Der Fehler

      Honeythief — Halou

Под алеющим небом с мертвым глазом безликой звезды разгорался высокий столп яркого пламени, поднимая тяжелые клубы густого дыма, которые не разносит ветер. Мелкие снежинки теряются в пыльном тумане, но продолжают свою пляску в такт выжженному белому пеплу. Огонь сметает все на своем пути. Он плавит лоскуты ткани, разъедает кожу, нагло поглощает плоть. Дремучий лес, погруженный в вековое молчание, сохраняет свою непреклонность. Разбушевавшийся огонь не подходит ближе. Он будто чувствует, что не имеет права опалять старые сухие ветки, точно напоминающие руки, тянущиеся к этому пожару. Снег вокруг полыхающего тела противится. Он не тает под жаркими языками пламени, а ведет с ними нечестную игру. Природа молчаливо хранит свое безучастие. Она продолжает дышать медленно и размеренно. Так, будто развернувшаяся картина — лишь правильное дополнение к этому жуткому и жестокому месту. Монахиня стоит напротив. Ледяной огонь ощущается враждебным и тяжелым. Хрупкие плечи дрожат от рыданий и холода. Она держит промерзшие руки на груди. Ее щеки красные от мороза и слез. Прикрыв глаза, она продолжает читать молитву за упокой души, покинувший этот странный мир. Равнодушный взгляд жгучего янтаря направлен на догорающее пламя. Парень стоит поодаль, скрестив руки. Лицо разведчика сохраняет привычную отстраненность и холод. Спиной он ощущает толпу напуганных, но любопытных взглядов жильцов особняка. В воздухе витает тягучий страх, ползущий по каждой трещине в доме. Никто не знает, чья очередь будет следующей. Они лишь смотрят, притаившись в своих комнатах. Алатус резко оборачивается. Он бросает взгляд на окно второго этажа, не сомневаясь в том, что столкнется с синими глазами. Скарамучча тут же отклонился назад от неожиданности. Юноша фыркает и кутается сильнее в одеяло, продолжая сидеть на подоконнике и наблюдать за происходящим. — Как Вы себя чувствуете? — оторвавшись от рисования в блокноте, Альбедо поднял взгляд на Скарамуччу. — Как Ваша простуда? — Уже лучше, — он поворачивается к медику. — Но голова все еще болит, и температуру чувствую. — Хотите спать? — На удивление нет. Я за последние дни, наверное, проспал свою месячную норму, аха. А, Вы? Вы, кажется, не спали сегодня. — Не спал. Но и сонливости, что странно, я не ощущаю, — он с хлопком закрывает блокнот и убирает его в стол. — Только охотник может убить ведьму. А что насчет наоборот? Мирный может убить мирного? Кто-то может убить охотника, не будучи ведьмой? — В правилах об этом не говорится. Если еще и мирные начнут убивать друг друга… И если мирный случайно убьет охотника, то ведьма автоматически выиграет? Наверное, все же у охотника, как и у ведьмы, есть какая-то своя неприкосновенность. Иначе ведь не по правилам? — задумался. — А как Вы думаете, цель ведьмы — это все-таки убить охотника? Или просто перебить всех? — Мне более интересна мотивация ведьмы. Неужели человек способен убивать, вырезая сердца, просто потому что ему сказали: «убивай»? Хотя, люди разные бывают. Я сужу по себе, и я, если бы был ведьмой, лучше бы сдался в самом начале игры, чем принимать участие в этом аду. — Мотивация — выжить? Либо ты, либо тебя. Лишать жизни это неправильно, но… Думаю, здесь проблема в том, что сама игра неправильная. Оценивать важность одной жизни по отношению к другой? Это… не знаю, — пожимает плечом. — Как думаете, такой состав игроков случайный? — Выжить, да, но… Неужели кому-то действительно хватит духу ради своей жизни, и то — не факт, своими руками убить с десяток человек? Мы сейчас не на войне ведь. В голове не укладывается, — вздыхает. — Я не знаю, случайный ли набор, но довольно специфический. — У каждого свои убеждения. Может, для кого-то и нормально убить стольких. Или ведьма не воспринимает происходящее всерьез. Знаете, в мое время статистика убийств очень низкая. Возможно, что этот человек решил, что здесь ему все сойдет с рук, и в любом случае никто ничего не узнает, а значит, можно творить что вздумается. А, если и роли распределены не случайно, то, может, наша ведьма — больной человек? «Больной? Насколько больной? Даже тот странный поцелуй в моё время был бы воспринят, как болезнь».  — Ого… я о таком не думал. Но звучит разумно. Хотя, если роли не случайны, значит, я не случайно охотник? Это странно. — Почему? — Скарамучча склоняет голову набок. — По-моему, Вы подходите больше, чем кто-либо из всех. — Почему Вы так думаете? — Ну, Вы сдержанный человек, который руководствуется здравой логикой и холодным умом. Вы научены выживать. Вы — военный медик, которому лучше всего понятна ценность человеческой жизни. Учитывая специфику «игры» и самих игроков, сомневаюсь, что кто-то подходил бы на роль охотника лучше, чем Вы. — И что мне делать, юноша? Что делать, когда я узнаю, кто ведьма? — Вы бы не хотели никого убивать, — синие глаза пристально смотрят на медика. — Даже несмотря на то, что от этого зависит не только Ваша жизнь. К тому же, нет никаких гарантий, что мы действительно вернемся к себе, — вздыхает. — Я не знаю. — Вот и я не знаю. Если ведьму не убить, игра продолжится, погибнет еще больше людей. А если убить, то чем я лучше ведьмы? — Ведьма убивает ради своей единственной собственной жизни. А у Вас ведь есть шанс спасти кого-то еще. У Вас есть предположения насчет того, кто мог бы быть ведьмой? — Многие уверены, что это Вы. Особенно так думает Сяо. — Учитывая, что с Ваших слов, он видел, как я пытался Вас убить, аха… — он сильнее кутается в плед. — Но Вы все равно так не думаете…? — Я не хочу так думать. Отчего-то я верю Вам, но Сяо настаивает на том, чтобы я потратил свой ход на Вас, — вздыхает. — Ну, это ведь не он охотник. Значит, и не ему решать кого проверять, — фыркает. — Это Ваш выбор. — А кого б Вы проверили? — Хм, сложно. Никто из них у меня доверия не вызывает это точно. Может, пойти от какой-то совсем обратной логики и проверить того рыжего? Он вообще не отсвечивает. Ни на этих идиотских собраниях, ни по дому, — пожимает плечом. — Меньше всего подозрений у меня вызывают Аякс, сестра Барбара и Сайно. Эта тройка правда ведут себя тихо. Фремине кажется подозрительным из-за своего подозрительного брата, Кэйа ведёт себя, как идиот, Лини — без слов, а Тигнари просто очень умный, он вполне мог бы водить за нос… — А меня наоборот напрягают те, кто ведут себя тише всего. Чем меньше отсвечиваешь, тем больше сливаешься с тенью и делаешь, что хочешь. Молчишь, чтобы не говорить лишнего и никто потом не цеплялся за криво брошенное слово. А Тигнари… Ну, тоже исключать не стоит. Самурай еще настораживает. — Точно, Кадзуха. Я даже забыл про него. Неприметный при том, что приметный, хм. — Тяжело играть в детективов, — Скарамучча спрыгивает с подоконника и усаживается на кровать. — Особенно когда голова разрывается от боли, — Альбедо падает спиной на кровать, уставившись в потолок. — Вы не заболели? — он заглядывает медику в глаза. — Может Вам чего-то от головы выпить? — Не заболел. Я решил оттягивать свой ход как можно дальше. В прошлый раз я последовал за этой странной тревогой сразу как ощутил её. Сейчас я пытаюсь игнорировать это. Пока получается, но начала болеть голова. — Тревогой? Ваш ход сопровождается какими-то странными ощущениями? — Скарамучча принимается осторожно перебирать светлые пряди. — Ну, то есть, как только наступил Ваш ход, вы чувствуете себя плохо, пока не сделаете этот ход? — В первый раз это случилось внезапно. Должен признать, я испугался, но я точно знал, что нужно делать. Ведомый этими ощущениями я пошел к Сяо, чтобы проверить его метку. Сейчас эти чувства мне уже не в новинку, поэтому я не напуган. Игнорирую, и это вызывает боль. Я не думаю, что смогу оттянуть это прямо на условную неделю, но хотя бы попытаюсь. Ведьма нам отдыхать не дает совсем. — Звучит неприятно. Учитывая, что в правилах про время на ход охотника ни слова, наверное, эти ощущения и должны Вас вынуждать действовать как можно быстрее. От такого, видимо, лекарства не помогут. Но Вы и спать не хотите, — вздыхает. — Что Вам помогает успокоиться? — Я, кажется, и так спокоен. Внутренняя тревога присутствует, но она связана с моим бездействием. Вряд ли её получится убрать. — Сейчас у Вас вынужденная тревога, а когда будет снова ход ведьмы, будет неспокойно от этого. И получается, что всегда в таком состоянии. Это грустно. — Юноша, вы умеете танцевать? — А? Нет, — глупо хлопает глазами, уставившись на Альбедо. — Если Вы сейчас скажете, что Вы еще и танцевать умеете… Нет, серьезно, а чего Вы не умеете? — В любом случае, — медик встаёт с кровати и протягивает руку, — приглашаю Вас на танец. Музыки здесь нет, за окном догорает бездушный труп, которому на самом деле безразлична притворная скорбь остальных, ведь каждый думает «к счастью, это не я», снег кружится, ветер свистит. Атмосфера располагает. Я поведу. Согласны? — Хорошо? — Скарамучча послушно принимает протянутую руку, поднимаясь вслед за Альбедо. В комнате царит глубокая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом пола под ногами. Мягкий свет от единственной свечи наполняет пространство золотистым теплом, нежно ложась на фигуры юноши и военного, которые медленно кружатся по полу. За окном падает густой снег, укутывая мир белым одеялом и делая день ещё более безмолвным. Каждая снежинка, кажется, зависает в воздухе, прежде чем спокойно опуститься на землю. Юноша неуклюжий, неумелый и неопытный, но Альбедо ведёт уверенно, хоть и бережно. Его руки крепко держат того за талию, направляя его шаги. В каждом движении — элегантность, словно это не просто танец, а едва уловимый язык чувств. Они двигаются почти синхронно, слаженно, едва касаясь друг друга. Скрип половиц звучит тихо, в такт их шагам, напоминая, что здесь всё настоящее. Юноша смотрит в пустые голубые глаза, пытаясь поймать взгляд. Тепло рук медика на его талии и легкое покачивание их тел в такт неиграющей музыки заставляет его чувствовать себя как никогда странно. «Потратить ход на то, чтобы проверить его? Но ведь я знаю… я чувствую, что он не ведьма. Даже в Сяо я не был так уверен, как в нем». Медик ведёт его в плавных поворотах, и во всяком движении сквозит сила, сочетающаяся с невероятной мягкостью. Он справляется так, будто знает каждое движение до мельчайших деталей, а Скарамучча лишь поддается, отвечает ему так же плавно и осторожно, доверяя.  «Сяо сказал, не поддаваться чувствам. Я уже привязался к этому юноше? И тот странный жест благодарности… В мое время мужчины не целуют мужчин вот так. Я не понимаю… И продолжаю об этом думать».  Их шаги почти неслышны на старом деревянном полу, а лёгкий ритм сердца каждого отражается в медленных, гармоничных движениях. Лицо Альбедо остается спокойным, невозмутимым, в то время как щеки Скарамуччи уже пылают от смущения. «Голова болит… Просто разрывается от мыслей и от того, что я должен что-то сделать. Должен определиться. Но я не хочу… Об убийстве не может быть и речи. Но проверка? Так ли она нужна? Я ведь чувствую, что это не он». Снег за окном все ещё падает, обволакивая мир нежной белой пеленой. В комнате же танец продолжает бесконечное течение.  «Хочу знать, зачем он меня поцеловал. Хочу понимать, что это… Но он отказался отвечать. Может, спросить снова? Моя семья бы этот жест не поняла. Да и я его не понимаю. И кто мог бы объяснить? Может, Сяо? Он близко ко мне по времени…»  Каждое движение — словно шаг к примирению с самим собой, с теми мыслями и страхами, что были временно оставлены. Альбедо слегка склоняет голову к плечу юноши, и, хоть ни одно слово не произносится, его молчание говорит больше, чем когда-либо могли бы сказать слова. «Почему я чувствую себя так странно? Как же это все утомительно…» Танец завершается, но тишина остаётся, как напоминание о чём-то глубоком и неизменном. Юноша поддается ближе и осторожно обнимает Альбедо, позволяя тому уложить голову себе на плечо. Он мягко гладит его по волосам, утыкаясь носом в светлую макушку. Скарамучча чувствует легкий аромат свежести, который привычно исходит от медика. Он едва выдыхает, пока сердце гулко бьет в грудь. — Это было здорово, — его голос тихий, будто он боится спугнуть этот момент аккуратного покоя. — Но… Вам ведь не легче, да? — Жаль музыки нет, — вздыхает. — Легче или нет, но мне понравилось. Я ненадолго отвлекся. «Пусть и погряз мысленно в той ночи, том странном желании, но хотя бы отвлекся от ведьмы».  — Мне тоже понравилось. А Вы занимались танцами? Откуда Вы умеете танцевать? — В школе научился. Танцевал на выпускном. Не то, что бы умею, но на последнем году обучения во многих школах ученики танцуют, как бы прощаясь со школой. — Ого. Тяжело представить, аха. У Вас, получается, занятия проходили эм… в группах? — М? В школе? У нас были классы по двадцать-тридцать человек. Зависимо от школы. Где-то были классы и по десять. Мы приходили в школу, садились за свои парты, раскладывали школьные принадлежности, — он слабо улыбнулся, выдохнув в плечо Скарамуччи. — Беззаботное было время. — Это, наверное, интереснее, чем пялиться в экран дома в одиночку, аха. Расскажите что-нибудь еще про свои школьные годы. — Мм… когда мальчики пытались выразить симпатию, они дергали девочек за косички, — усмехнулся. — У нас у всех была школьная форма, примерно одинаковые сумки, практически одинаковая обувь. Когда учитель заходил в класс, мы вставали, приветствуя его. Каждый урок длился примерно по сорок пять минут. Это зависело от класса. На переменах мы готовились к следующему уроку, бегали по коридорам школы, получали нагоняй от учителей. Я ходил в религиозную школу… вечерами мы слушали долгие проповеди.  — Звучит так, будто в школе кипела какая-то своя жизнь. Наверное, было весело? — Да, это действительно так и было. Свой маленький детский социум. Родители уходили на работу, а дети — в школу. Там проводились всякие мероприятия, дополнительные занятия, соревнования и олимпиады. Как будто бы это и правда лучшее время в жизни, — вздыхает. — Первые друзья, первая любовь, первые «трудности», первые «двойки», первые проблемы, первые драки, — усмехнулся. — В школе было весело. — После Ваших слов даже захотелось попробовать походить в школу, аха. Какой у Вас самый запоминающийся момент? — Как меня в щеку поцеловала самая красивая девочка в школе. Мне было лет девять, а она была ведущей на каком-то мероприятии. Старшеклассница. Вот, вручала мне грамоту за что-то и поцеловала в щеку. Я так растерялся, что почти заплакал, аха. — Вы-то? — смеется. — Интересно было бы посмотреть на Вас в детстве. Наверное, самый прилежный ребенок? «У него тогда еще точно не было такого пустого взгляда. Уверен, он был еще тем ангелочком», — обнимает крепче. — Я хорошо учился, пытаясь не доставлять проблем своим родителям, но где-то лет с тринадцати начал дебоширить. Не то, что бы прям несносным ребенком был, но совру, если скажу, что ни разу не дрался и на ковре у директора не стоял. — Ого, — усмехается. — А почему дрались? — Да всякое бывало. Чаще всего из-за того, что какие-то дурачки задевали моего брата. Он вообще ангел во плоти. Как-то раз мы с ним поменялись местами, и когда к нему (то есть ко мне) в очередной раз прицепились, то я устроил драку. Ни о чем не жалею, аха… — То есть вопрос, часто ли вас путали можно уже не задавать. Представляю, как те дети удивились. Потом больше не задирали? — Нет. Ну, иногда всё равно дрались. Все дети дерутся, мне кажется. — Да? Я не знаю, аха. У нас в целом детей мало, а подобные школы видимо уже очень давно исчезли. — В будущем нет школ? У вас там все глупые? — Не совсем. Обучение проходит в другом формате и дома, конечно. Как объяснить то это… Вот как библиотека только она виртуальная. Выбираешь курс и проходишь его самостоятельно. — Просто сам себя учишь? — По сути да, но есть всякие штуки, которые помогают объяснить материал. — Звучит и правда сложно, — Альбедо наконец поднимает тяжелую голову с плеча юноши. — Как вам танец? — Красивый, — смотрит в голубые глаза. — У него есть название? — Если бы здесь было больше места, играла музыка или хотя бы счет, и мы плюс-минус активнее двигались, это был бы вальс. А так, имеем, что имеем. — Понял. Интересно, как звучит музыка для вальса. Но счет похож был на три четверти? Вроде. — Вроде, — усмехнулся. — Кажется, в доме есть пианино. Я мог бы Вам сыграть. — Вы не шутите? — Скарамучча щурится, придвинувшись к его лицу ближе. — Вы правда умеете все? Вообще все! — Ну, «Пляску смерти» не обещаю, но какой-нибудь классический простой вальс, думаю, сыграть смогу. Я закончил музыкальную школу по фортепиано, но было это более десяти лет назад, так что не знаю, насколько хорошо могу сыграть, но хотя бы попробую? — Вы меня с каждым днем все больше удивляете. Столько всего… Это очень впечатляет. Никогда не слышал музыкальных инструментов в живую, аха. — Пойдём тогда, — взяв его за руку, Альбедо вышел из комнаты. Спустившись в пустой зал на первом этаже, он занял место за инструментом, чуть закатил рукава форменной рубашки и выпрямил спину. Пальцы военного легко скользят по клавишам пианино, как будто это часть его самого, их движение, к его собственному удивлению, безупречно отточено будто годами практики. Светлые волосы падают на его лоб, слегка прикрывая голубые глаза, сосредоточенно глядящие черно-белую дорожку. Мелодия вальса — то нежная, то страстная — рождается под его руками, заполняя комнату мягкими, переливчатыми звуками. Тонкие нюансы музыки будто отражают его внутренний мир, который, несмотря на холодную внешность и военную выправку, оказывается полным эмоций и чувств. Каждый аккорд пронизывает пространство, будто призывая к жизни давние воспоминания, скрытые за стальной броней службы. Юноша стоит неподалёку, его взгляд прикован к пианино и музыканту. Он никогда раньше не слышал живую музыку так близко, так непосредственно. В его глазах отражается удивление и нечто большее — искренний восторг. Он не может оторвать взгляда от этих тонких, но сильных рук, которые так виртуозно управляют звуками, как будто сами клавиши подчиняются не инструменту, а ему лично. Каждое касание клавиш для Скарамуччи — открытие нового мира, полного