Répètez après moi

« Parfois, on trouve ce qu'on cherchait. Mais avec tout ce qu'on redoutait tant, on tombe sur quelque chose»

Ллойд всегда знал одно: если увидишь полицейского — лучше перейти на другую сторону улицы. Он не знал всех по именам, но некоторые знали его. Не как "Ллойд, ученик школы". А как сына. Сына того самого мужчины, чьё имя не называли вслух, но все отлично понимали, о ком идёт речь. Иногда ему казалось, что полицейские смотрели на него так, будто он уже приговорён. Будто за его спиной кто-то уже прошептал: "Гармадон. Его сын". Ллойд даже не знал точно, чего именно боялся — то ли того, что его узнают, то ли того, что не узнают. И тогда заставят говорить. Врать. Или сдавать. Или выбирать сторону. Однажды вечером, примерно полгода назад, Ллойд видел облаву прямо у дома. Тогда он жил с отцом на другом районе, в съёмной квартире, где постоянно текла раковина и пахло плесенью. Он вышел на улицу, чтобы вынести мусор, и увидел, как на соседнем крыльце стоит бабушка в халате и папкой в руках — давала показания. Пятеро полицейских окружали подъезд, между ними проходил мужчина с планшетом, и рядом с ним — тот самый человек, которого Ллойд теперь знал как "отца Кая". Он его тогда запомнил. Не по форме — по глазам. Сдержанные, внимательные, и будто слишком много понимающие. Именно он тогда окликнул Ллойда: — Парень, подойди. Мы тут ищем одного мужчину. Узнаешь кого-нибудь? Ллойд молча смотрел на фотографии. Один из них — отец. В капюшоне. Сигарета в зубах. Ллойд не дрогнул. Не вздохнул. Просто покачал головой и сказал: — Не знаю. Не видел. Полицейский немного помолчал, кивнул и отпустил. А Ллойд потом ещё три ночи не спал, потому что отец исчез. Исчез на пять дней. Самый длинный срок из всех его "пьяных походов". И всё это время Ллойд жил один, скрывался от глаз соседей, и ждал. Только бы не пришли снова. Они пришли. Через несколько недель. Только уже в новую квартиру. Когда он открыл дверь — их было двое. Один — молодой, второй — тот самый. Смит. Отец Кая. Он смотрел внимательно, но ничего не сказал. Просто спросил: — Назовите вашу фамилию. И скажите, где сейчас находится ваш отец? Ллойд моргнул. Потом — ещё раз. А потом сказал то, что придумал накануне, как реплику в театре: — Он уехал. К своему брату. Я сейчас с мамой живу. Они ушли. Но соседка потом сказала, что к ним снова приходили. Мол, "мальчик точно один живёт". И тогда, уже утром, Ллойд собрал все вещи, скинул в рюкзак всё, что влезло, и уехал с отцом. Они больше не возвращались туда. Кабинет был тихим. Слишком. Даже настенные часы тикали так, будто боялись нарушить воздух. Ллойд сидел на жёстком пластиковом стуле, спина напряжённая, пальцы сцеплены в замок. Перед ним — стол. Серый. Металлический. По одну сторону — он. По другую — мужчина в форме. Рэй Смит. Отец Кая. И по совместительству — человек, которого он уже однажды видел, когда ещё жил на старой квартире. — Как давно ты знаешь Кая? — спросил он без прелюдий. Голос был сухим. Не угрожающим, но деловым. Полицейским. — С сентября, — ответил Ллойд, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы в одной школе учимся. — И он знает, кто ты? — Кто я? — Сын кого. Ллойд задержал дыхание. — Я не… — он сглотнул. — Я не думаю, что это имеет значение. — Имеет, — спокойно сказал Рэй. — Особенно сейчас. Он положил на стол папку. Открыл. Бумаги, фотографии, вырезки из базы. Ллойд мельком увидел знакомую рожу — не свою, а