь накопившийся внутри разговор сам просился наружу. Он рассказывал про школы, в которых учился. Сначала в одном городе — строгая директриса, учителя как из старых фильмов. Потом — переезд, и новая школа, где ученики вели себя как в джунглях. Ллойд смеялся, вспоминая, как прятал от одноклассников тетрадки по французскому, чтобы не дразнили. Кай слушал — в который раз — внимательно. Даже не перебивал. Они вышли из дома Кая, где Ллойд забрал рюкзак, и теперь шагали по тихой улочке, где фонари ещё не зажглись, а люди уже не спешили. Кай шёл слева, всё так же держа Ллойда за руку. Пальцы переплетены. Тепло — настоящее. Такое, что даже в воздухе казалось уютнее. Ллойд слегка ссутулился, прижимая рюкзак к боку. Кофта — тёплая, явно не его. Чужая, но пахнущая... приятно. Он сначала отказался, конечно. Сказал, что «не холодно» — а Кай ничего не ответил. Просто подошёл, молча застегнул молнию у него на груди, ловко — до самого подбородка. Как будто забота — это тоже его навык. Или слабость. Теперь Ллойд чувствовал себя то ли котом в мешке, то ли ребёнком, которому вдруг выдали взрослую одежду и не объяснили, почему от этого хочется зарыться в неё глубже и молчать. — Кай, — наконец заговорил он, останавливаясь. — Я так и не спросил. Сколько я тебе за кафе? Он повернул рюкзак к себе, чтобы расстегнуть молнию и найти кошелек. Будто от этого зависела его честь. Кай посмотрел на него. Посмотрел так, будто видел всю картину целиком, с объёмом и светом. — Зайчик, — выдохнул он, чуть усмехаясь. — Не морочь голову себе. — В смысле? Ну я же… — Ллойд смутился. Кай не дал ему договорить — просто снова взял его за руку, прижал пальцы к своим. Тёплым. Надёжным. — Это называется свидание, если ты не понял, — сказал он. — А на свидании... платит тот, кто пригласил. — Да? — Ллойд нахмурился. — А если бы я пригласил? — Тогда я бы всё равно платил. Просто потому что ты так мило пыжишься, когда говоришь про «всё по справедливости». Как будто идёшь по чеклисту взрослой жизни. Очаровательно. Он усмехнулся, лёгкая улыбка чуть приподняла уголки губ. И это было не нагло. Это было... очень по-доброму. По-тёплому. Ллойд вздохнул. Поднял глаза, глядя на Кая. В груди сжалось. От чего-то хорошего. Он не понял, что именно — просто знал: идти рядом вот так — это самое спокойное, что случалось с ним за долгое время. — Всё-таки ты странный, — пробормотал он. — А ты — очень правильный. Вот и баланс, — ответил Кай и снова потянул его за руку вперёд. — Пошли, пока не стало слишком темно. Не хочу, чтобы ты, мистер Самостоятельность, потерялся. Район менялся: улицы становились уже, дома — знакомее. И вот — знакомый поворот. Ллойд вдруг стал чуть тише. Его рука немного дрогнула в ладони Кая. Кай почувствовал это — лёгкое напряжение, как будто Ллойд собирался прыгнуть в воду с берега. Ллойд отпустил руку Кая — будто нехотя. И шагнул назад. На полшага. Чтобы было безопасное расстояние. Он поднял взгляд, быстро. Слишком быстро. Потом снова опустил. И снова поднял — как будто искал в Кае что-то знакомое. Что-то, что подскажет: можно. — Спасибо... за сегодня, — тихо сказал он. Кай улыбнулся. Наклонил голову чуть набок. В его взгляде была лёгкая усмешка — и что-то тёплое, слишком тёплое, чтобы от него можно было спрятаться. И вдруг — Ллойд сделал шаг ближе. На цыпочки. Коротко, быстро. Прикоснулся губами к щеке Кая. Секунда. Две. — Спокойной ночи, — прошептал он и тут же отвернулся. Пошёл вперёд, не оборачиваясь. Плечи чуть приподняты. Улыбка — настоящая. Чуть глупая. Чуть смущённая. Но очень, очень счастливая.