красоты, глубины и неожиданной нежности. Вальс завораживает его, как будто перед ним раскрываются не только двери в музыку, но и в самого военного, человека, который до этого казался ему отстранённым и строгим. Музыка течёт, словно река, неостановимо, но в то же время плавно. Комната наполняется волшебством момента: звуки вальса словно касаются каждого уголка, заполняя воздух невидимой магией. Ветви деревьев за окном тихо качаются на ветру, как будто они тоже подчиняются этой ритмичной, гипнотической мелодии, и так же плавно опускается снег. Время теряет своё значение; кажется, что и в прошлом, и в будущем этот вальс всегда будет звучать именно так, и для Скарамуччи в этом есть что-то вечное, неизменное, почти священное. Юноша медленно закрывает глаза, позволив себе погрузиться в звуки полностью. Он чувствует, как его сердце начинает биться в такт мелодии, и впервые за долгое время на его лице появляется тёплая улыбка. Это мгновение, эта музыка, эти звуки — они как мост между ними, без слов раскрывающий то, что не получится сказать иначе. «Он такой удивительный человек. Каждый раз поражаюсь и восхищаюсь все больше, — Скарамучча медленно покачивается, ведомый изящной мелодией. — Люди в мое время совсем не такие: скучные, искусственные, одинаковые. Раньше в жизни правда было больше этой «жизни». Творчество вымерло, потому что люди перестали чувствовать…?» Синие глаза вновь прикованы к грациозной фигуре медика. Он едва заметно хмурит брови, сосредоточенный взгляд бегает по клавишам, извлекая чувственные ноты, затрагивающие самые хрупкие струны души.  «А он продолжает мне верить… несмотря на все, он остается единственным, кто сейчас на моей стороне, — Скарамучча поджимает губы. — Он заступился за меня тогда, оттолкнув одноглазого придурка. Сейчас думает над тем, стоит ли тратить свой ход на меня… Искал меня по всему дому, отдал свой свитер, чтобы в глазах остальных я не выглядел слишком подозрительно…» Скарамучча ненадолго опускает голову, убеждаясь, что все еще одет в тот самый голубой свитер. Он обнимает себя за руки, ощущая мягкость теплой ткани. На ней едва уловимо остался запах свежести, его запах. Юноша потирает щеку плечом, незаметно выдыхая приятный аромат. Внимание медленно возвращается к медику. Тонкие пальцы виртуозно скользят по музыкальному инструменту с мягким нажимом и элегантной легкостью. Взгляд поднимается выше, обводя плавные контуры лица. Пушистые волосы собраны в небрежный хвостик и спадают на глубокие голубые глаза. «Красивый… — юноша вздыхает. — Не просто красивый, он пиздец какой красивый. Когда еще смотрит этим своим взглядом и говорит что-то на родном языке… — кровь прилила к щекам, а сердце забилось чаще. — Мне, конечно, ничего не светит, в его понимании это вообще болезнь, но я бы отдался. Даже с учетом того, что это не вирт… Блять», — он прикусывает губу, отводя смущенный взгляд. — Вальс звучит примерно так, — Альбедо заговорил, как только последние ноты слетели с инструмента. — Конечно, сыграть что-то прям вон из себя выходящее, я не смогу, ведь очень долго не играл и всё ещё удивлен, что помню ноты, а руки помнят клавиши, но что-то попроще — je vous en prie. — Очень красивая мелодия, — юноша улыбается и подходит ближе, склонившись над инструментом. — Никогда бы не подумал, что музыка в живую звучит так… — он тыкает на одну из клавиш, срывая грубый громкий звук, и резко отстраняется назад. — Не стоит так пугаться, — Альбедо берет его руку и подносит к клавишам. Он мягко касается клавиатуры чужими пальцами: — Не бейте по клавишам, а будто бы гладьте, и тогда звук будет мягче и плавнее. — Звук на разных клавишах ведь отличается? — Скарамучча присаживается рядом. — Как Вы их различаете? Оно же все одинаковое. — Давайте поближе, — он заводит руку за спину Скарамуччи и чуть прижимает юношу к себе. — Для начала поговорим о простом. Есть семь нот. Каждая белая клавиша отвечает за свою ноту. Давайте считать с начала, — взяв руку Скарамуччи в свою, он ведёт ею до самого начала дорожки клавиш. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, — проводит пальцами по клавишам. — Это одна октава. Следующие семь нот — это следующая октава. Обычно на пианино всего семь октав. «У него такие руки, тонкие пальцы… Как бы их почувствовать в себе, — он прикусывает губу до крови. — Скар, блять! Это куда нас так понесло, а? Спокойнее». — Кхм, каждая октава дает этим базовым(?) семи нотам другое звучание….? А что делают черные клавиши? — С каждой последующей октавой звук становится выше, — он мягко ведёт пальцами Скарамучче по черно-белой дорожке. — Черные клавиши? Бемоль и диез на фортепиано обозначают соответственно понижение и повышение звука на полтона. Название конкретной клавиши зависит от того, какие белые «соседки» находятся близко к ней. Например, сейчас ваш палец на ноте «ре», значит вот это будет «ре-диез». — Звучит как-то очень сложно, аха. Как Вы в этом разбираетесь… — Не так сложно. Смотрите, — Альбедо кладет пальцы Скарамуччи на «до» и «ре», — вот эта черная клавиша между ними обозначает повышение/понижение на полтона. Для «до» — повышение, для «ре» — понижение. То есть для «до» она будет «до-диез», а для «ре» — «ре-бемоль». Понимаете? — повернув голову на юношу, он провел носом по его уху. По телу юноши пробегают мурашки. Он медленно выдыхает, уставившись на пианино. «Да нихрена я не понимаю! Как тут вообще можно о чем-то думать кроме него?! Я надеюсь, в этом красном свете не видно моего красного лица…» — он неуверенно нажимает на одну из клавиш. — Тогда это «до-диез»? — Да, верно. Bien pour vous. Скарамучча низко опускает голову, прикрывая лицо длинной челкой. «Когда он говорит на родном языке, это звучит слишком горячо. Неважно, что я ни слова не понимаю. Я сейчас откинусь… Или кончу. Нет, и то, и другое…» — он тяжело выдыхает, сдерживая скулеж. — Получается, что у всех нот есть свое название? Какие есть еще кроме «до» и «ре»? — тихо спрашивает. — «Ми», «фа», — его выдох раздувает тёмные пряди, — «соль», «ля», «си». — В таком случае восьмая клавиша это снова «до»? «Черт, я не выдержу, — юноша выравнивает спину, мотнув головой. — Надо успокоиться, дышать ровнее, переключиться на что-то… — его взгляд сосредоточено бегает по музыкальному инструменту, пытаясь уловить все то, что сейчас объяснил Альбедо. Но чувства предательски фокусируются на ладони на его талии, на опаляющем дыхании и мягком полушепоте над ухом. Скарамучча переводит взгляд в голубые глаза и замирает. — Блять». — Oui. Словив на себе чужой взгляд, Альбедо немного щурится, будто пытается всмотреться в душу, в самые мысли, что роятся в голове юноши, но тщетно. Прямо сейчас он кажется закрытой книгой. — У Вас румянец, — медик касается его щеки тыльной стороной ладони. — Горячий. Как себя чувствуете? — Голова болит. Наверное, из-за того, что температура опять поднялась. «Это кто тут еще горячий?! Главное — не поддаваться эмоциям. В тот раз все еще можно было списать на алкоголь, — Скарамучча притупляет взгляд. — Сейчас меня ничего не спасет». — Тогда предлагаю вернуться в комнату. Пойдем? — Пойдемте. Взяв юношу за руку, Альбедо уходит с ним в комнату. На удивление по пути они не встретили совсем никого, что не может не радовать, учитывая, что каждый здесь подозревает Скарамуччу. «А ведь я просил его вести себя более сдержано. Ну, что за человек?» — медик проходит в комнату и пропускает юношу вперёд себя. — Ляжете спать? — Не хочу, — он проходит в комнату. — Здесь так медленно идет время. Я привык, что вечно нет свободной минуты, а тут даже не знаю чем заняться, аха. Что Вы обычно делаете в свободное время? — Мы выучили ещё не весь алфавит, так что можем учить буквы дальше? — Альбедо присаживается на кровать. — Последние три года я был на войне. До этого обучался в медицинском. Я уже давно забыл, что такое «свободное время». Рисовал в основном, если получалось, а так — учился. — Давайте, — Скарамучча отходит к столу, выискивая листы в полке. — Почему Вы выбрали именно медицинский? — Всегда было интересно узнать подробно, что там у людей внутри происходит, и как это устроено, — он подсаживается ближе. — И, конечно, дело в том, что мне по профессии положено резать людей за деньги. — Вам, видно, нравится Ваша профессия, — нервно усмехается. — И как Вам внутренний человеческий мир? Оправдывает ожидания? — Интересный, да. Вроде бы все одинаковые, а на деле — разные, — Альбедо пишет несколько букв на листе. — Вот, Ваша задача по две строчки каждую написать. — Понял, — Скарамучча принимается выводить буквы. — А есть что-то, что Вам нравится больше всего? Ну, в человеке, аха. Если так можно сказать. — Думаю, искренность. С искренними людьми приятно иметь дело. Еще, ум. Глупые люди меня раздражают. Желание учиться и познавать что-то новое. Это всегда похвально, и уже сам факт того, что человек хочет и пытается, поднимает его в моих глазах. А Вам? — А, мы об этом, — тихо усмехается, перекручивая ручку. — Люди, которые горят своим делом. Когда они настолько вовлечены в процесс, у них даже взгляд меняется. В такие моменты