Der Fehler

В комнате царит мягкий полумрак, лишь одно мерцающее пламя свечи отчаянно борется с темнотой, заливая стол тонким светом, который не достигает углов. Стены, пропитанные тишиной, будто дышат вместе с Сяо и Венти, и хотя между ними ощущается тёплый уют, сама атмосфера дома, затихшего в ночной зимней мгле, скрывает что-то неуловимо тревожное. На столе лежат куски ткани — светлые, пастельные оттенки льна, шерсти и хлопка. Барбатос, с сосредоточенным лицом и аккуратными движениями, медленно вырезает из лоскута будущую голову куклы. Лезвие ножниц слегка поблескивает в тусклом свете, а звук, когда ткань разрезается, кажется слишком громким для этой приглушенной комнаты. Алатус, сидящий напротив, тщательно продевает нить в иглу, его руки уверенные, но пальцы едва заметно дрожат — возможно, от напряжения, что витает в воздухе, возможно, от холода, который всё-таки проникает сквозь стены, несмотря на огонь свечи. — Может, сделать ей длинные волосы? — произносит первый, слегка улыбаясь. Его голос тихий, почти шепот, как будто громче говорить нельзя — будто дом слушает их. — Можно, — военный кивает. Они работают быстро, но бережно — ткань скручивают в плотный валик, создавая форму тела. Венти ловко завязывает узелки на руках и ногах, поправляя пропорции, в то время как Сяо кропотливо прикрепляет мелкие пуговицы на месте глаз. Кукла выглядит почти живой в свете свечи — как маленький человечек, который, казалось бы, в любой момент может открыть глаза и заговорить. Снаружи за окном снежная буря хлещет в стекла, создавая глухой, ритмичный звук, который то усиливается, то затихает. Снег на подоконнике нарастает, закрывая обзор, но они оба погружены в свою работу, стараясь не отвлекаться на мрачную атмосферу за пределами этой комнаты. Холод постепенно проникает в самые кости, несмотря на тепло свечи. Спустя несколько минут Венти начинает пришивать мягкие пряди ткани к голове куклы, формируя простые волосы. Его движения уверенные, но взгляд рассеян. Сяо, закончив с прошивкой глаз, смотрит на результат. — Ты заметил, что в доме как-то… тихо? — вдруг произносит юноша, нарушая почти мистическую атмосферу. Голос его тихий, как будто он боится, что слишком громкий звук сломает хрупкий покой комнаты. В ответ Сяо кивает. Он тянется к маленькому кусочку ткани, которым нужно закрыть тело куклы, и продолжает работу. Пламя свечи тихо трепещет, бросая неровные тени на стены, и эти тени, словно живые, движутся вместе с их беспокойством. Наконец, кукла готова. Её лицо, простое и милое, волосы собраны в косички, а лоскут с ажурным обрамлением выступает вместо платья — Интересная вышла, — Венти проводит указательным пальцем по её макушке. — Когда мы её отнесем? — Можем пойти сейчас. Ты не устал? — Не устал. Идём. А какое имя ей дадим? — А какое тебе бы хотелось? — Сяо встает из-за стола и подает Венти руку. — Я не знаю, — опираясь на ладонь Алатуса, юноша встаёт. — Может, Юма? Как думаешь, подходит? — Звучит красиво, — Венти выходит в коридор, держа Сяо под руку. — Мы оставим её на чердаке? — Думаю, можем в коридоре. Смотри, — он осторожно касается пальцами подбородка и поворачивает голову Венти в сторону вверх, — вон там будет обзор почти на весь коридор и часть лестницы. — О, отлично, — юноша улыбается. — Юма, присмотришь тут за всем, ладно? А потом расскажешь нам, если что, ладно? С задумчивым видом он несколько секунд ещё молча смотрит в глаза куклы, потом кивает и протягивает её Алатусу: — Держи. Она нам поможет. Посади, куда считаешь нужным. — Спасибо, Венти, — Сяо улыбнулся. Несмотря на странную, даже по-детски глупую затею просить игрушку присмотреть за домом, Алатусу невольно верится в то, что Венти действительно может слышать и разговаривать с ней. Он поднимает голову, нахмурившись. Широкие массивные доски складываются в причудливый узор, будто кому-то пришло бы в голову рассматривать это. Потолки здесь довольно высокие, а пламя свечей не достигает верха, отчего деревянный каркас под ними едва ли кто-то заметил. — Поможешь мне? — Конечно, чем? — Я не дотянусь. Могу я подсадить тебя, чтобы ты оставил там Юму? — Давай я заберусь к тебе на плечи? — Да, — Сяо подходит к Венти и присаживается на корточки, подавая руки, чтобы тому было удобнее залезть. Не задумываясь ни о чем, юноша забирается к нему на плечи. Тонкая ткань шорт подскочила, делая и без того короткие штанины ещё выше. Разведчик поднимается на ровные ноги, и чтобы помочь Барбатосу держать равновесие, кладёт ладони на его бёдра чуть выше колен. Кожа Венти гладкая, мягкая, будто бы совсем неощутимая и прозрачная, подобно ветру или воздуху. Веса его тела Сяо не чувствует, будто бы юноша не больше котёнка. Задумываясь об этом, пальцы чуть дрогнули, сжав чужие бёдра, словно в попытке проверить, действительно ли Венти уже забрался к нему на плечи. — Вот, готово, — юноша усадил куклу. — Юма, следи внимательно, ладно? Это нам очень поможет. — Отлично. Я спускаю тебя? — чуть вскидывает голову вверх. — Мне и тут хорошо, — хихикает. — Не страшно? — Ты ведь меня держишь. — Держу, — усмехнувшись, он медленными шагами направляется к балкону. — Хочешь посмотреть на лес с такого обзора? — Хочу. Ты не уронишь меня? Тебе не тяжело? — Не уроню, обещаю. Ты очень легкий, Венти. «Совсем как перышко». — Надо больше каши кушать? — смеется. — Знаешь, мы с тобой сейчас выглядим подозрительно. — Надо. «Хотя я ни разу не видел, чтобы он что-то ел». — Хм? И почему мы подозрительные? — Сейчас ночь. А мы вот такой пирамидкой по дому ходим. — Скажем, что у нас патруль. Нам можно. — Точно, да, — он наклоняет голову, чтобы не задеть ничего, при выходе на балкон. — А ты не замерзаешь? — Ничего, буду греться об тебя. К тому же меня частично прикрывает твоя мантия, — удерживая Венти одной рукой, разведчик открывает дверь и проскальзывает на балкон. — А щеки тебе будут греть мои ляжки? — Ну, кхм, — Сяо опускает голову, прикрывая лицо длинной челкой. — Как тебе вид? — Красивый. Давай потом я тебя подниму? — Сомневаюсь в этом, — усмехнувшись, он выпускает облачко пара, отчего снежки вокруг него таят, не долетев. — Я тяжелый. — Думаешь, мне не хватит сил? Ты ниже меня ростом. — Разве ниже? — хмурится. — И рост в нашем случае не влияет на силу. — На пару сантиметров ниже, да. Хочешь сказать, что я слабый? — он обижено надул щеки. — Нет, Венти, ты не слабый, — Сяо мягко гладит его по ноге. — Тогда… сильный? Да, я сильный. Самый сильный в этом доме! — Самый-самый, — улыбнулся. — Да, так и есть. Спустишь меня? — Насмотрелся? — присев, Алатус помогает Венти аккуратно спуститься. Он вздрагивает от холода и оборачивается на юношу. — Пойдем обратно в комнату? — Ты не такой высокий. Это всё равно, что встать на перила, — улыбнулся. — Но мне понравилось. А у тебя ушки замерзли, я чувствовал. — Ну, что имеем. У маленьких свои преимущества. Сам не замерз ведь? — Не замёрз. — Смотреть на тебя все равно холодно, потому что в голове никак не укладывается, — потянув юношу на себя, он заключает того в объятия. — Моя мантия теплая, — он тянет подол, пытаясь укутать их с Сяо обоих. Мягкая ткань едва касается теплых рук разведчика, но даже так он ощущает ее мягкость и тепло. Пальцы невесомо проводят по краю мантии, и словно та пушистое облако. Она мерцает легким переливом в свете лунных лучей, приковывая к себе взгляд янтарных глаз. — И вправду очень теплая. — Примерь мою одежду? — … — Сяо смотрит на Венти, глупо хлопая глазами. На щеках едва заметно выступает румянец, а на губах появляется легкая улыбка. — Она мне будет мала, и я не хочу испортить твою одежду. Тебе она идет намного больше. — М? Думаешь, тебе такое не подойдет? — Нет, точно нет. А тебе бы пошло все, мне кажется, — он открыто рассматривает юношу. — Думаешь? А без одежды мне бы тоже пошло? — Эм, — он отвел взгляд, — на тебе и сейчас ее не много, кхм. Ты красивый, Венти. — Ты