его. Отца. — Мы взяли его утром. Вместе с ещё шестью людьми. Облава. Пытались вскрыть склад. До этого они числились в деле по сбыту. У тебя есть хоть малейшее представление, чем занимался твой отец? — Нет. — Голос звучал глухо. — Я не лезу в его дела. — И ты живёшь с ним? — Жил. — Сейчас где он жил? — Не знаю. Рэй замолчал. Перелистнул страницу. Потом посмотрел на Ллойда пристальнее. Не враждебно. Но так, как смотрят на ту часть головоломки, которая не хочет вставать на место. — К тебе поступают угрозы? Ллойд вздрогнул. — С чего вы взяли? — У нас перехвачены сообщения. Мы следим за частью сети, через которую они шантажируют. Тебе писали люди, которые работали с твоим отцом. Возможно, они думают, что ты — его слабое звено. Ллойд ничего не сказал. — Послушай, я не твой враг, — Рэй подался чуть вперёд. — И я не собираюсь тебе угрожать. Но ты — несовершеннолетний. И то, в какую переделку ты можешь попасть, зависит от того, насколько ты сейчас будешь со мной честен. Молчание. В затылке Ллойда стучало. — У меня не было выбора, — выдохнул он наконец. — Я просто жил. Смотрел, чтобы был хлеб, чтобы вода не отключилась, чтобы соседи не звонили в полицию. Я не знал, что он делает. Он не говорил. Он вообще редко говорил. Рэй молча кивнул. — Он просил у тебя денег? — Нет. — Кто тебе прислал первую угрозу? — Просто нашли номер. Я не знаю. Записка под дверью, потом — сообщения. Если не заплатим долг — начнётся расправа. Сначала он, потом… я. Рэй встал. Прошёлся вдоль стола. Подошёл ближе. — У тебя есть куда пойти, если… ну, если его осудят? Ллойд пожал плечами. — Пока — к себе. На квартиру. Потом — не знаю. — Ты не один, Ллойд. И, несмотря на всё, что творится, ты не должен нести это на себе. Это не твоя вина. — Но это мой отец. — Быть сыном — не значит быть сообщником. Ллойд побледнел, сжал пальцы в кулак. — И… его посадят? — Будет суд, — спокойно сказал Смит. — Скорее всего, да. У него уже были нарушения, и теперь есть всё, чтобы доказать вину. Но дело не только в нём. Он сделал шаг к Ллойду, понизив голос: — Мы знаем, что тебе поступали угрозы. Записки. Ллойд, ты можешь помочь не только себе, но и другим, кто мог пострадать. Ты несовершеннолетний. И по закону ты защищён. Но для этого нам нужно твоё заявление. Показания. Нам нужно зафиксировать, что тебе угрожали. — Я… — Ллойд отвёл взгляд. — Я не знаю, поможет ли это… — Поможет, — уверенно сказал Смит. — У нас есть номер, по которому тебе писали. Мы проверим, кому он принадлежит. Если ты передашь нам всё, что у тебя есть — это будет частью дела. Тебя не будут таскать по допросам. Но мы защитим тебя, понял? Ллойд кивнул. С трудом. Но кивнул. — Что теперь? Меня… заберут? — Нет, — Рэй покачал головой. — Но жить одному — не выход. Ты ещё несовершеннолетний. До восемнадцати осталось два месяца — я видел в твоём деле. Мы можем оформить временное сопровождение. Либо ты сам — связываешься с родными, чтобы они подали заявление, что берут за тебя ответственность. — Родных… почти нет. Только дядя по папиной линии. — Тогда мы сами свяжемся с ним, — сказал Смит мягко. — Не волнуйся. Никто не заберёт у тебя свободу. Мы просто хотим, чтобы ты не остался один в этом всём. И чтобы ты знал — ты не виноват. Ллойд прикусил губу. Он не хотел плакать. Но в груди уже всё горело. — Спасибо, — выдохнул он. — Просто… спасибо. Рэй кивнул. Спокойно. Уверенно. Как человек, который знает, как выглядит разрушение — и как его можно пережить.