люди выглядят правда живыми. И то, что сказали Вы, разумеется тоже. — А Вы о чем? — Лучше перефразировать, да, аха. У Вас есть какая-то любимая тема в медицине? — М… вы об этом, — он задумчиво поднимает взгляд вверх. — Думаю, нет. Всё по-своему интересно. Рыться в людях в принципе интересно. — А если обратно. Узнавать людей интересно? Знакомство с новыми людьми и все такое. — Заводить отношения это утомительно. Отношения нужно поддерживать, общаться регулярно, если этого не делать, то все сходит на нет, и нужно начинать сначала. По этой причине я не особо люблю знакомиться с новыми людьми. Тем не менее, если обстоятельства складываются так, что знакомство произошло, узнавать человека мне интересно. Если он не тупой, конечно. А что насчет Вас? — Аналогично. Люди часто требуют к себе много незаслуженного внимания, это раздражает. Они часто говорят о пустом, от этого устаешь. Как Вы и сказали, поддерживать отношения это сложно. Поэтому я предпочитаю держаться от всего этого в стороне, аха. Ну, и когда близкий человек уходит это больно. — Вас бросали близкие люди? — Да, но ведь каждый человек через это проходит. — Верно. А как насчет жителей дома? Все вам чужды или нет? — Все, — юноша плавно выводит линию и поднимает взгляд на Альбедо, — кроме Вас. — Это потому, что в день нашего знакомства, я не нашел ничего лучше, чем прогнуть Вас на стол? — он слабо усмехнулся, приподняв одну бровь. — По-моему, отличное знакомство вышло. «Можно меня так еще раз, пожалуйста».  — Ваши пальцы дрогнули. Устали? — Альбедо смотрит на чуть неровную линию. — Хоть и кажется, что ничего сложного в письме нет, но если долго этого не делать, рука очень быстро устает. — Чем больше и чаще практика, тем больше шансов на результат. Это логично. Поэтому я стараюсь писать каждый день, так что я не устал. Покажете еще буквы? — Какое рвение. Похвально. Да, до конца алфавита осталось немного, — он поворачивает к себе лист и аккуратно выводит оставшиеся буквы. — Думаю, потом можем попробовать переходить к словам и предложениям. А, и, конечно, будем пополнять Ваш словарный запас. Я не учитель, так что не умею учить, но хоть что-то смогу Вам передать. — Рвение? Просто для меня это правда необычно и интересно, аха. Когда есть желание, то и делать что-то легче, — синие глаза внимательно следят за плавными и легкими движениями медика. — А что с моим словарным запасом? — Ну, я имел в виду словарный запас моего родного языка. Того, алфавит которого мы сейчас учим, — он двигает лист к Скарамучче. — Это мне надо, — выводит новую для себя букву. — Вы иногда переходите на свой родной, и я не понимаю, о чем Вы, аха. Так, может, хоть что-то буду улавливать. — А, ой, прошу прощения, это происходит несознательно. И как вам французский? — Мне нравится. Ваш родной язык очень красиво звучит. Жаль, что в моем времени это мертвый язык. Я бы его выучил. В Ваше время много языков? — Да, достаточно. А у вас? — Один, — усмехается. — Они разные по странам? — Я бы сказал, по странам в прошлом. У некоторых больших стран своего языка нет, и они используют язык страны, которая когда-то в прошлом их завоевала. Например. Разное есть. Но языков много. — Получается, если Вы поедете в другую страну, Вы не поймете ничего, если не знаете языка? Как неудобно. — Да… но всегда можно выучить иностранный язык. — Справедливо, но если надо ехать срочно по каким-нибудь важным делам, то как? Со словарем? Еще и без автоматического перевода. Проблемно, конечно, но в этом что-то есть. — Можно взять с собой переводчика. — Но это надо его еще найти. Вы знаете какой-то еще язык кроме родного? — Латынь. В университете учил. — Потому что медицинский? Там же как раз вроде много терминов на латыни. — Да, верно. Удивлен, что Вы это знаете, учитывая, что врачи у вас — роботы. — Ну, я совсем немного знаю латынь, аха. Несмотря на то, что в моем времени на ней не разговаривают. — В моём тоже, — Альбедо накрывает руку Скарамуччи своей, — если будете вести линию вот так, то буква будет получаться ровнее. — Понял, — он шумно выдыхает. — Неожиданно, что и у Вас на латыни не разговаривают. Как этот язык вообще держится. «Какие же у него руки… Так, блять. Надо быть как латынь и держаться. Держаться, Скар», — юноша медленно ведет линию так, как показал Альбедо. — Вы сильно напрягаете плечи, — Альбедо отклоняется назад. — Вас что-то беспокоит? — Нет, ничего, — мотает головой. — Все в порядке. — Устали? — он откинулся на кровати назад, уставившись в потолок. Голова всё ещё болит, напоминая о невыполненном задании. «Ну, и какая из него ведьма вообще? Это точно не он. Я в Сяо не был так уверен, как сейчас в нем. Не хочу тратить ход на него… А вдруг Алатус прав? Если этот юноша действительно просто водит меня за нос? Но он так искренне испугался. Да и вообще… мне даже кажется, будто бы он привязался ко мне». — Немного. Но хочу дописать эту букву. — Как себя чувствуете? Ваша простуда, кажется, отступает. — Лучше, чем утром, — оборачивается на Альбедо. — А Вы как? — Я смог отвлечься, это хорошо. Я не спал всю ночь, это тоже хорошо. Надеюсь, меня просто отключит, и я смогу протянуть ещё какое-то время. — Может, попробуете снотворное? Поспать бы Вам. — Думаете нужно? Мне кажется, ещё немного, и я отключусь сам. — Вам по самочувствию виднее. Если можно обойтись без таблеток, то отлично, — откладывает ручку и присаживается рядом. — Меня часто мучает бессонница, так что дозировку знаю хорошо, аха. — Да? Тогда я не откажусь, если вы подберете мне что-то. — Если надо, я могу, но Вы уверены? — смотрит на Альбедо. «Его пытались усыпить и убить, но все он равно соглашается на мое предложение, — Скарамучча мягко перебирает светлые пряди. — Настолько мне верит…?» — Пожалуй, Вы правы, не стоит. Лучше Вам вообще из комнаты не выходить. Ни в безопасное время, ни в опасное, — вздыхает. — Я не об этом же, — он тихо фыркает. — Если совсем не сможете заснуть, я дам Вам таблетки. — М? А о чем? — О том, что снотворное штука своеобразная. Я знаю дозировку на себя, но может быть Вам не поможет. И вообще, на таблетки подсаживаться — так себе идея. От пары раз, конечно, ничего не будет, но если на каждый свой ход так, то будет не очень. — Понятно, — вздыхает. — Тогда, как насчет колыбельной? Или, может, сказки на ночь? — Колыбельная? Я петь не умею. Но сказку можно попробовать. «Придумать что-то, да? Мм…» — Удивите меня, — он прикрывает глаза. — Ну, хорошо, — усмехнувшись, он прочищает горло и начинает: — В далеком королевстве Асири, где золотые замки поднимались ввысь, а реки струились чистым серебром, жил принц по имени Элиан. Он был красив и мудр не по годам, любим народом за свое доброе сердце и готовность помочь каждому. Однако его душа всегда искала чего-то большего, неведомого. Красная звезда лениво уползает за горизонт, уступая очередь белой луне. Пламя единственной свечи слабо дрожит, и вся комната погружается в тишину, вслушиваясь в историю. — С детства Элиан был близок с военным по имени Тео, — продолжает юноша. — Тео отличался не только силой и храбростью, но и невероятной преданностью, что приковывало внимание принца. Они вместе росли, проводили дни на тренировках и ночи в разговорах под звездами. Их дружба была крепка, но годы повлекли за собой перемены. Голос Скарамуччи звучит мягко, словно убаюкивая израненный тревогами и сомнениями разум. Он говорит тихо, почти шепотом, плавно погружая Альбедо в мир сказки граничащей со сном. — Элиан стал замкнутым. Он часто уходил в себя, его глаза тускнели, а улыбка всё реже освещала лицо. Тео замечал это и не находил себе места. Он пытался выяснить, что случилось с его другом, но принц только качал головой и уклончиво говорил: «Я болен, Тео. Это не исправить.» Скарамучча аккуратно стягивает резинку с чужих волос, распуская хвостик. Тонкие пальцы бережно перебирают пушистые пряди, мягко поглаживая Альбедо по голове. — Тео не мог смириться с таким ответом. Он отправлялся к лекарям, волшебникам и знахарям, спрашивал совета у мудрецов и искал редкие зелья. Но все было тщетно. С каждым днем Элиан, казалось, угасал, как цветок, потерявший корни, — он тихо вздыхает, взяв небольшую паузу. — Однажды ночью, когда звезды горели особенно ярко, Тео решился спросить снова, чувствуя, что правда была где-то рядом, но скрывалась в тени. Он сел рядом с Элианом, его сердце ныло от беспомощности, и сказал: «Элиан, я не могу больше смотреть, как ты страдаешь. Скажи мне правду, какой бы она ни была.» Взволнованный взгляд мечется по лицу медика. Его глаза прикрыты, светлые ресницы слегка дрожат, а брови сведены к переносице, молчаливо напоминая о боли и бремени, которое он вынужден нести. Юноша делает глубокий вдох, успокаивая себя. Он нерешительно медлит, но продолжает: — Элиан тихо выдохнул, его глаза затуманились слезами. Он долго молчал, словно боролся сам с собой но, наконец, ответил: «Тео, моя болезнь… это не болезнь вовсе. Это любовь.» Он остановился, глядя на друга с нежностью и страхом, — его руки слабо дрогнули, — «Любовь к тебе.» Скарамучча ласково гладит Альбедо по голове. Сердце