тоже красивый. Можно посмотреть на тебя без одежды? — М? Зачем? Обычно такое смущает людей. Да и я уже вроде переодевался при тебе. «Что за неловкий разговор?» — Но ты ведь раздевался не полностью. — Зачем тебе на это смотреть? — он прячет лицо в изгиб плеча Венти. — Интересно? — Венти, я же тоже парень. Я ничем не отличаюсь от тебя ниже пояса. — М, но мне интересно не «ниже пояса» посмотреть, а просто на тебя всего. «И почему это так смущает то? Я же много раз оголялся перед товарищами, и ничего такого не было. Да и он же не думает ни о чем таком? А почему я думаю? Ему, может, просто интересно посмотреть, — он тихо выдыхает. — И все равно это как-то стыдно». — Холодно. Пойдем в комнату? — Идём, — ухватив Сяо за руку, он тянет его за собой. — К Юме пойдем? Или, думаешь, в коридоре никого не было? — Я никого не слышал, и нас не так долго не было, но пойдем спросим, да. — Я передумал, ты прав. Не будем её беспокоить, спросим завтра. — А утром можем сходить и к нашим лесным стражам. Сейчас снова ход ведьмы, больше глаз нам не помешает. — Точно. И надо охранять Альбедо, чтобы игра не закончилась. — Да, верно, — он утягивает Венти за собой в комнату. «И все-таки Скар не ведьма. Не знаю даже радует меня это или нет». — Почему ты переживаешь? — Потому что сейчас мы снова все в опасности. Если бы это все-таки был Скарамучча, то все бы закончилось с меньшими потерями. «А если бы Альбедо меня послушал, то из-за меня снова погиб бы невинный человек…» — Скарамучча похож на ведьму, правда ведь. Не знаю, кто ещё так же похож. — Именно. Не понимаю, как можно быть настолько подозрительным будучи мирным. Может, он специально пудрит нам мозги, а сам якшается с ведьмой? Хотя он постоянно только возле Альбедо и вьется. Все равно не могу ему доверять. — Я думаю, он влюблен в Альбедо. «Чего? Он? Как-то странно…» — Не знаю, — Сяо усаживается на пол, оперевшись спиной на бортик кровати. — В любом случае, если это не он, значит нет смысла об этом думать. Только если ведьма снова не попытается убить Альбедо в его обличии. Он, кажется, доверяет Скару, но даже так не заметил, что это была ведьма, — вздыхает.— А я глупо повелся. «Именно поэтому ты всех и потерял», — навязчивая мысль повисла в голове еще с того момента, когда он увидел куклу. — Сяо, ты сожалеешь о чем-то? — Венти усаживается на корточки напротив него и заглядывает в глаза. — Да, Венти, — он опускает голову, — о многом, об очень многом. А сейчас меня будто носом ткнули в мою главную ошибку. — В какую? — он кладёт ладонь на макушку Сяо и гладит. — Хороший, хороший милый Сяо. — В то, что я не учитываю все варианты до конца. Слишком самоуверен и слишком, — его голос стихает до шепота, — просто отношусь к чужим жизням… будто они ничего не стоят. — Неправда! Мной ты дорожишь. — Да, это так, — он слабо улыбнулся Венти, взглянув в глаза, и вновь опустил голову. — Но из-за меня они все погибли. Я должен был умереть там вместе с ними… Пламя пожаров, не утихая, буйствовало вопреки законам природы. Вопреки самой зиме. Воздух тяжелый, разгоряченный и разъярянный повис над выжженной землей. Он давит, втаптывая в грязь. В нос забивается вонь стрелянных гильз и смрад обугленной плоти. Гарь пробирается прямиком в легкие, оседая на них тонной пепла. Горло саднит, раздирая изнутри. Парень корчится, стискивая рубашку. На запачканном снегу, алыми бутонами, раскинувшими свои лепестки, разливается кровь густая и липкая. Громкий кашель царапает грудь и глотку, вырывая сиплые звуки. Гул в ушах пронзительный, мучительный и долгий. Он крадет грохочущие звуки надвигающейся артиллерии врага, шумные взрывы и вопли полные ужаса и боли. Той, что ломает кости, вспарывает тела его товарищей и проникает под кожу, сковывая разум, душу и сердце. Глаза печет от едкого воздуха. Из них градом текут соленные капли отчаяния и надвигающейся смерти. Отвратительный густой туман, в котором расплываются силуэты подбитых танков вдали выпаленного склона, окутывает поле гибели. Движение крадется во тьму, к краю жизни, к угольно-красной щели — где обрывается последняя надежда. Тело будто ему не принадлежит. Все чувства потерялись в этом пожирающем урагане боли. Его руки дрожат. Они перепачканы в грязь, кровь врагов и друзей. Алатус поднимается на локтях, пытаясь разглядеть в этом аду наяву своих товарищей. Резкая вспышка слепит раздраженные глаза, в которых застыла пелена обреченности. Он жмурится, низко опустив голову. Дышать нечем, режущий кашель не прекращается. Пальцы разодранные до крови цепляются в землю. Разведчик продолжает ползти. Каждый миллиметр он вырывает из лап самой смерти. Его товарищ в нескольких метрах, и эта дорога кажется бесконечной. В пустых глазах нет уверенности, нет страха, нет жизни. Он не смотрит по сторонам, игнорируя разбросанное оружие, патроны, части тел. Сознание ускользает и рассеивается, как пепел застывший в воздухе. Алатус подползает к товарищу, укладывая голову тому на грудь. Слабое сердцебиение едва уловимо постукивает. Чужое прикосновение вырывает мужчину из предсмертного сна. Он глухо кашляет, приподнимая тяжелые веки. Разведчик вскакивает. Дрожащие руки ложатся на впавшие щеки, размазывая кровь по лицу. — Сяо…? — голос тонет в шуме, но весь мир остановился для Алатуса. Он ловит каждый тяжелый вздох, выкрадывая слова из этого гомона. — П-помоги… — пустой взгляд сквозь разведчика. — Я здесь, Босациус. Мы-мы выберемся, — сиплый голос дрожит, не веря в свои слова. — Я-я… помогу. Прости… э-это моя вина… — Ты не виноват, — он рвано вздыхает. — Мы все знали, что этот день настанет… — Я повел вас всех на смерть. Нет, нет, нет, — Алатус качает головой. — Ты не умрешь здесь! Не прощайся со мной, Босациус! — Больно, Сяо… — перебивает. — Помоги… убей, — сухой кашель, срывающийся с уст товарища, слышится будто под толщей воды. — …не дотянусь, не чувствую… По телу пустили ток. Сяо опускает взгляд вниз, замечая оборванные конечности вместо рук. Вся одежда изорвана будто под решетой, в груди застряли осколки снарядов, из открытых ран сочится кровь. Разведчик судорожно выдыхает и тянется за оружием. Он должен оставить все свои чувства, просто не имеет права на жалость к себе сейчас. — Прости. — Спасибо… — Босациус прикрывает глаза, искренне улыбнувшись Сяо в последний раз. Затвор щелкнул. Рукоять пистолета ощущается как никогда чужой. Холодный металл обжигает ладонь. Капли крови на нем застыли в ожидании. Пальцы будто залиты свинцом. Он стрелял несметное количество раз, это оружие отобрало множество жизней врагов. Сейчас он должен забрать жизнь друга. Выстрел. Его гул раздается звенящим эхом в голове разведчика, заглушив все звуки вокруг. Алатус сползает с мертвого тела, укладываясь рядом. В мыслях абсолютная глухая пустота. На эмоции не осталось сил. Его взгляд блеклый, потерявший каждое чувство. Он смотрит на небо. Белоснежные снежинки кружатся в похоронном танце над полем бездушных тел при свете первых лучей утреннего солнца. Их жизнь коротка ровно на столько же, как и жизнь солдата. Они в своем последнем кристаллическом отблеске сверкают потухшей надеждой, опускаясь на темную макушку. Алая жидкость струится по лбу, мокрые волосы липнут к щекам. Кровь мешается со слезами, которые безвольно текут, заливая лицо. Он потерял здесь все: своих товарищей, своих друзей, свою семью, себя. Приказ, который нельзя ослушаться. План, который загнал их в самое пекло, самое сердце врага. И все это по его вине. В небе залитом рассветными лучами вновь вспыхнуло пламя, несущее погибель. Разведчик тянется к нему рукой, почти ощущая жар и одновременно холод, настигающей его смерти… — Сяо! — звонкий мелодичный голос вырывает его из кошмара. Алатус поднимает взгляд полный ужаса, страха и боли. Его зрачки сужены до маленьких точек. Тревога бьет под грудью, скребя когтями по ребрам. Тупая, ноющая боль бьет по голове. Дрожь