***

Дверь закрылась с глухим щелчком. Ллойд облокотился на неё спиной и выдохнул. Ноги дрожали, как будто он прошёл марафон — хотя поднялся всего лишь на свой этаж. Он с трудом вставил ключ, промахнулся дважды, прежде чем замок щёлкнул. Квартира встретила тишиной и темнотой. Ни запахов, ни звуков. Только пустота. Ллойд прошёл в комнату, даже не включая свет. Плюхнулся на кровать лицом в подушку. Ткань пахла порошком и чем-то его — домашним, знакомым. Но ничего не помогало. Ни стены, ни постель. Ни даже тишина. Он не знал, что будет дальше. С отцом. С собой. С этими угрозами, со следствием, с жизнью, в которой каждую секунду приходится притворяться, будто всё в порядке. Хотелось выдохнуть — а получалось только задыхаться. Дрожь пришла почти незаметно. Сначала в плечи, потом в спину. Он свернулся клубком. Сам не понял — от холода ли, от страха ли. Или от пустоты. Пальцы сжали край подушки. Он даже не пытался держаться. Просто лежал. Без сил. Без мыслей. Без надежды, что кто-то позвонит, напишет, скажет: "Я рядом". Он всегда знал, что один. Но одно дело — знать. Другое — чувствовать каждой клеткой. Сквозь эту тишину выстрелил звонок. Он сразу не понял. Поднял голову, моргнул. Где-то в коридоре, в куче брошенных вещей, надрывно звенел телефон. Он поднялся — будто по колено в воде — медленно, тяжело, будто каждая мышца сопротивлялась. Экран мигал. "Кошмар №1". Кай. Он смотрел на экран, не веря. Звонок продолжался. Уже минуту, наверное. И он ответил. Просто потому что не знал, что ещё делать. — …Алло? — Спустись, — прозвучало сразу. Без приветствия. Без пояснений. Только голос. Знакомый. Спокойный. Ллойд подошёл к окну. Осторожно отдёрнул штору. Под фонарём, в жёлтом свете — стоял Кай. Рядом с подъездом, руки в карманах, капюшон надвинут, как всегда. «Откуда он знает, где я живу?» — пронеслось в голове. Но он не спросил. Он просто взял ключи, телефон и вышел. Ллойд вышел. Закрыл за собой дверь и на секунду задержал дыхание. На фоне подъезда стоял Кай. Не двигался. Не проверял телефон. Просто стоял — руки в карманах, капюшон спущен, и лицо немного поднято вверх, как будто ловил чужой взгляд. Он выглядел… по-домашнему. Уставшим, но тёплым. Настоящим. Как будто был частью этого вечера. Как будто был тем, кто никогда не уйдёт. Ллойд спускался медленно. Словно каждая ступень была экзаменом — на силу, на смелость, на способность выдержать. Когда подошёл — на полшага, на расстояние дыхания — всё, что он мог сделать, это остановиться. Он не знал, что сказать. Не знал, почему это было так важно. Но знал одно: Он не хотел быть один. Не говоря ни слова, Ллойд просто сделал шаг. Один-единственный — навстречу. И прижался. Не как в кино. Без резких объятий. Просто уткнулся лбом в грудь Кая, чуть в сторону, туда, где ткань его худи была чуть тёплой. Словно говорил: «Я здесь. Я устал. Просто побудь рядом». И Кай… понял. Он не спросил. Не пошутил. Не засмеялся. Он просто обнял. Осторожно, будто боялся напугать. Руки лёгкие, тёплые. Одна — в плечи. Вторая — скользнула вверх, в волосы. Пальцы чуть дрогнули, прячась в пряди. И Ллойд вдруг почувствовал, как легко дышать, когда тебя держат. Он закрыл глаза. Ллойд не знал, сколько они так простояли. Минуту? Десять? Время стало мягким и вязким, как вода, в которую окунули руки. Он просто стоял, прижавшись к Каю, чувствуя, как тот дышит ровно, уверенно. Кай держал его крепко. Не душил, не заставлял. Просто был. Словно тот единственный столб, за который хватаешься, когда внутри всё разламывается. — Я… — тихо начал Ллойд, но язык будто прилип к небу. Слова не хотели рождаться. — Тш-ш, — прошептал Кай. — Я знаю. Он отстранился ненадолго, чтобы посмотреть в глаза. Не оттолкнул — просто чуть отступил, оставив пальцы в волосах Ллойда, как якорь. И посмотрел. Долго, внимательно. Лицо у него было спокойное, но не холодное. Там, в этом взгляде, было место всему: и боли, и теплу, и пониманию. — Отец рассказал, — сказал он наконец. — Про твоего. Про всё. Ллойд сжал челюсть. Он ждал этого. Ждал и боялся. Но почему-то, услышав, не почувствовал привычной тяжести. Не захотел сбежать. Просто… кивнул. Один раз. Почти незаметно. — Ты не обязан ничего говорить, — продолжал Кай. — Я не пришёл спрашивать. Не пришёл лезть в твои раны. Он помолчал. Протянул руку и лёгким движением пригладил выбившуюся прядь Ллойда. — Я просто подумал… что ты не должен быть один. Ллойд попытался улыбнуться. Не получилось. Но он опустил голову, снова уткнулся в плечо Кая. И в этой тишине, под фонарём, среди пустых улиц и мокрого асфальта, они стояли вдвоём — как будто весь остальной мир остался за чертой света. — А откуда ты знал, где я живу? — чуть позже спросил Ллойд, хрипло, почти шёпотом. — Ты правда думаешь, я не узнал твой адрес, когда начал в тебя влюбляться? — Кай... — Что? — он чуть отстранился, усмехнулся. — Я не лез в окно, не переживай. Просто... зашёл в реестр. У меня отец — полицейский, вдруг слышал? Ллойд хмыкнул. — Ты идиот. — Твой идиот, — с совершенно серьёзным лицом ответил Кай и, не дав сказать ни слова, снова прижал его к себе.