гулко стучит под ребрами, щеки пылают от смущения и неловкости, но его голос остается мягким и спокойным. — Тео словно застыл. Он не знал, что сказать. Эти слова потрясли его до глубины души. Любовь к нему? Принц? Это казалось невероятным. Долгие дни и ночи он думал об этом, не находя покоя. Но чем дольше он размышлял, тем больше убеждался — не всё в жизни нужно пытаться понять, — юноша тихо выдыхает. — Однажды утром он вернулся к Элиану, который сидел на балконе, глядя на восход солнца. Тео сел рядом и, взяв руку принца, сказал тихо: «Я не знаю, как это должно быть. Но я знаю одно: ты дорог мне, и я не хочу терять тебя. Пусть мир думает что хочет, а я дам нам шанс.» «Кажется, уснул?» — юноша смотрит на Альбедо, вслушиваясь в его ровное дыхание. Он склоняется ближе и оставляет легкий поцелуй на лбу. Голубые глаза распахнулись так неожиданно, что Скарамучча вздрогнул. Альбедо смотрит в лицо юноши, будто изучая. — И что было потом? — тихо спрашивает. — С принцем и Тео. — Жили долго и счастливо, аха. Как и положено в сказке. — М? И общество вот так просто приняло это? Принц боялся, а общество или законы просто уступили? — Кхм, поначалу они прятали отношения, открывая свои чувства лишь покрову ночи. Со временем их связь становилась еще крепче, и однажды они решились заявить о любви миру, — он пропускает светлые пряди сквозь пальцы. — Народ любил и уважал своего принца, поэтому они с почтением приняли его решение, и так же относились к его возлюбленному. — Хоть мне и кажется, что подобное не здорóво, история открыто заявляет, что «гомо-связи» были всегда и везде, — его глаза вновь медленно закрылись. — Сказка отчасти милая. Вы сами сочинили? — «Отчасти милая», — он неловко усмехается. — Сам, кхм. — Мне понравилась. Заслушался даже. Спать, конечно, не хочется, голова болит, но слушать это было интересно. Сказки людей будущего отличаются от наших. — У Вас сказки, кажется, придумывали сами? У нас просто сами их не сочиняют обычно. — Да, сами. Кто ж ещё за нас придумает, — усмехнулся. — Но каждая сказка несла в себе какую-то мораль. Вот, Ваша, кажется, пытается сказать мне, что люди вправе любить, кого хотят, и это не болезнь. — Справедливо, — кивает. — В каждой сказке должен быть смысл? Не обращал внимания, да и не то чтобы много сказок читал, но моя, кхм, да. — Хотите убедить меня, что это не болезнь, — он вновь открывает глаза и смотрит юноша в лицо. — Зачем? — Убедить ведь значит изменить мнение? Я не вправе на такое влиять, — отводит взгляд. — Каждый человек имеет свою точку зрения, и я… просто выражаю свою. — Справедливо, да, — Альбедо вновь прикрывает глаза. — Мне показалось, будто Вы поцеловали меня в лоб. Так делала мама. В детстве и когда провожала меня на войну. Такой простой жест, но сразу на душе так тепло и приятно. Будто бы на секунду оказался дома. «Не показалось», — Скарамучча слабо улыбнулся. — Дом всегда ассоциируется с чем-то теплым и спокойным. В чем еще выражается Ваше ощущение дома? — Мама готовила очень вкусные булочки со смородиной. Помню, как я приходил со школы, зимой, забегал с улицы в тёплый дом, где пахнет выпечкой и травяным чаем. Уютно. Прыгать на пороге, чтобы стряхнуть снег, играть с братом в снежки, летом ходить на рыбалку, ловить лягушек, — его губы растянулись в слабой улыбке. — Вот такое у меня ощущение дома. Поцелуй в лоб, теплый плед, треск свечи… запах книг. А у Вас? — Звучит очень мило, — он мягко гладит Альбедо по волосам. — У меня? Не знаю, аха. Наверное, стук капель по окну, запах кофе и слабый синий свет от подсветки по ночам. Когда моя мать уехала, то в доме стало совсем тихо, и это было намного приятнее ее ругани. Так что, пожалуй, так. — Слабый синий свет у вас под одеждой, кофе мы нашли, осталось дождаться дождя. — Не знаю как тут обстоят дела с выпечкой, но свечи, книги, плед и снег у нас тоже имеются. — Мы можем испечь что-то самостоятельно. — Я честно пытаюсь не удивляться, но это невозможно. Вы умеете печь? — М? А кто не умеет, хех. Я ведь уже взрослый. Конечно, я умею готовить. В том числе выпечку. — Я не умею, — тихо стонет и укладывается рядом, склонив голову на плечо Альбедо. — Как можно столько всего уметь? — Я могу Вас научить. Когда игра закончится, съешьте за меня пару булочек со смородиной. Собственного приготовления. Если согласны, то готов учить. — Учитывая мои навыки готовки, я приготовлю, съем и отправлюсь вслед за Вами. Отлично, — слабо усмехается, выдохнув в шею. — Научите. — Там и встретимся тогда, — Альбедо слабо смеётся. Он осторожно обнимает юношу за пояс и шумно вдыхает. — После хода только. Голова совсем не работает. — Конечно, когда будете чувствовать себя лучше, и если Вам будет не лень возиться, — Скарамучча обнимает Альбедо в ответ. — Может, мы все-таки умерли раз мы здесь? — тихо спрашивает. — Я уже думал об этом. Может, сейчас что-то вроде чистилища, и нас проверяют на что-то, но… странно это как-то. Да и разве выигравший не вернется в свой мир? — Мм, награда воскрешения за победу? Но как-то глупо. Может, мы в коме? Но тогда это все нереальное, и мой мозг шутит со мной слишком злые шутки. Не понимаю, — фыркает. — Я уже начинаю верить в некие «высшие силы», ибо остановка времени это как-то уж слишком. — Не могу сказать, что меня это удивляет, но под теорию игры моего мира тоже не ложится. Остается только два варианта: очень сильные галлюцинации и «высшие силы». Видимо придется уверовать. Но мне казалось, религия помогала людям. — Думаете, религия? Наверное, здесь что-то, что не понятно нашему разуму, поэтому мы и не можем найти ответ. — Это больше всего и раздражает, — жмется ближе. — Почему мы должны умирать, даже не понимая почему и за что? — Если это правда дело рук богов, то мир уже не спасти. Впрочем, люди сами виноваты. — Мне кажется, мир изначально был обречен. Мое время — максимальное тому подтверждение, аха. — Юноша, Вам страшно? — Умереть? Скорее, нет. Но находиться здесь — да. При жизни такое может происходить, что проще было бы умереть. А Вам? «А вот так обниматься совсем не страшно. Спокойно, уютно и тепло, — он утыкается носом в грудь медика. — Намного приятнее, чем в моем гребанном мире». — Да, сама эта игра. Просто ждать смерти звучит довольно неприятно, — вздыхает. — И мне тревожно, что многие жители дома подозревают Вас, ведь это ставит Вашу жизнь под угрозу. Лично мне страшно. Страшно, что с Вами что-то может произойти. «Ведь я точно уверен, что он мирный. И я не хочу тратить ход на его проверку. Но… но что, если я ошибаюсь?» — Почему Вы за меня переживаете? — Скарамучча поднимает голову, смотря в голубые глаза. Сердце гулко ударяет в грудь, и он прикусывает губу. — Ведьме выгодно держать меня в живых. Если меня продолжат подставлять и дальше, думаете, жители устроят самосуд? — он нервно усмехается. — Звучит неприятно. Я несильный человек, и против агрессивной толпы, которая захочет выместить всю злость на мне, если окончательно убедится, что я ведьма, я не выдержу, аха. Может, мне лучше тогда сразу «выйти» из игры? — он укладывает голову обратно. — Я не позволю им. Сделаю всё, что в моих силах, чтобы Вас не ранили. Только, пожалуйста, держитесь меня. Будьте всегда рядом и всегда в поле зрения. Только так Вы будете в безопасности. — Хорошо. Но почему Вы это делаете…? Разве не проще оставить как есть и лучше позаботиться о своей безопасности? — Бросить слабого и невинного человека на растерзание? — Ну, да, аха. Я же Вам никто, так еще и проблем создаю, — в груди неприятно кольнуло от собственных слов. Скарамучча прижимается ближе, прикрыв глаза, и вслушивается в чужое ровное сердцебиение. — Я считаю, что так нельзя. Вы и без того натерпелись уже. — Очень мило с Вашей стороны. Хочется ответить Вам тем же, но даже понятия не имею как. — Просто сделайте так, чтобы я не пожалел о своем решении. Это будет лучшее, что Вы можете сделать в данной ситуации. — Я… Вас понял, — он крепче обнимает Альбедо. — Я бы хотел дать Вам уют и спокойствие, но могу только это, — он осторожно поцеловал юношу в макушку. — Не свечение лампы, и не шум дождя, но это искренне, а значит «светло». Если хотите ещё «влажно», могу плюнуть и растереть. — Этого уже более, чем достаточно, — он шумно выдыхает. — Если плюнете, то получается, можно голову уже не мыть. «Влажно у меня и так в штанах весь день, блять, — прикусывает губу. — Но он только что поцеловал меня в макушку… — щеки горят румянцем, и Скарамучча утыкается лбом в изгиб шеи. — Слишком мило…» — Юноша, вы сейчас похожи на кота. — Мяу, — трется щекой. — За ушком почешете? «Ну, какая с него ведьма? Он ведь совсем не такой, каким пытается казаться. Неужели кроме меня этого никто не видит? — Альбедо, не задумываясь, кладет ладонь ему на шею и касается пальцами аккуратного ушка. — Он ведь так же напуган, как и все, а изначально вёл себя «так», потому что был уверен, что понимает, что происходит, разве нет? Разве ведьма вела бы себя так откровенно подозрительно и вызывающе? Да контуженный Сяо вызывает куда больше вопросов! К тому же… кто-то притворялся им, чтобы убить меня. Получается, ведьма