сковала тело. Горло словно кто-то с силой сжал, перекрыв воздух, наполнив легкие свинцом и тем пеплом. Он дышит рвано и поверхностно. Руки трясутся, впиваясь ногтями в ладони. В уголках глаз собрались мелкие капли. — Эй, Сяо, ты слышишь меня? — Венти уложил ладони ему на щеки. — Ау, Барбатос вызывает Алатуса! «Дальше… Не помню… Почему я не помню?! Я что… Я… Босациус…?» — янтарные глаза поднимаются и смотря в бирюзовые. Все мысли стихают, будто их бережно развеяли ласковым ветром. — Венти, я… Я не понимаю. — Чего ты не помнишь? — Ничего потом… нет. Почему я здесь, Венти? — М… мы тут живём? — юноша осторожно гладит его по щекам. — Да, но… Я же… Я умер? — А? Что такое говоришь?! — Не понимаю, — дрожащие пальцы слабо хватаются за тонкое запястье. — Почему я жив? Я не должен быть здесь. Я должен был умереть там. — Нельзя! Тебе нельзя умирать! Я против! — Я не… — Сяо поддается вперед, мягко обнимая юношу. — Прости, я тебя напугал? «Вообще ничего не понимаю… Я умер, поэтому оказался здесь?» — Я не дам тебе умереть, — его волосы, глаза и узоры на теле издали уже знакомое для Сяо яркое свечение. По комнате из ниоткуда взялся легкий ветер, что теперь подбрасывает пряди  и воздушную ткань мантии юноши. — Ты не умрешь, слышишь? — Барбатос смотрит в янтарные глаза. — Не позволю. — Слышу, — шепчет. — Я тебе верю, Венти. — Ничего не бойся. Я смогу тебя защитить. Ты ведь пообещал, что будешь со мной. А я буду с тобой. Юноша, не колеблясь ни секунды, резко тянется вперёд, хватая Алатуса за ворот рубашки и притягивая его к себе. Их губы сталкиваются внезапно, без предупреждения, как удар молнии, разрезающий тишину. Поцелуй глубокий и жадный, словно в нём собралась вся накопленная страсть и тревога, выплёскиваясь в одном коротком, но яростном мгновении. Сяо замер, но потом, как будто поддавшись этому порыву, ответил, погружаясь в безумие этого внезапного касания. В полутьме комнаты бирюзовый свет резко подчеркивает напряжение между ними. Он будто пульсирует вместе с ними, отзываясь на каждый выдох. Вкус поцелуя горьковатый, отчаянный, как будто каждый из них пытается выразить словами то, что невозможно сказать. Еще секунда, и Венти отстранился. Так же неожиданно, как и поцеловал. Его ладони лежат на плечах Сяо, а взгляд изучает чужое лицо с особой нежностью, с любовью. — Идем сюда, — на губах Сяо осторожная едва заметная улыбка. Он мягко тянет Венти на себя, усаживая того к себе на колени. Теплые руки обвивают хрупкую талию. Тонкие пальцы невесомо ведут по бархатной гладкой коже, пересчитывая выпирающие косточки ребер, что будто струны изящного музыкального инструмента. Ладонь ложится на часть символа, который виднеется из-под топа. Нежный свет бирюзы исходящий от него, легкое покалывание от бережных прикосновений. Ромб кажется слабо сверкает в полумраке ночной темноты, приковывая внимание к себе. Сердце юноши не бьется, но ритмичное мерцание на его груди будто отражает пульсацию. «Не хочу об этом думать. Не хочу возвращаться туда. Хочу оставаться с Венти, здесь. Здесь спокойно… Рядом с ним спокойно.» Сяо опускает голову юноше на плечо, наслаждаясь манящим ароматом весны и свежести. Шелковые пряди щекочут щеки и нос. Взгляд янтарных глаз падает на рисунок на бедре. Не задумываясь, он опускает руку на символ и ведет по нему, повторяя замысловатый узор. Молочная кожа в его свечении напоминает нежные лепестки сесилий. Пальцы дрогнули, мягко сжав чужое бедро. Алатус прикрывает глаза, уткнувшись в изгиб плеча. Он шумно вдыхает, вновь обнимая Венти за талию, крепко прижимая к себе. — Такой нежный и хрупкий. — Но мне хватит сил тебя защитить, — юноша гладит его по волосам. — Правда, хватит. Я это чувствую. — А я тебе верю, Венти. С тобой спокойно очень и будто совсем не пугает, что будет дальше. «Несмотря на то, что у меня даже малейшего понимания нет…» — И то, что «было», тебя тоже не должно волновать. Ты живой. Я слышу как бьется твое сердце. — То, что было я… — тяжело вздыхает, мотнув головой. — Я ведь предаю их, если об этом не думаю…? Не вспоминаю… — Нет, конечно, глупенький, — Венти гладит его по голове. — Они живы, пока ты помнишь о них. И, конечно, им хотелось бы жить в приятных воспоминаниях, а не в том кошмаре. — Ты прав, да. Но это моя вина. Это я повелся на ложные данные, это я составил тот план и повел их всех на смерть. Этого можно было избежать, если бы я подумал больше, — поджимает губы. — Я должен был умереть вместо них. Вместе с ними. Я не заслуживаю быть здесь сейчас и не заслуживаю тебя… «Почему сюда попал только я? Может, это мое наказание? Не назвал бы это так… Но если здесь не было Венти…» — Маленький глупый Сяо, — юноша качает головой. — А ты не думал, что ты не умер, потому что я тебе не дал? Я ничего не помню, но… отчего-то мне кажется, что я мог бы. Может, это я поддался эгоизму и забрал тебя себе? — Потому что ты мой ангел-хранитель, да? — он грустно усмехнулся. — Тогда моя жизнь целиком и полностью в твоих руках, Венти, — крепче прижимает его к себе. — Если будешь что-то вспоминать, ты же мне расскажешь? Хочу знать про тебя больше. — Обязательно расскажу! А ещё… я ведь не один такой, я думаю? Может, твоих друзей забрали их ангелы, Сяо. — Но они не здесь… Получается, что либо мои друзья в другом мире, либо ты такой один-единственный ангелочек. — Я других ангелов тоже не видел. Значит, у каждого ангела — свой мир, вот и всё. — А других в доме тоже ты забрал…? — Я не помню, Сяо. Но… не думаю. Может, здесь не только те, у кого есть ангел? Или, может, мы просто не видим их? — Но никто об этом ни разу упоминал, значит, у них нет ангелов. Просто не понимаю, к чему тогда эта игра с ведьмой. — Но ведь ты тоже не упоминал. — Но про тебя ведь и так знают, — трется щекой о мягкую ткань. — Знают, что ты есть. — Почему они тогда все меня игнорируют? — юноша вопросительно наклонил голову вбок. — Кроме Альбедо. И ещё «тот человек» на меня тогда посмотрел. Прямо на меня. В глаза посмотрел. Никто, кроме тебя, так не делал… — Они просто все глупые и невежественные. Быть такого не может, чтобы не знали. Может, боятся того, что ты особенный, вот и не подходят? — Игнорирую поэтому? — Не знаю, но это как-то… Не забивай этим голову, — он оставляет легкий поцелуй в висок. — Сяо, а давай теперь спать вместе? — Спать хочешь? Устал? — подняв Венти на руки, он осторожно укладывает его на кровать. — Хочешь, чтобы я лег с тобой? — Я хочу теперь всегда-всегда спать с тобой, — он обнимает Сяо за плечи, не давая тому встать. — И сейчас я не хочу спать. Я спросил в общем. — Хорошо, — он ложится рядом, — буду спать с тобой и привыкать. Не помню, когда спал на кровати последний раз. — Со мной спал на кровати, — ворчит. — И не надо тебе спать на полу. Если бы у меня были крылья, я бы тебя укутал в мягкое. — У тебя есть маленькие миленькие крылышки здесь, — Сяо аккуратно касается спины юноши, уложив ладонь меж лопаток. — М? Они не пушистые. Ненастоящие. — Самые настоящие красивые крылышки, — усмехнувшись, он обнимает Венти. — Вот так мягко. — Они без перьев, Сяо. Ты глупенький? Крылья не так выглядят. — Ну, хорошо-хорошо. Мне и так очень нравится. — Я тебе нравлюсь? — Да. Очень нравишься, Венти. Когда я с тобой мне хорошо. Спокойно и в груди приятно давит. — Как думаешь, это значит, что ты меня любишь? — М? Да, именно это я и хочу сказать, — он говорит тише, отводя смущенный взгляд. — Я тебя тоже люблю. И никому-никому тебя не отдам, Сяо. Даже самой смерти.