***

— Так, Ллойд, запиши этот номер, — голос дяди звучал чётко, как всегда, будто резал пространство. Ллойд прижал телефон к уху плечом, одновременно роясь в рюкзаке. Всё ещё было рано, за окном — серое утро с липким небом и без капли солнца. Он нащупал тетрадь, ручку и быстро шлёпнул всё на кухонный стол. — Ща, подожди, — пробормотал он, щёлкнув ручкой. — Говори. Ву продиктовал длинную комбинацию цифр, затем уточнил: — Это номер адвоката, он будет на суде. Если кто-то из них задаст тебе вопросы — скажи, что сначала хочешь поговорить с ним. И… — он запнулся, — и позвони мне, как только всё закончится. Ллойд кивнул, хотя Ву этого не видел. — Хорошо. Я перезвоню. — Ллойд, — добавил Ву уже мягче. — Я начал собирать документы. Если… если твоего отца всё же посадят — я сразу заберу тебя к себе. Не переживай. Всё будет. — Ладно, — коротко ответил Ллойд и сбросил звонок, не дожидаясь «прощай». Он бросил взгляд на стол. На тетрадь. На рюкзак. И тут заметил: в одном из карманов, прямо поверх учебников, лежала небольшая коробочка. Никакой подписи. Только стикер, с криво написанным маркером: «Синяки — не медали, за них не дают похвалу. Мазать дважды в день, не спорь». Ллойд почувствовал, как что-то сжалось внутри. Он открыл коробочку. Внутри — мазь. Простая, аптечная, от ушибов и порезов. И всё стало ясно. Кай видел. Видел порезы. Не сказал ни слова. Не осудил. Просто… вот. Он взял баночку и направился в ванную. Запер дверь, сел на край ванны. Засучил рукав. Раны были не страшные — не сейчас. Почти зажившие. Но когда-то они были криком. И теперь — просто шрамы. Он выдавил немного мази на палец, провёл по коже, и вздрогнул. Не от боли — от тишины. Мысли неслись быстро, сбивчиво. В голове мешалось всё: суд, отец, Ву, квартира, мазь… Кай. Если его заберут… если его увезут к дяде, куда-то далеко — что тогда? Что будет с ними? С Каем? С этими… не отношениями, не дружбой, не влюблённостью, а чем-то между всем этим? Он не мог понять, чего боялся больше: переезда — или того, что Кай вдруг решит, что всё это было временно. Что их поцелуи — просто эпизод в длинной череде эмоций. «Ну и что тогда?» — подумал он. — «Ничего. Всё пройдёт. Всё забывается. Даже самые горячие руки» Но часть его уже знала: Кая он не забудет. Он намазал последнее пятно, прикрыл баночку. Встал. Посмотрел в зеркало. Увидел в отражении себя с глазами, полными недосказанностей. И ещё одной правдой: Он не хотел уезжать. Он хотел остаться. Ради поцелуев. Ради взглядов. Ради того, как Кай гладил его волосы. Но пока — только ванная. Только утро. Только он и коробочка с мазью, как самый тихий акт заботы из всех возможных. И суд впереди.