отлично понимает, что Скар подозрительный». — Конечно, — он осторожно гладит юношу по уху и за ним. — Горячее. Вы чувствуете себя лучше? Уверены? Может, простуда ещё не отступила? — К вечеру температура ведь повышается. Сейчас я чувствую себя нормально. А Вы как? Все еще не клонит в сон? «Спасибо, что гены зооморфов мне все-таки не передались, иначе я бы уже давно и хвостиком вилял и мурчал вовсю, — он шумно выдыхает в шею. — Такая «простуда» видимо не отступит, аха…» — Не клонит, но голова просто раскалывается. Скорее бы уже отключиться, — бубнит. — А Вы и правда, кот, да? — Может, все-таки снотворное? — он поднимает голову и смотрит на Альбедо. — Мяу. — Не хочу, чтобы Вы ходили по дому в одиночку. — А в аптечке у нас не будет? — Чтобы версия была правдоподобной, я отнес нашу аптечку в комнату с южными окнами. — Когда Вы успели? — Главное, что успел. Вдруг кто-то захочет проверить правдивость моих слов. — И чтоб кто-то не решил подставить, убрав ее оттуда. Сейчас уже ночь ведь? Все, наверное, спят. Я могу быстро сбегать. — Ведьму может убить только охотник. Если они уверены, что Вы ведьма, то им нет смысла причинять Вам вред. Тем не менее, они могут попытаться. Не хотелось бы. Я потерплю… У всего есть лимит. Рано или поздно меня просто отключит. — Я не хочу, чтобы Вам было больно. Понятно же, что боль вызвана не простыми факторами, в таком случае Вы, может, вообще не отключитесь. — Справедливо, — он отрывает спину от кровати и поднимается, утягивая Скарамуччу за собой. — Сходим вместе. — А не проще было бы уже походить? — шепчет он, подходя к двери, и вслушивается в звуки снаружи. — Завтра ведь лучше не будет, а снотворное, если подействует, то временное решение. Надо будет найти еще обезбол. Ухватив медика под руку, он выходит в коридор и ведет к медпункту. — Я хочу оттянуть этот момент как можно дальше. Хочу понимать, сколько дней у меня в запасе, и… я ещё не решил, кого проверять. — Хотите довести себя до невменяемого состояния, когда Вас уже вынудят? — Хочу дать другим хоть немного времени на спокойствие. Разве не приятно жить, не думая, кто же следующий. — Мне не приятно знать, что Вы мучаетесь. Скарамучча утягивает Альбедо в комнату, закрыв дверь. Он сразу проходит к шкафчикам, выискивая нужные лекарства. — Вряд ли кроме Вас об этом кто-то думает. Скорее, думают: «Почему охотник так быстро сделал ход? Эгоистично, что он не дает нам быть в безопасности больше времени». — Мне все равно что они думают, — перебирает коробочки. — Их незнание не позволяет им мучать Вас. Пусть бы сами чем-то занялись. — Они и занимаются. Готовят план, как бы Вас где-то закрыть, наверное. — Тогда пусть закроют в подвале, там хотя бы алкоголь есть, не так скучно будет. На чердаке мне не понравилось. — Точно, нужно будет избавиться от вещей, — он приложил ладонь к своему лбу. — Совсем забыл. — Кто-то знает, что я был там? — Скарамучча подходит к медику, держа две пластинки. — Кажется, Сяо? Я не уверен. Не помню. — На собрании мы об этом не говорили, и Сяо даже не стал ничего говорить про покушение на Вас, — он протягивает Альбедо несколько таблеток. — Вы же разговаривали после? Он, полагаю, в курсе всего со мной, аха. Если Сяо никому не говорил, то сейчас идти на чердак прямо сейчас нет смысла, потому просто так туда не полезут. Более того, возможно, мы наоборот будем выглядеть подозрительно. — Знаете, что подумал… Ведьма ведь знает, что она оставила Вас там, и что я там был. Может, ведьма вернется туда, чтобы найти улики на Вас? — не задумываясь, Альбедо проглатывает таблетки и запивает стаканом воды. — Зачем ей искать на меня улики, если ведьме и так хорошо известно, что именно должно было остаться, тц. Она может пойти специально достать их… но если ведьма просто так их притащит будет приметно, а вот подкинуть вполне. — Если бы мы проследили, то могли бы увидеть, кто пришел забрать вещи. — Но прошло достаточно много времени, сходить проверить можно, но не сейчас. Сейчас ведем Вас спать, — он берет Альбедо за руку и выводит в коридор. — Можно попросить Сяо. Он обещал помочь. Наверное. Кажется, я начинаю путаться в воспоминаниях. — Если это еще одна побочка, то, наверное, должно пройти после хода. Если такое будет и дальше… довольно проблемное. — Давайте попросим Сяо? Его комната рядом с нашей. Хорошо будет, если кто-то присмотрит за чердаком. — Хорошо… Только говорите Вы. — Вы меня проведете? Или в комнате будете? — Постою с Вами. Скарамучча ведет Альбедо к нужной комнате. Они подходит к двери, но та неожиданно открывается, и на пороге показывается разведчик. Юноша вздрагивает и отходит на шаг, прячась за спиной медика, продолжая крепко держаться за его руку. — Доброй ночи, — Сяо окидывает их взглядом, задерживаясь на Альбедо. — Нужна Ваша помощь. Хотел бы заняться этим сам, но чувствую себя неважно, а больше доверить это мне некому, — медик вздыхает.  — Выглядишь правда не очень, тебе бы отдохнуть нормально. Что за дело? — Вы куда-то собирались? Раз вышли до того, как Скар постучал? — Нет, я никуда не собирался. Услышал, что вы идете сюда. Так, что хотели? — У меня есть предположение, что ведьма вернется на чердак. Очевидно, там остались некоторые вещи, которые могут служить уликами. Хочется проследить, придет ли кто-то за ними, но я не уверен, что справлюсь с этим. — Ваших вещей там уже нет. Думаешь, ведьма пошла заметать или подбрасывать улики дальше? — Благодарю, что помогаете, несмотря ни на что. Но, предполагаю, что ведьма могла бы туда прийти, да. Она ведь знает, в какой он был одежде. И знает, что натоптала по крови, значит нужно найти обувь. В общем… Я могу Вас попросить присмотреть за чердаком? Я бы сделал это сам, но правда понимаю, что не справлюсь. — Хорошо, я присмотрю, — кивает. — А ты отдохни лучше. Не стоит терять бдительность. — Да, я пытаюсь, но понимаю, что сдаю позиции. Ненадолго меня хватило, — усмехнулся. — Тогда… рассчитываю на тебя. Я вернусь в комнату и, надеюсь, наконец усну. Если что-то нужно будет, только дай знать. — Тебе надо не истощать себя, а держать в нормальном состоянии. Здесь это куда более осуществимо, несмотря на… все. Я справлюсь, не переживай. Надеюсь, будешь чувствовать себя лучше. — Спасибо. Юноша, идём в комнату. Тот крепче перехватывает руку Альбедо и проходит в соседнюю комнату. Проводив их взглядом, Алатус поворачивает голову на Венти. — Как ты и сказал, они действительно шли к нам. — На нюх беру, — смеется Венти, сползая с кровати. — Ты выглядишь озабоченным, Сяо, — юноша медленно подходит ближе. — Что-то случилось? — Нюх у тебя еще лучше, чем у Тигнари, — усмехнулся. — Альбедо попросил присмотреть за чердаком, потому что думает, что ведьма может туда вернуться. — Я пойду с тобой, — он ухватил Сяо под руку. — Хорошо. Стоило бы, конечно, следить сразу, сейчас смысла в этом меньше. К тому же, мы с тобой там уже убрались. Кто угодно может сейчас туда пойти за чем-нибудь, и это не будет доказательством. — Но разве до этого «кто угодно» туда приходил «за чем-нибудь»? — юноша вопросительно наклонил голову вбок. — Сколько мы следили за обстановкой в доме, то ни разу не видели, чтобы у чердака кто-то был, — Сяо хмурится. — Если ведьма Скар, то он туда не сунется ни сейчас, ни потом. Если это не он, то думаю ведьма догадывается, что Альбедо его покрывает. — Значит, ведьма снова придёт за Альбедо? — Ведьма у нас не глупая. После первого очевидно пробного убийства сразу нацелилась на Альбедо. Думаю, следующий на очереди я, Кадзуха или Тигнари. При условии, что кто-то из них не ведьма. Целиться на Альбедо сейчас бессмысленно. После этой попытки он будет настороже, — он выглядывает в коридор, оглядываясь, — а значит, так просто уже не подобраться. Пойдем, — протягивает Венти руку. — Хм. Но ведьма может ведь останавливать время. Всё, что ей нужно, остановить его тогда, когда меня рядом нет, и она сможет убить Альбедо, я думаю? А тебя не сможет. Я тебя защищу. — Думаешь, ведьма может останавливать время в любой удобный момент? — Не знаю… наверное, это было бы слишком, да? — Вот и я не знаю. Но, как я понял, у Альбедо это работает по-другому. — Я бы не позволил ему ничего с тобой делать! — шипит. — Никогда-никогда от тебя больше не отойду. — Ты чего? — Сяо оборачивается на Венти и заключает его в объятия. — Он ничего мне не сделал. — Если бы я был рядом, я бы не дал ему тебя трогать! — Ты про ту проверку, что ли? — он слабо усмехнулся. — Все ведь в порядке. «Слишком мило волнуется». — Да, про нее. Но ведь он прикасался к тебе, когда ты ничего не знал. Так неправильно делать! — Но по-другому не получилось бы. Хоть меня это и рассердило, но это потому что в тот момент я был растерян. Сейчас я никак не сержусь на Альбедо за это, потому что поступил бы также на его месте. — А за что ты сердишься? — выпутавшись из его объятий, Венти уверенно шагает в сторону лестницы на чердак. — Если ты про эту ситуацию, то меня рассердило, что он соврал мне. — Нет, я вообще. — Лицемерие, высокомерие, глупость людей. Первое, что приходит на ум. — Сяочка, я имел в виду, чем в общем