***

Пламя единственной свечи, что оставлена на тумбе, погружает маленькую ванную комнату в мягкий полумрак. Воздух влажный, в нем витает сладкий цветочный аромат. Он вьется клубами пара, оставляя легкую дымку. С темных прядей стекают крупные капли, разбиваясь об острые плечи и ключицы. Голова запрокинута вверх, а веки прикрыты. Пред ним застыл образ. Голубые глаза смотрят на него с привычным холодом. Пушистые светлые волосы волнами лежат на плечах. Мелькающий свет пламени ложится тенями, подчеркивая россыпь шрамов на теле военного. Художественные тонкие пальцы будто очерчивают контур ребер, холодная ладонь ложится на впавший живот, оставляя его мнимые прикосновения. Юноша ведет рукой вдоль груди, изучая собственное тело. Он скользит по синим полосам, слабые царапины красноватыми дорожками остаются на горячей коже. Ладонь останавливается на светящемся кольце на шее, слегка сдавливая его. С уст слетает тихий стон, заглушаемый звуком льющейся воды. Тяжелый вздох. Синие глаза закрыты, брови сведены к переносице, а напротив лишь легкая ухмылка с все тем же ледяным взглядом. Рука плавно опускается с груди ниже. Изящная кисть медика ведет по выпирающей косточке, обводя темные линии метки внизу живота. Пальцы сползают к внутренней стороне бедра, сжимают и оттягивают мягкую кожу. Он сводит колени, потираясь в попытках унять изнывающую боль в паху. Ладонь опускается на возбужденный орган требующий внимания. Рука скользит по всей длине, сминая и размазывая стекающий предэякулят. Приглушенный мягкий шепот слов, которых он не понимает, словно звучит над ухом, опаляя шею эфемерным жарким дыханием. Темп увеличивается. Юноша опускает голову, глубоко вдыхая мокрый воздух. Он кусает себя за плечо, слизывает капли воды и слюну и вновь впивается в разгоряченную кожу. Сухие, но мягкие губы с мелкими трещинками оставляют иллюзорную дорожку поцелуев от ключиц по шраму в центре груди. Пальцы играют с бусинками набухших сосков, пока член пульсирует в руке. Юноша сдавленно скулит, извиваясь и расплескивая воду. «Он же за дверью, да?» — от внезапного осознания по телу будто пустили ток, а по спине пробежали крупные мурашки. Синие глаза распахнулись. Скарамучча с силой прикусывает губу до крови, сдерживая стон, и изливается в ладонь. Его дыхание тяжелое. Тело обмякло, отдавая приятной слабостью. Взгляд падает на вязкую жидкость, что стекает по пальцам и запястью. Юноша подносит кисть к лицу. Шершавый язык скользит по ладони, слизывая теплую сперму. Он морщит нос и смывает остатки под водой. «Надо было заняться этим раньше. Он слишком ахуенный, — Скарамучча поднимается и усаживается у крана ванны. — Нет, но подрочить на Альбедо у него же за спиной… Я что фетишист? А, ну, в целом, — он окидывает себя взглядом, усмехнувшись, — кого я обманываю, да. Я надеюсь, он хотя бы у лестницы или балкона, а не прям здесь за дверью. Или здесь…?» — юноша медленно оборачивается к двери и хмурится. Фыркнув, он умывает лицо и выключает воду. «Я умру от стыда, если он что-то слышал, — юноша переступает бортик ванны, укутавшись в полотенце. — Хотя даже если и слышал, то он же не знает, что я на него», — поднимает взгляд в зеркало. С мокрых волос капает вода, темные глаза мягко подсвечиваются синим светом от перекрестных полос, обвивающих его шею. У выпирающих косточек ключиц скопились мелкие капли, что медленно стекают по шраму к ребрам и по дорожкам синих линий, очертивших грудь. «Но у него такой взгляд, блять, — он глубоко вздыхает, прикрыв глаза, в голове тут же возникают леденящие голубые. Скарамучча наклоняет голову и промакивает волосы. — Такой холодный и серьезный, будто в душу смотрит и видит насквозь все мысли и секреты». Бегло обтеревшись полотенцем, он надевает шорты, широкую футболку и огромную черную толстовку, рукава которой подтягивает, чтобы те не свисали ниже пальцев. Проводит рукой по волосам, приглаживая торчащие пряди. «Хотя он же не понимает, что нравится мне? Не похоже, чтобы догадывался. Или просто из-за того, что считает такое болезнью, даже не задумывается…» — в груди неприятно кольнуло, и Скарамучча фыркнул. Собрав свои вещи, он хватает подсвечник и, дернув ручку локтем, толкает плечом дверь, замерев на пороге. Холодный взгляд голубых глаз оглядывает юношу. Медик стоит в коридоре, оперевшись спиной на стену, и скрестив руки на груди. «Блять, — Скарамучча шумно выдыхает едва не затушив свечу. — Он все-таки все это время стоял тут. Господи, если ты есть, сжалься. Лишь бы Альбедо ничего не слышал…» — на щеках выступает румянец, и он сильнее прижимает вещи к груди, глупо уставившись на медика. — Долго сегодня, — Альбедо удивлённо приподнимает брови. — Кажется, обычно Вы заканчиваете быстрее. — Голову долго мыл. Так, кхм, получилось. «Боже, помоги. Дожили, уверовал, блять. Только бы он больше ничего не спрашивал». — … — Альбедо несколько секунд молчит, задумчиво обводя взглядом голову Скарамуччи. — Всё понятно. «Блять, что «все»? Я надеюсь, не «все». Спокойно. Главное не подавать виду. Все нормально. Просто все, как обычно», — успокаивает себя Скарамучча. — Мы идем в комнату? — Вам одежду постирать не нужно? Или Вы уже? — Не нужно, — склоняет голову вбок нахмурившись. — А Вам нужно что-то в ванной? — Да. Сначала думал, что схожу в душ вечером, но сейчас в доме слишком спокойно. Нужно пользоваться моментом. Я бы тоже не против принять душ. Но я не хотел бы терять Вас из виду. — Хотите, чтобы я оставался в комнате, пока Вы принимаете душ…? «Я умру», — Скарамучча мысленно скулит. — Верно. Мы ведь оба мужчины. Смущаться особо нечего. Конечно, я попросил бы вас стоять спиной ко мне. Очевидно. Но мне было бы спокойнее понимать, что Вы здесь, и что я в любой момент могу увидеть Вас, чем оставить Вас за стеной. Сейчас ход ведьмы и, верите или нет, но я готов приковать Вас к себе наручниками, чтобы Вы были под присмотром. «Блять, — Скарамучча шумно выдыхает. — Я готов перерыть весь дом, чтобы найти гребанные наручники. Пристегни меня к себе, пожалуйста». — Справедливо, аха, да. Хорошо, — кивает, — буду оставаться в Вашем поле зрения. Вам надо что-то из вещей? — Да. Возьму сменную одежду и постираю форменную рубашку. Машинально взяв Скарамуччу за руку, Альбедо быстро вернулся в комнату. Уже привычный ему голубой свитер и мягкие штаны — одежда, что стала здесь его «домашней». Прихватив всё, он вернулся в ванную комнату, так и ведя юношу за собой. «Я и так ему доверяю, поэтому страшно оставлять его одного. Кроме того, если он постоянно будет рядом, а ведьма сделает свой ход, у меня не останется ни грамма сомнений в его невиновности». Он без стыда и смущения раздевается, оставив форму на полу, и становится под душ. Скарамучча же остался у двери, повернутый лицом к стене. Хотя он солгал бы, если бы сказал, что в данный момент ему не хочется обернуться. Тусклый свет от единственной свечи, поставленной на узкую полочку у стены, мягко дрожит, наполняя помещение таинственным, мерцающим сиянием. Пламя колышется, отбрасывая тени, которые играют на влажной коже, пока тонкие струи воды стекают по телу. Прохладные капли медленно текут по узким плечам медика, а их контур кажется ещё резче в полумраке. Вода словно льнёт к его фарфоровой коже, выделяя каждую линию, каждый изгиб, подчёркивая хрупкость и утончённость его фигуры. «Он в такой же опасности, как и все мы. Хоть ведьме и выгодно держать его живым, ей так же выгодно натравить на него остальных. Если они убьют его, то только помогут ей сократить игру. Нельзя выпускать его из поля зрения». Светлые пушистые волосы, намокшие от воды, рассыпаются вдоль лица, мягкими прядями обрамляя высокие скулы и изящную шею. Вода тянется вниз, скользя по ключицам, как ручейки. Каждый его вдох плавный, глубокий, словно в этот момент он сливается с прохладой, вбирая в себя свежесть воды, не замечая холода, к которому уже давно привык. Он закрывает глаза, позволяя воде смывать всё, что накопилось на душе. «Если подумать, этот юноша действительно мне интересен. К нему, в отличие от других, я уже привязался. Что это? Попытка играть в старшего брата и брать опеку над тем, кто младше? Вряд ли. Тогда, симпатия? Дружеская, разумеется. Не лишено смысла». Краем глаза за ним наблюдает Скарамучча, стоящий в тени, едва различимый в мерцании свечи. Его взгляд прикован к силуэту в душе — к тонким плечам, прозрачным каплям, скользящим по телу. Сердце его бьётся быстрее, словно невидимая рука сжимает его, вызывая трепет и восторг одновременно. Он смотрит, не отводя глаз, как вода обтекает фигуру перед ним, каждая капля на волосах, каждая линия на теле для него будто произведение искусства. Внутри всё сжимается и разжимается в тягучем ритме желания и тихого восхищения. Он не смеет смотреть, будто сам воздух в комнате напряжён и хранит мистическую дистанцию между ними. Всё, что происходит — этот почти незаметный момент, когда свеча дрожит и её свет встречается с водой на коже Альбедо — захватывает юношу, делая его уязвимым, как будто каждое движение медика теперь впечатывается в сознание навечно. Альбедо поворачивает голову, позволяя воде стекать по затылку и мокрым волосам. Он на секунду столкнулся взглядом со Скарамуччей и вздрогнул. «Он разве не должен был в стену смотреть? Тц», — смущение всё же опалило щеки. Юноша резко отворачивается, подняв взгляд к потолку. От мимолетной встречи с голубыми глазами в тусклом свете дрожащей свечи его словно окатило холодной водой. В груди все сжалось, а сердце бьет по ребрам слишком громко. «Блять, блять, блять! Он заметил. Он точно заметил, — Скарамучча прикусывает губу, нервно оттягивая и без того длинные рукава. — Я сейчас умру, как же стыдно. Но он ничего не говорит… Может, и не прибьет, но я точно умру от стыда раньше. Жарко, — он тянет замок вниз, расстегивая толстовку. — Какой же он красивый, черт. Хочу еще посмотреть… Вечность бы смотрел на него». Синие глаза прикованы к потолку. Они вглядываются в темноту, рассматривая деревянные перекладины. Он слышит шум воды, и воображение прорисовывает утонченную фигуру медика, эстетику каждого плавного движения, аристократично бледную кожу, которая сейчас приобрела румянец. Скарамучча мельком бросает взгляд на Альбедо и тут же его отводит. «Нет, нет и еще раз нет! Скар, блять, не смей! Если мы сейчас еще раз спалимся, то точно прилетит. Возможно, даже не пару слов, а предметов, — он вновь уставился на стену. — Надо было идти после него, аха. Но кто же знал, что выпадет такая возможность… честь? Стоп, а так теперь каждый раз будет? Я ж не выдержу», — мысленно скулит. Шум воды стих так неожиданно, что юноша даже вздрогнул, будто бы это не Альбедо закрыл кран, а весь мир остановился в мгновении, где Скарамучча, сгорая от смущения и стыда, пялится в потолок. Медик наспех втирается, не желая сильно задерживаться. Ныряет в домашнюю одежду, кое-как повязывает полотенце на голове, чтобы волосы не мешали, и принимается стирать рубашку. — Юноша, Вам что-то нужно постирать? — А? — оборачивается. — Хотелось бы вернуть себе худи, которое оставалось там, на чердаке, вместе с обувью. Но боюсь, что Сяо избавился от этих «улик». — Думаю, да, избавился. Но я спрошу у него. Тогда, ничего? — Нет, — он осматривает медика, задерживая внимание на голове, и роняет тихий смешок. — У Вас полотенце смешно висит. — Не умею правильно это делать, — он качает головой. — Если Вы чуть сильнее наклонитесь сейчас, то оно просто упадет, — подходит ближе. — Слишком большое полотенце для такого и на Вашу длину волос. Скарамучча аккуратно стягивает полотенце с головы медика. Тонкие пальцы легко скользят меж светлых мокрых волос, бережно распределяют их на пряди и мягко промакивают, избавляя от лишней влаги. — А где Ваша резинка? — юноша оглядывается по сторонам. — На руке, — он стягивает с запястья мокрую резинку для волос. — Наверное, стоило её оставить где-то на раковине. — Ну, волосы у Вас тоже мокрые. Высохнет как-нибудь. Могу заплести Вас на время, пока стираете рубашку, чтобы они не мешались, — Скарамучча выглядывает из-за плеча Альбедо, смотря на его отражение в зеркале. — Буду признателен. — Или можно просто хвостик, — щурится. — Нет, тогда челка будет спадать. Скарамучча закатывает длинные рукава по локоть, принимаясь перебирать влажные волосы. Синие браслеты обрамляют тонкие кисти, оставляя легкое свечение. Юноша сосредоточенно хмурится, приподнимается на носочках, наклоняется вбок, подхватывая каждую вьющуюся прядку. Его лицо спокойное, взгляд серьезный, будто сейчас он занят важной работой, что будет презентовать на известной выставке. Светлые пряди бережно укладываются друг на друга. Его движения осторожные и мягкие, касания плавные и невесомые. Холодные пальцы изредка задевают лоб, цепляются за кончик уха, случайно пробегаются по теплой коже на шее. В темно-синих глазах тенится нежность, а на губах едва заметная улыбка. Он перебирает гладкие волосы, заплетая их в аккуратную косу. — Если оставите так сушится, то будут кудри, — Скарамучча цепляет на кончик резинку. — Значит, похожу, как барашек. «Отчего-то совсем не хочется распускать то, что он там наделал. Старался же», — Альбедо мысленно усмехнулся. Он понимается на ровные ноги, уже отжав рубашку и разворачивается к Скарамучче. Юноша оказался совсем впритык, отчего Альбедо отшатнулся назад и вжался поясницей в край ванной. — Можем идти. — Думаю, Вам и так пойдет. Они у Вас сами по себе вьются, что тоже красиво, — Юноша изучающим взглядом смотрит на лицо медика. Он хмурится и наклоняется вперед, протягивая руку к его лбу. — Тц, все равно выбиваются, — бубнит, поправляя мелкие пряди у лица. «Почему это ощущается не так, как с другими людьми? — Альбедо смотрит в синие глаза. — Со мной он не такой, как с остальными. Привязался ко мне? И я тоже к нему?» Сейчас, когда ход охотника позади, весь дом будто застыл в напряжении. Каждый ждёт, что будет дальше. Ждёт, кто же станет следующей жертвой. Не думать об этом просто невозможно, и, хоть Альбедо и уверен, что Скарамуччу ведьма будет держать до конца игры, менее тревожно не становится. «Не хочу, чтобы с ним что-то случилось, — перехватив Скарамуччу за запястье, медик потянул его на себя и заключил в объятия. — Он ещё слишком юн, чтобы умирать. Слишком молод, чтобы переживать это всё. Разве это справедливо?» — Несправедливо, — шепчет, прижимая парня к себе. — Совсем несправедливо. «Что за странные мысли, Альбедо, — медик вздрогнул, будто опомнившись. — Наверное, контузия Сяо передалась и мне, раз я допускаю подобное». — Прошу прощения, — он резко послабляет объятия и поднимает руки. «Чего это он? — Скарамучча с удивлением смотрит в голубые глаза, пока сердце гулко бьет в грудь. — Обычно он не обнимает просто так, — чуть хмурится. — Тоже хочу его обнять. Я не наобнимался. Но если я сейчас полезу, он же… не будет меня отталкивать, да?» — юноша поддается вперед, осторожно обняв Альбедо. — А мне нравится, когда Вы меня обнимаете, — шепчет, утыкаясь лбом в плечо медика. — Все в порядке? — Да, в порядке, — Альбедо обнимает его в ответ. — Задумался просто. Я для Вас что-то вроде старшего брата? «Нет, что-то вроде любви всей моей жизни, — тихо выдыхает. — И как ему нормально ответить…» — Нет. Точно нет. — Тогда… что-то вроде родителя? — Чего? — он тихо усмехнулся. — Нет, конечно. Кто-то… вроде такого человека, с которым хочется быть рядом. А я Вам…? «Что-то вроде кота или младшего брата, да? Аха…» — Что-то вроде домашнего кота. — Угадал получается, — смеется. — Почешите за ушком, — Скарамучча приподнимает голову, прикрыв глаза. — Обязательно, — Альбедо осторожно принялся поглаживать его за ухом, перебирая тёмные пряди волос. — На самом деле Вы для меня кто-то, кого хочется защитить. Не уверен, что могу это объяснить… «Потому что это кажется мне ненормальным и неправильным». — …но ничего родственного я к Вам не чувствую. И, конечно, Вы не кот, хоть и очень похожи. Темные глаза выглядывают из-под пушистых ресниц, уставившись будто сквозь стены. Под ребрами гулко бьется сердце, вздрагивая от каждого прикосновения и слов. Юноша прижимается ближе, поджимая губы. «Защитить? — он склоняет голову набок, подставляясь к ладони