тебя сердит Альбедо. Мне показалось, ты вернулся в комнату раздраженным. — А, ты об этом, — он забирается на лестницу, подав Венти руку. — Скара увидел. Вот он меня бесит. А Альбедо… Меня раздражает, что он ему настолько доверяет, я не понимаю почему. Говорит, что знает его лучше всех, и тут я не спорю, но… все равно не могу понять. У меня ощущение, что здесь что-то не так, — забирается на чердак. — Может, он увидел в Скаре кого-то, кто нуждается в заботе? Ну, как ты во мне? — Венти забирается следом, опираясь на руку Сяо. — Возможно. Но это все равно для меня странно. — Хм… — Венти ступает по скрипящему полу, пока его светлая мантия тянется за ним, пачкаясь в пыль. — А где мы будем прятаться? — Немного, конечно, вариантов, — Сяо оглядывается. — Давай сюда, — он открывает шкаф. — И мы будем там сидеть? — юноша забирается в шкаф и усаживается на пыльные сложенные вещи. — Придется, да, — разведчик садится рядом и тянет юношу на себя. — Постарайся не надышаться пылью, — уткнув Венти себе в грудь, он мягко обнимает его за пояс. — Главное не начать чихать, — бубнит тот, удобно укладываясь набок. — И мы будем просто тут сидеть? От тебя вкусно пахнет. — Да, — опускает голову на темную макушку, — будем просто сидеть. Можешь поспать. — Я не хочу спать. Давай поиграем во что-то словесное? — Можно. Знаешь какие-то игры? — Наверное, плохая идея, я ведь ничего не знаю и не помню, — Венти нахмурился. — Тогда давай просто поговорим, — он переходит на шепот. — Давай, — Сяо отвечает так же тихо. — Как думаешь, кто будет следующим? — Если ведьма пойдет по простому пути, то, думаю, монахиня. Понятно, что та женщина была случайной жертвой, но факт фактом. Или пробует замахнуться на на кого-то, кто при оружии. Лини подметил, что держать слабых, по типу его брата и девушки, в живых — это выгодная позиция для ведьмы. Если смотреть с этой стороны, следующим точно будет кто-то, кто при оружии, либо медик.  — Ведьма видела меня. Он спросил, как я могу шевелиться. Он видел, что я могу. Значит, он точно не тронет тебя и, наверное, Альбедо? — Конечно, ты ведь мой ангел-хранитель. Ты, кстати, не знаешь почему смог двигаться, да? — осторожно спрашивает. «Может, это какая-то еще одна роль? Поэтому он может двигаться даже при остановке времени и знает столько про это место, хотя сам не понимает откуда?» — рука машинально опустилась гладить юношу по спине. — Не знаю. Я совсем не почувствовал, что время остановилось. Но я и времени не ощущаю. Почувствовал только страх. Особенно, когда этот человек смотрел на меня. — Мне тоже стало страшно. За тебя, за Альбедо и за то, что я осознаю все происходящее, но ничего не могу сделать. В темном шкафу мягко разливается бирюзовое свечение. Алатус с любопытством рассматривает символы на теле юноши. Они оттеняют изящные изгибы тела, что придают ему особой грациозности и утонченности. Теплые пальцы опустились меж лопаток, где тонкими линями аккуратно выведены маленькие крылья. Янтарные глаза округлились от удивления. Он мягко ведет по бирюзе, и та отдает легким холодом. «А вдруг это его метка…? Если еще одна роль правда существует? — разведчик слово завороженный безотрывно смотрит на символ, который приковал все его внимание. — Но почему тогда я могу ее видеть? Или из-за того, что это какая-то необычная роль…?» — И мне было страшно за тебя, — злится, отчего бирюза на теле и волосах светится сильнее. — Не позволю никому тебя ранить. — Тише-тише, — Алатус несколько раз моргает, пытаясь понять, показалось ли ему, или свет стал действительно ярче. — Я тоже никому не дам тебя в обиду. «Еще одна причина, по которой Скар раздражает, тц. Венти так испугался, — нежно гладит его по спине, — но все равно не отступил. И меня как-то из этого оцепенения вывел». — Тебе нравится, как я выгляжу? — юноша отклоняется назад. — Рассматриваешь меня непривычно долго. — Нравится… — Алатус смотрит в бирюзовые глаза, ощущая как сердце бьется чаще. — Ты очень красивый, Венти, — он заправляет прядь за ухо, пропуская светящиеся кончики сквозь пальцы. — Когда ты так говоришь, я чувствую что-то странное в груди. «Кажется, и я тоже…» — Наверное, тебя это смущает, — Сяо опускает взгляд, и его рука сама тянется к ромбу на груди, но замирает. — Можно? — Можно, — юноша подсаживается ближе. Получив разрешение, Алатус осторожно касается символа. На кончиках пальцев ощущается странное покалывание. Оно не отталкивает, а манит лишь больше. Он ведет по контуру, останавливаясь у края мягкой белоснежной ткани. Взгляд вновь скользит ниже, подмечая выпирающие косточки ребер и впалый живот. На идеально гладкой мраморной коже нет ни единого шрама или пятнышка. Она словно чистейший холст, который украшают элегантные бирюзовые линии. «Как странно… — он слегка давит на линию. — Почему они вообще светятся? И отдают холодом, но даже приятно… — теплая ладонь опускается на грудную клетку, полностью накрыв ромб. — Почему я не чувствую пульса?» — хмурится. — Это даже приятно, — Венти улыбнулся. — Будто бы ко мне никто никогда не прикасался. Такое интересное ощущение. — Кхм, — Сяо одергивает руку и отводит неловкий взгляд. «Алатус, что ты творишь?» — Имеешь ввиду, никто не прикасался к твоим символам? — Нет, будто бы ко мне вообще никто никогда не прикасался. Только ты. И когда ты касаешься символов, то я чувствую себя необычно. — Я тоже чувствую себя странно. Они немного покалывают. Когда ты к ним прикасаешься, ты такого не чувствуешь? — Хм… — приложив пальцы к очертаниям бирюзового ромба, Венти ведёт по полосе вверх, пока не коснется края топа. — Нет, ничего такого не чувствую. Алатус внимательно прослеживает движение Венти. «Мне показалось? — нахмурившись, он вновь опускает ладонь на символ, рядом с рукой Венти. — Нет, не показалось. Но, — Сяо накрывает руку юноши своей, — может, он не чувствует, потому что у него всегда такие холодные руки?» — Тебя что-то беспокоит? — Что ты всегда такой холодный, — разведчик заключает юношу в объятия. — Из-за этого мне всегда кажется, что ты мерзнешь. — И это тебя беспокоит? — он уткнулся носом в шею Сяо, обняв того за пояс. «Меня беспокоит эта игра, ведьма, Альбедо, — тихо вздыхает, гладя юношу по голове. — Особенно ты… когда я задумываюсь, то мне тревожно. Но пока я не вспоминаю об этом, почему-то на душе спокойно. Даже несмотря на все эти странности». — Да, я не хочу, чтобы ты заболел. — Я люблю, когда тебе спокойно, — Венти крепко прижался к разведчику. — Мне тогда тоже спокойно. — Не волнуешься даже, если кто-то сейчас все-таки придет? — рука скользит с затылка вниз. «Не понимаю, — он мягко ведет пальцами по шее юноши, — где пульс? — прощупывает гладкую холодную кожу под линией подбородка. — Не может же такого быть…?» — А что он нам сделает? Придёт и придёт, — пожимает плечами. — Справедливо. Но это будет выглядеть странно, — слабо усмехнулся. — Странно? Что именно? — Что мы сидим здесь в шкафу. — Люди в шкафу не сидят? — Нет. В шкафу обычно хранятся какие-то вещи: книги, посуда или, как здесь, одежда. — И люди никогда-никогда в шкафу не сидят? Тут же уютно. Спокойно, тепло, темно и никого нет. — Когда прячутся, то сидят, а так — нет. Разве сидеть в кресле или на кровати не приятнее? — Мне и тут хорошо, — он удобно укладывается на Сяо. — Тут же пыльно и много одежды, — гладит юношу по голове. — Разве тебе не спокойно? Мне спокойно. — Мне тоже, но нужно оставаться настороже. — А что будет, если нас найдут? — Смотря кто. Но в целом, ничего нам не будет, — крепче обнимает. — Мне нравится звук биения твоего сердца, Сяо. Ощущаю себя спокойным и счастливым, когда слышу его. — Венти, почему я не слышу твоего сердцебиения…? — М? Может, надо послушать получше? — приподнявшись, он забрался к Сяо на колени, усевшись лицом к лицу, и потянул его к своей груди. — Вот, послушай. Алатус послушно склоняется, прикрыв глаза. «Мягко, — он чуть трется щекой о ткань топа. — И вкусно пахнет. Но я все равно ничего не слышу». — Венти, ты сам чувствуешь, как бьется твое сердце? — Не знаю? А что я должен чувствовать? — Как оно стучит, — он поднимает голову, заглядывая юноше в глаза. — Примерно так же, — подхватив Венти за руку, он укладывает ее себе на грудь. — Мм… нет, я такого не чувствую. Может, оно где-то в другом месте? — Сердце может быть только здесь. Но пульс даже проще почувствовать на шее. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — он укладывает голову Сяо на плечо. — Но звук твоего сердца мне нравится. — Ладно. Это… неважно, — мягко гладит его по голове. — Тебя расстраивает, что у меня не стучит сердце? Может, у меня его нет? — Я просто не понимаю. Такого не может быть… «У людей. Но Венти не человек ведь…?» — Может, на самом деле ведьма — это я? И я ищу сердце. — Но мы же все это время вместе, к тому же ты спас от ведьмы Альбедо. Это не можешь быть ты. — Да, точно, — вздыхает. — Тогда я не знаю, что со мной не так. Я ничего не помню. А теперь даже не уверен, что хочу помнить. — Тебя не мучают какие-то воспоминания? Совсем ничего не вспоминаешь? — Нет. Может, у меня их нет? Может, я родился в этом доме? Всегда был здесь. Спал, например. — Это тогда сколько надо было спать, соня? — Сяо тихо усмехнулся. — Много? — Думаю, что очень много, — вздыхает. — До сих пор не понимаю, что это за место такое. — Это шкаф. — Ну, тут не поспоришь, — кивает. — Здесь люди хранят свои вещи. Одежду, например. А ещё здесь мы прячемся и ждём, пока кто-то зайдет на чердак. А что мы будем делать, когда этот кто-то сюда придёт? — Посмотрим, что будет делать. Если нас не заметят, было бы хорошо. Но если увидят, то и ладно. — Скажем, что мы тут спали. Люди спят в шкафах? — Нет, обычно люди спят на кровати или диване. А что мы ответим… В целом, отвечать нам и не обязательно. — Точно. Можно притвориться, что мы не видим и не слышим этого человека. Таким в доме промышляют, я уже понял. — «Промышляют»? — опускает взгляд на Венти. — Да. Игнорируют. Делают вид, будто кого-то нет. Это грубо и некультурно, но раз они так делают, значит, для них это норма, и можно ответить тем же. — Верно, — утыкается носом в макушку. «Это он про себя? А ведь если подумать, он практически ни с кем не разговаривает кроме меня, — задумался. — Все просто сторонятся? Но он же такой милый. Пускай и немного странный. Хотя и хорошо, что его не трогают, но такое откровенное игнорирование отвратительно». — Согласен, — бубнит. — Я милый, потому что маленький и глупый? — Нет, ты просто милый сам по себе, — прикрывает глаза. — И ты не глупый. — Ты хочешь спать? Люди не спят в шкафах. — Ко мне это не относится. Надо будет, я и стоя буду спать. А нам надо продержаться до утра. — Давай ты будешь спать, а я разбужу тебя, если вдруг кто-то придёт? Я не хочу спать. — Нет, не буду. Не хочу опять оставлять тебе дежурство. Юноша удобно устроился головой на плече военного. Тот сидит спокойно, его тело напряжено лишь настолько, чтобы не пошевелиться и не нарушить этот уютный момент. Свет совсем не проникает в шкаф, но бирюза от узоров на теле и волос теперь скользит по их фигурам, мягко освещая. В воздухе витает спокойствие, словно само время замедлило свой ход. Юноша тихо напевает себе под нос какую-то незамысловатую мелодию, его голос — едва уловимый шепот — создает ощущение уюта и близости. Алатус чувствует, что тело Венти холодное, не ощущает сердцебиения, да и вообще, практически с самого начала он казался чем-то потусторонним, но его дыхание, ровное и расслабленное, невольно успокаивает. «Сердце не стучит, пульса нет, но будто бы дышит? Странно это всё… но почему-то спокойно». Голова юноши чуть приподнята, его волосы слегка щекочут шею разведчика, но тот не двигается, лишь смотрит вперед, позволяя Венти наслаждаться моментом уюта. Каждая тихая нота, напетая юношей, звучит как музыка, созданная только для них двоих, наполненная нежностью и ощущением покоя. Сквозь тихое нашептывание доносится приглушенный звон металла. Алатус интуитивно поворачивает голову на звук и переглядывается с Венти. «Удивительно, что кто-то все-таки пришел… Здесь темно, но его символы светятся, — разведчик осторожно вытягивает плед и накрывает им Венти. — Так не должны заметить», — он мягко провел по голове юноши и отсел в сторону. Глухой стук о пол оповещает о том, что на чердаке появился еще кто-то. Алатус вслушивается в звуки: тихий скрип половиц, легкие почти неслышимые шаги и тонкий лязг ножен. Он легко касается дверцы шкафа и заглядывает в щель, чтобы разглядеть нежданного гостя. В тусклом свете единственной свечи едва заметен силуэт. Он плавно скользит по комнате, передвигаясь бесшумно, словно порывы легкого ветра. Широкие светлые рукава кимоно мелькнули в прорезе. Свет переместился и вместе с ним человек. Парень стоит в противоположной стороне комнаты, разглядывая коробки. «Кадзуха? — Сяо хмурится, смотря парню в спину. — Правда пришел искать те улики, которое Альбедо спрятал перед собранием? Выбрал ночь, чтобы спокойно все найти…?» Самурай обходит коробки, возвращаясь к кровати. Склонившись к простыне, в одной руке он держит свечу, подсвечивая себе, а другой разглаживает складки. Его взгляд сосредоточен, он будто изучает что-то неведомое для себя. Кадзуха опускается на колени, заглядывая под кровать. Затем поднимается и вновь осматривается. Внимание привлекает последнее непроверенное место — шкаф. Парень проходит к нему и, открыв дверцу, замирает, уставившись на разведчика. Янтарные глаза пересекаются с алыми. Они молча смотрят друг на друга. Тени ползут по лицу самурая от подрагивающего пламени. Его брови вздернуты, выражая искренние удивление, а губы поджаты. Кадзуха медленно закрывает шкаф, не проронив ни слова, и отходит на несколько шагов назад, глупая хлопая глазами. «И что это, блять, было? — Алатус возвращает взгляд Венти. — Но его он, кажется, не заметил», — жестом попросив Венти остаться, Сяо выбирается из шкафа под странный взгляд самурая. — Доброго времени суток, господин Сяо, — он неловко усмехается. — Прошу прощения за беспокойство. Эм… что Вы здесь делаете? — Это у меня к Вам вопрос, господин Кадзуха. Что Вы делаете в такое время в таком месте? — Как вежливо с Вашей стороны отвечать вопросом на вопрос, кхм, — самурай выпрямляет спину и смотрит в глаза. — Я осматривал дом. — С какой целью? И почему именно сейчас? — Так Вам все и докладывай, — он качает головой, легко улыбаясь. — Вам известно, что в ночь убийства я оставался на посту, вследствие чего отсыпался весь сегодняшний день. По этой причине было выбрано это время, потому что ранее мне это не предоставлялось возможным. А цель моя проста — найти возможные улики, которые помогли бы разобраться в недавних событиях. — И как успехи? — разведчик бросает скептический взгляд на Кадзуху и скрещивает руки на груди. — В той маленькой комнате была запрятана ткань в крови, и остались мелкие капли на полу. Здесь на кровати тоже есть кровь, — спокойно отвечает он. — Если хотите взглянуть на ткань, то она там же. Ящик стоит внизу возле двери, Вы сразу его увидите. А теперь извольте все же объяснить причину Вашего местонахождения здесь. — Когда мы искали труп, то осматривали эту комнату в том числе. Мы видели, что на простыни остались следы крови, — Алатус медленно шагает навстречу Кадзухе. — Предполагается, что ведьма заметала здесь улики, и могла вернуться за чем-нибудь еще. Что-то можете сказать по этому поводу? — Ваши суждения не лишены логики, — самурай остается стоять смирно. — Но почему в таком случае Вы скрыли это при обсуждении? — Потому что это могло бы спугнуть ведьму, и она не пришла бы сюда, — он с холодом заглядывает в алые глаза. — Разумно. И теперь, я полагаю, я попал под Ваши подозрения, господин разведчик? — Быстро схватываешь. — Человека, свято верующего в свое, увы, не переубедить. Мне на это нечего Вам ответить. — Даже не попытаешься? — Не вижу в этом смысла. Важнее то, что мне нечего скрывать и правда остается за мной. Думаю, продолжать диалог нет нужды. Вынужден откланяться. Доброй ночи, господин Сяо. Алые глаза ненадолго задерживаются на шкафу, вглядываясь, будто почувствовав что-то. Но все же самурай легко кланяется и, развернувшись, тихо ступает из комнаты прочь. Проводив его взглядом, Алатус тяжело выдыхает и отходит к шкафу. Он присаживается на корточки и аккуратно стягивает плед с чужой макушки. — М… раз он пришел, значит, он ведьма? Пришел найти что-то? Вернулся на место преступления? — юноша сыплет вопросами. — Если он действительно ведьма, то все же глупая. Зачем возвращаться на место преступления, — Сяо скидывает плед в шкаф и встает, протягивая Венти руку. — И мы уйдем? А вдруг ещё кто-то придёт? — Может, и придет. Может, приходил уже. Настоящая ведьма может прийти в любое время, — вздыхает. — Сидеть здесь все время? Думаешь, что есть смысл? — Может, установим на вход ловушку? — Я думал об этом. Но проблема ловушки, что она сработает только на один раз. Можно поставить, да. А потом приходить проверять и ставить новую. — Мы можем поставить что-то громкое, и если кто-то зайдёт, то прибежим на звук? — И у этого кого-то будет время, чтобы сбежать пока мы идем, — Сяо качает головой. — Хочу поставить что-то, что ставило бы метку. Например, когда дверь будет открываться, то на голову капнет краска. При условии, что этот человек потом не пойдет в ванную. На одежду или обувь тоже плохая идея, это легко поменять. Хорошо бы на кожу, но просчитать траекторию… — цокает. — А если взять такую краску, которой красят мебель или забор? Она с волос не отмоется так просто? — Да, осталось найти ее. Я видел где-то обычные краски, но специальные — нет. Эта комната выглядит так, будто здесь должно быть что-то такое. — А что, если мы сделаем некое подобие снеговика тут? И потом просто спросим у него? Он про Кэйю не соврал. — Я тебе верю, Венти, — он мягко улыбнулся. — Мы можем найти какую-то куклу, а ты попросишь? — Я не знаю, захочет ли она со мной говорить. Снеговик называл меня «создатель», а для куклы я кто? — Можем сшить сами, но это займет какое-то время. Ты можешь попробовать подружиться с куклой? — Могу. Для начала нужно найти. Я не помню, видел ли здесь игрушки. — Пойдем поищем в коробках, — протягивает руку.