медика. — Я тоже хочу защитить. После хода ведьмы он снова будет себя мучить. От этого больно. А если думать дальше, то страшно… Хочу, чтобы он просто жил спокойно без всех этих ужасов и… хочу быть рядом». — Я боюсь, что с Вами может что-то случится. И дело не в Вашей роли. А сейчас мне наоборот спокойнее, зная, что Вам не плохо. Мурчать не умею, но помяукать могу, — он неловко усмехнулся. — На этом моя схожесть с кошачьими заканчивается, аха. — Думаете, на этом заканчивается? А как же Ваша милота? Иногда выражение Вашего лица слишком милое. Либо недовольное. И то, и то, подходит коту. — Не знаю, где Вы здесь что-то милое разглядели, — нахмурившись, он поднимает голову и смотрит на Альбедо. — Сейчас, может, я и высыпаюсь, но обычно тут такие мешки под глазами, что можно в них что-нибудь складывать. Ну, и мне всегда предъявляли за недовольное лицо, но увы с каким родился. — Где недовольное? — ухватив парня за щеки, он растягивает их в стороны. — Милая улыбка же. — А у Вас со зрением точно все хорошо? — бубнит. — Видите то, чего нет, — отводит взгляд, ощущая, как к щекам приливает кровь. — Да, у меня со зрением всё в порядке, — усмехнулся. — А у Вас покраснели щеки. «Да как он это замечает то?! Как вообще тут можно что-то видеть?!» — насупился. — Ничего подобного. — М? Тогда, может, у Вас жар? — Альбедо касается губами его лба. — М, нет. Выходит, горят только щеки. — Здесь просто жарко, — Скарамучча оттягивает край толстовки, звеня замком. — Раздеваетесь? «Лучше ты меня раздень и желательно в другом контексте с продолжением». —Нет. Я не буду ходить по дому в одной футболке, — фыркает. — Я только расстегнулся. И то, потому здесь только Вы. — Передо мной, значит, можно обнажаться? — усмехнулся. — Это потому что я доктор? — Потому что Вы постоянно видите эти синие вставки, видели шрам, Вас это не пугает, и Вы не смотрите на меня, как на главного врага или кусок мяса. И я не собираюсь обнажаться сейчас, но как факт, это все равно смущает. — Ой, прошу прощения, — он пятится назад. — Значит, мне тоже не стоило обнажаться перед Вами, раз Вас такое смущает? Хм… нужно тогда подумать, как нам принимать душ, чтобы присматривать друг за другом. — Все в порядке. Да, аха, продумать бы. А то пока Вы стоите в коридоре, это тоже не самое удобное. По сути ведь ведьма может остановить время в любой момент? Получается, что все эти хождения парами теряют смысл, если ведьма пройдет куда хочет, заберет или убьет кого надо и спокойно уйдет к себе обратно, аха… — Я могу стоять в ванной. Спиной к вам. Так мы оба будем в одной комнате и за закрытой дверью. «Я тогда точно умру, — поднимает смущенный взгляд в голубые глаза. — Может, мне просто не мыться пока ведьма ходит, аха… Но это мерзко, фи. И так за день приходится всего один раз ходить, тц. Шторку б хотя бы сюда…» — Звучит, конечно, как план, аха. «План по моей скоропостижной смерти». — А других вариантов у нас и нет. — Можно придумать какое-то подобие ширмы. В принципе, чтобы такое сделать, много ума и ресурсов не надо. — И таскать ее каждый раз с собой? — Оставить тут? — Можно, но это не странно? — А что странного? Попытка приватности? — А, расчет на то, что не мы одни так делаем? — Думаю, да? Всё же, среди нас есть девушки. То есть, девушка. Да и некоторые люди ведь правда могут смущаться, — он слабо улыбнулся. — Я совсем не подумал об этом, когда попросил Вас быть в ванной комнате. Прошу прощения. — Справедливо. И все правда в порядке. Идем комнату? «Будь это любой рандомный человек, было бы все равно или даже неприятно, а когда тут он. Как не смущаться, если речь об Альбедо? Что ж меня так кроет с него, — вздыхает. — И он ничего так и не сказал про мои подглядывания, хотя точно знает. Его правда не смущает?» — Идём, да. Прихватив с собой вещи, Альбедо взял Скарамуччу за руку и вышел из ванной. Он направляется в комнату и, как только заходит вместе со Скарамуччей, то закрывает за собой дверь на замок. Отойдя к окну, он развешивает рубашку и возвращается к кровати. — Очередной день здесь, — он опускается спиной на постель и смотрит в потолок. — Чем будем заниматься? — По ощущениям уже прошла вечность, — укладывается рядом. — Вы знаете, что Ваши воспоминания начинают путаться, когда долго не определялись с тем, кого хотите проверить? — М? О чем это Вы? — Альбедо повернул голову к юноше. — В последние дни до Вашего хода у Вас были сильные проблемы с памятью, — синие глаза уставились в голубые. — До этого момента и сейчас такого нет, значит это еще одна побочка от растягивания времени во время хода охотника. — Надеюсь, я ничего странного не делал и не говорил? — Нет, — хмурится. — Я не об этом. Я к тому, что это стоит учитывать, потому что насколько я понимаю, Вы и дальше собираетесь тянуть время. — Да, хотелось бы потянуть, — кивает. — Сейчас, кажется, ведьма тоже не спешит. — Ну, и пусть не торопится, — фыркает. — Не только же Вам отдуваться. Вы как-то сказали, что стоило бы вести дневник в таком случае, а потом забыли, что говорили об этом через пару минут. Не думаю, что дневник поможет, но надо что-то придумать. — Но ведь Вы всё помните. А я Вам доверяю. Будете моим дневником? — Буду. «Правда настолько мне доверяет?» — Интересно, а может быть такое, что Вы забудете кого проверяли? Просто пытаюсь понять. Когда охотник делает свой ход, то возвращается к нормальному состоянию. Но получается, что как только ведьма делает ход, то он снова переходит к Вам, и где-то через сутки у Вас уже начинает болеть голова и путаться воспоминания, — Скарамучча рассуждает вслух. — И хотелось бы верить, что последующие ходы не будут даваться тяжелее или начинаться раньше. — После проверки я вижу метку. Всегда. То есть, проверять одного и того же вряд ли получится. Если выберу того, кого уже проверял, то, наверное, хода по сути не будет, и мне нужно будет выбрать снова. — А как Вам видно метки? Ну, то есть, правда приходится раздевать и искать? — Увы. — Неудобно. Наверное, поэтому время останавливается, а то было бы странно. А Ваша метка здесь, да? — он касается чужого запястья. — Да. А Ваша? Вы упоминали, что на животе? Или на ноге? Вы говорили разное. — Мм, внизу живота, да, — Скарамучча выводит линии на руке Альбедо. Синие глаза прикованы к изящной кисти медика, выпирающей косточке и тонким пальцам. — Зная, что Вы из стеснительных, теперь проверять Вашу метку мне было бы неловко. — А Вы все-таки собирались? — он приподнимается на локтях, нависнув над Альбедо. — Совру, если скажу, что не думал об этом, и ни секунды не сомневался. Но всё же я верю Вам. Вы не можете быть ведьмой. Слишком Вы… настоящий. И мне даже показалось, что Вы искренне переживали обо мне. Конечно, Вы не можете быть ведьмой. Сейчас я бы уже не стал сомневаться. — По-настоящему живу без собственного сердца, да, — он грустно усмехнулся. — И Вам не кажется. Я правда за Вас переживаю. Его ладонь опускается на грудь медика, улавливая чужое сердцебиение. Юноша опускает голову. Темные пряди щекочут нос. Он аккуратно укладывается сверху, приобняв Альбедо за талию. «Приятно слышать, что оно стучит, — Скарамучча потирается щекой о мягкую ткань голубого свитера. — Особенно в контексте всего…» — Разве у Вас нет сердца? Я бы так не сказал. — Ну, оно есть, но оно искусственное. Своего нет. Бессердечный получается. — Не говорите так. Это звучит… грустно. — Почему? — он выкидывает голову, продолжая лежать на чужой груди. — Факт ведь. — Конечно, я не поэт, а врач, и подобные речи не для меня, но «сердце» — это ведь нечто большее, чем просто качающий кровь мотор. И у Вас сердце самое настоящее. Под ребрами что-то защемило, и это «что-то» с силой ударило в грудь. Юноша слабо улыбнулся, смотря в голубые глаза. — Вы первый, кто так говорит. Обычно я слышу обратное, что я «не человек» и «раз сердца у меня нет, то и чувств тоже», а с такими не считаются, кхм. Спасибо, — обнимает крепче. — М? Что значит «не считаются»? — Вы же не будете извиняться перед стенкой, если случайно или даже специально ее заденете. Ну, вот, я что-то вроде стенки, на которую всем все равно и при удобном случае можно спустить пар. — Но Вы ведь не стенка, — Альбедо осторожно убирает тёмные пряди со лба Скарамуччи. — Вы живой. — Знаете, что самое странное? — он смотрит в голубые глаза. — Ощущать себя здесь живее, чем все то время в своем «мире». — Интересно, почему так? «Потому что здесь ты» — У Вас нет такого ощущения? — Как ни странно, но здесь, в тишине и «безопасности», мне спокойней, чем в моем мире. — Все-таки не настолько все ужасно, получается. А если бы Вы были просто мирным, Вам было бы еще спокойнее? — Нет. Если бы я был мирным, у меня бы не было ощущения хоть какого-то контроля над ситуацией. А Вы, юноша? Как мирный, как себя ощущаете? — Как заключенный, приговоренный к смертной казни, срок которой не назначали, — пожимает плечом. — Но в целом почти без разницы. «Я не боюсь умереть, но я не хочу оставлять тебя… И не хочу думать о том, если ты раньше меня вдруг…» — Скарамучча жмется ближе. — Вам страшно? — он поглаживает парня по плечам. — За Вас… страшно. — За меня? Из-за ведьмы? — Не только из-за ведьмы, и дело не в том, что Вы охотник. Если все-таки Вы найдете ведьму, то Вам ведь придется вернуться? А по Вашим рассказам, тут даже поприятнее, аха. — Отчасти, да. Мне кажется, здесь я уже обрел людей, которые мне дороги. — Но разве в Вашем «мире» таких людей не больше? — Хочется верить, что больше, что они живы, что ничего не случилось, но… здесь они тоже есть. — Буду верить вместе с Вами, — улыбнулся. — А кто «они»? Поделитесь? — Вы и Сяо. — Неожиданно и приятно, — юноша укладывает голову обратно на грудь. — Что странно, ведь мне казалось, что Вы вызываете у меня только раздражение, — усмехнулся. — Чего только наше первое общение стоит. — Забудешь такое, да, — смеется. — И как долго я вызывал у Вас это раздражение? — Буквально несколько часов. Уже с нашего первого похода Вы начали вызвать у меня интерес. — Из-за всех этих штук «будущего»? — Нет, как раз эти «штуки» откровенно раздражали. Просто из-за того, что Вы оказались не глупым, как я думал изначально, а весьма интересным. — Вас раздражают мои светящиеся полосы? Увы яркость на них не регулируется. — Нет-нет, что Вы, ни в коем разе! Как художник, я нахожу Вашу внешность привлекательной, и эти полосы — это Ваша особенность. Она лишь украшает, но точно не портит. А под «раздражает» я говорил скорее о Ваших «речах». — Не привык я с людьми разговаривать, это сложное, — фыркает, поднимая взгляд вверх на медика. — А Вы нарисуете себя? Вы как-то сказали, что хотели бы отдать свой блокнот, если отсюда получится все-таки выйти. Если Вас там не будет, то его ценность сильно теряется. — Просто свой автопортрет? — Да. Мне надо. — Хорошо, я нарисую. Интересно, если хорошо поискать в доме, то, может, получится найти фотоаппарат? Тут много всякого хлама. — Хотите сделать фото? Я могу через имплант, но я не уверен, что оно остается, потому что здесь все слишком странно работает. — И куда оно денется? Не похоже, чтобы у вас из какого-то места выезжала фотопленка. — Да, оно не будет материальным. Будет как, эм, проектор, который выводит картинку. Интересно, а если все-таки сделать здесь фотографию на фотоаппарат, то его можно будет забрать? То есть какие-то вещи отсюда. Блокнот ведь Ваш собственный с Вашего «мира», а тут, — задумался. — Если вспомнить пропавшее тело, то одежда ведь осталась. Та, что принадлежит этому миру. Думаю, с фото будет так же. — Я надеюсь, Сяо не сжег мои вещи. Не хотелось бы возвращаться без них. — Я узнаю у него позже. Не думаю, что сжег. От этого был бы дым и ненужное внимание. — Недавно было много дыма, так что вполне вероятно, что мои вещи горели вместе с тем трупом. — Прямо при всех? Хм… первый труп ведь исчез сам. А второй все же пришлось сжечь. Интересно, от чего это зависит. — А Вы не помните, как у нас на заднем дворе полыхало? — Видимо, я упустил этот момент. То есть, помню, что труп сожгли, но как-то не обратил особо внимания. Но первое тело сжигать ведь не пришлось. Оно просто исчезло. «Все, что было в тот день, он тоже не помнит?» — в груди неприятно кольнуло. — К тому же исчезло довольно быстро. А Вы тот день совсем не помните? — Нет, я всё отлично помню, как мне кажется. Думаете, я что-то ещё забыл? — Не знаю. Просто странно, что исчезают какие-то не связанные между собой воспоминания. Рандомная выборка, вот я и уточняю. — В любом случае, я не могу знать, забыл «это» или нет. Если спрашиваете о чем-то конкретно, то говорите прямо. — Справедливо. Мне просто интересно, помните ли Вы танец, — бубнит. — Он был в тот же день? По ощущениям, будто бы за день-два до? — нахмурился. — Но я отлично его помню. Можем как-нибудь повторить. — Нет, мы танцевали прямо в момент, пока за окном горело. Потанцевать с Вами еще раз я не против, — улыбнулся. — Это было красиво. — Точно. На фоне горящего трупа. Я романтик, получается. — Да, было очень романтично, — смеется. «Было очень романтично? — Альбедо мысленно повторяет его слова. — Он ведь имеет в виду ту романтику, что между влюбленными, да? Он ведь говорит о той же романтике, что и я?» — Юноша, Вы не голодны? — Не особо, но я кое-что вспомнил, — приподнимается, заглядывая медику в глаза. — Вы обещали научить меня печь. — Можем этим и заняться. Всё равно делать нечего. Закроемся на кухне изнутри. Кажется, там есть дверь, да? Я бы не хотел оставаться где-либо, где нельзя закрыться. Если способности ведьмы работают, как у меня, то лучше не попадаться ей на глаза. — Дверь есть, да. Но не ничего что мы отнимем кухню у остальных? Хотя вроде скоро должно темнеть. И Вы правы. Наверное, единственный способ избежать ведьмы — быть запертым в комнате. — Я думаю, что все, кто уже хотел поесть, поели. То, что нужно прятаться, это очевидно. Единственное, что меня беспокоит, это то, что Барбара осталась одна. Даже если девушка закроется в комнате, постучи к ней кто-то, она может открыть, и при этом будет одна, но… с другой стороны, может и лучше будет, если следующей жертвой станет она? Ни к чему женщине томиться в ожидании смерти здесь. Возможно, смерть — более милосердный исход событий, нежели игра. — Пожалуй. Остаться единственной девушкой в таком месте — ужасно. Иногда смерть действительно намного привлекательнее жизни. Пойдем готовить? — Пойдём, да, — Альбедо поднимается. — Что будем готовить? Булочки? — Да! Только у нас, кажется, нет смородины. Я не знаю. — М, ничего. У нас есть сахар и шиповник. Сделаем подобие варенья. И, кажется, Тигнари тоже доставал какие-то ягоды. Разберемся, в общем, — он выходит из комнаты, взяв парня за руку. — Вы когда-нибудь занимались тестом? — Нет, аха. Это сложно? — Нет. Я Вам помогу. ~ Вечер окутывает дом густой тишиной, нарушаемой лишь тихим потрескиванием огня в печи. Комнату освещают лишь несколько свечей, мерцающих на столе, и теплый оранжевый свет от пламени, отбрасывающий причудливые тени на стены. Пламя в печи то замирает, то вновь вздымается, согревая кухню и создавая атмосферу уюта и какого-то почти волшебного покоя. Дверь закрыта на засов, поверх свитера Альбедо повязал за пояс кухонное полотенце, что стало подобием фартука. Мужчина аккуратно берет немного муки из миски и рассыпает её на деревянную поверхность стола. Тестом уже давно пахнет в воздухе, его легкий запах смешивается с ароматом свечного воска. Добавив соли, сахара и воды, он начинает месить тесто, его руки уверенно и ритмично перекатывают податливую массу, которая под лучами теплого света становится мягкой и гладкой. — Тесто должно быть податливым, не слишком липким, но и не слишком плотным, — его голос звучит мягко, но уверенно, будто сам этот процесс требует сосредоточенности. — Попробуй, — добавляет, отходя от стола. — Руки протри маслом, чтобы не прилипало. Юноша, немного нервничая, растирает масло по ладоням и наконец с опаской касается массы. Тесто кажется тёплым от прикосновений Альбедо. Скарамучча неуверенно перекатывает его между ладонями, пытаясь повторить точные движения, а медик стоит рядом, готовый в любой момент помочь, мягко направляя. — Спокойнее, — шепчет, наблюдая, как движения юноши становятся плавнее. — Ты отлично справляешься. Тесто любит нежность и тишину. Альбедо стоит впритык за спиной Скарамуччи. Его ладони лежат поверх рук юноши, и сам он направляет того, помогая вымешивать тесто. — Оно должно быть однородным, — Альбедо выдыхает практически в ухо Скарамуччи. — Мягким, но не сильно плотным. Так сказать, не «сбитым». У нас нет дрожжей, так что тесто не подымется. Нужно сразу делать его много, чтобы мы приготовили на всех. Вот так, — руками Скарамуччи Альбедо мягко вымешивает тесто. — Понимаете? С ним нужно обращаться нежно и осторожно. Представьте, что касаетесь чего-то хрупкого. — Чего-то хрупкого? — повторяет. Юноша поворачивает голову на Альбедо. Теплый свет мягко озаряет изящные черты лица медика: острые скулы, тонкие губы, аккуратный нос. Мелкие пряди выбиваются из косы, они вьются у висков и спадают на лоб. В голубых глазах слабо поблескивает дрожащее пламя свечей, придавая им едва уловимой мягкости. Скарамучча медленно наклоняет голову вбок, рассматривая военного. Губы тронула осторожная улыбка, и он вновь обернулся к столу. — А если добавлять дрожжи, то тесто будет каким-то другим? Куда оно там должно подниматься? Или не должно? — Да. С дрожжами тесто было бы намного мягче и нежнее. А «подниматься», значит, увеличиваться в объеме. За счёт дрожжей оно бы набухало и было пышным. — Даже тесто иногда «выпивает», получается. И на всю выпечку нужны дрожжи? — Нет. На ту, куда нужно пышное тесто. А Вам, юноша, кажется, вредно дышать одним воздухом с Сайно, — Альбедо собирает тесто в миску. — Вот, отлично. Теперь накрываем его полотенцем и пусть отдыхает, а пока займемся начинкой. Знаете, как делать варенье? — Оно оказывается заразное, — морщится. — Тигнари больше всех достается, получается. Вы говорили что-то про сахар и ягоды? — Верно. Условно говоря, нужно в кастрюле сварить ягоды с сахаром. Звучит несложно? — Несложно, — кивнув, он отходит к шкафчику. — А какие ягоды нам нужны? — У нас выбор не велик. Берите те, что собирал Тигнари. Шиповник тоже подойдет. С сахаром будет нормально. — Эти вроде? — Скарамучча достает миску с ягодами и подходит к Альбедо. — Они тоже красные, но те, которые я собирал были побольше. — Да, подходит. В большом глиняном горшке теперь лежат свежие ягоды и сушёный шиповник. В мерцающем свете свечей ягоды блестят, словно маленькие драгоценности, а шиповник, тёмный и чуть шершавый на ощупь, имеет тёплый, слегка кисловатый аромат. — Начинка должна быть не слишком сладкой, но и не слишком кислой, — поясняет медик, ловко вынимая из шиповника косточки. — Смешаем всё, чтобы вкус был насыщеннее. Он осторожно перетирает шиповник и ягоды, добавляя немного сахара, чтобы сделать смесь мягче. С каждым движением комната заполняется новым, сочным запахом ягодного варенья, который медленно, но уверенно окутывает всю кухню. — Вывариваем это всё в кастрюле. Конечно, можно было взять не сладкую начинку. Например, картошку, печенку, рис и другое. Но мы сегодня готовим сладкие булочки, так что да. Легче было бы с яблоками, сливами или абрикосом, но… имеем, что имеем, — он снимает кастрюлю с печи. — Думаю, этого хватит. Закончив с начинкой, он достает тесто, отрывает от него кусок, который руками раскатывает в длину, а потом разделяет ещё на части. — Вот, каждый вот такой шарик будет булочкой. Нужно поделить тесто на маленькие кружочки, раскатать или размять руками, а потом аккуратно кладем начинку внутрь. — А если раскатывать, то чем? — Скарамучча внимательно следит за каждым действием Альбедо. — И у теста, наверное, должна быть какая-то определенная толщина, до которой надо раскатывать? — Верно. Так как мы делаем булочки, нам нужно пышное тесто, поэтому растягиваем его руками, вот так, — он формирует из шарика плоский круг. — Если бы нам нужно было тонкое тесто, как, например, на пельмени, то нужно было бы взять скалку, это такая деревянная продолговатая палка, и раскатывать ею. — Из теста так много всего, — пытается повторить за медиком. — И как Вы только столько всего знаете. Помнить что к чему, пропорции и прочее. Теперь понимаю, почему моя мать ни разу не готовила. — А чем вы питались тогда? — он накладывает начинку и закрывает края булочки. — Вот так. На одну сторону кладете, второй накрываете. Края нужно склеить между собой, а потом можно подправить форму. — Мы просто всегда заказывали готовое, — пожимает плечом. — А оно не расклеится? — Не должно. Вы можете взять вилку и вот так пройтись по краю, — он придавливает края будущей булочки кончиками вилки. — Так, конечно, на вареники похоже, ну и неважно. — Будут с дизайном значит, — берет вилку. — Есть какая-то разница, каким способом склеивать? — Нет. Абсолютно никакой. Как удобно, так и делайте. Главное ведь не внешний вид, — он лепит очередную булочку и кладёт на стол. — Так, нам бы еще лист подготовить. — Вы часто пекли что-то? — До войны — да. Мука — это дешево. И довольно сытно. А Вам не страшно было есть чужую еду? — Страшно было есть попытки матери что-то приготовить, — усмехается. — Мука — это не дешево. Ну, в мое время. — Потому что у вас вымерло сельское хозяйство? — он протирает маслом железный лист и раскладывает на него булочки. — Да. Мне кажется, что еще пару столетий и люди реально научатся фотосинтезировать, — передает булочки. — Если земля вдруг не развалится раньше, что тоже очень вероятно. — Почему вероятно? — Природа сама пытается нас добить, — смеется. — Каждые примерно лет пятьдесят случается какая-то глобальная катастрофа. Интересно, в мое время Ваша земля еще не под водой? — Под водой? Наводнение какое-то было? — Последнее, да. Лет за двадцать до моего рождения. Ждем, что будет следующим. — Значит, когда мы все вернемся, Вы не сможете найти мой дом…? — Я не знаю… В географии я не силен, и не могу точно сказать. Я знаю, что раньше было больше земель, но за последние столетия из-за постоянных сильных землетрясений и наводнений многое исчезает. Надеюсь, что Ваш дом все еще существует. — Ничего, я обязательно напишу Вам свой адрес и хоть какие-то подсказки, как можно найти мой дом. «Жетона смертника» у меня нет, но я напишу как можно больше своих данных. Если загробный мир существует, я Вас дождусь. — Даже если Ваш дом вдруг под водой, я туда доплыву. Обещаю, что обязательно найду и приду, где бы это место не находилось. — Хорошо, — Альбедо улыбнулся. — Вот, булочки готовы, — он смазывает булочки маслом и отправляет противень в печь. — На огненной печи я не то, что бы хорошо умею готовить подобное, так что придётся следить. — И сколько оно примерно будет выпекаться? — он склоняется к печи. — Думаю, порядка сорока минут. Ну, теоретически. Нужно присматривать, потому что я не очень умею в такой печи выпекать. Пока что займемся уборкой. У вас мука на носу. — Ой, — Скарамучча опускает взгляд на кончик своего носа и хмурится. Не задумываясь, он подносит руку и трет пальцем, задевая щеку тыльной стороной ладони, где осталась мука и комочки теста. — Все? — Почти, — усмехнулся. — Теперь у Вас всё лицо в муке. Помыв руки, он берет со стола мягкое полотенце и осторожно вытирает чужую щеку, смотря при этом юноше в глаза. Скарамучча замер, будто бы не дыша. Взгляд темно-синих глаз прикован к голубым. Прикосновения медика легкие и аккуратные. Теплые пальцы едва касаются покрасневших щек, а прохладная мокрая ткань добавляет контраста. — Получается, меня можно тоже отправить выпекаться, — от тихого выхода светлые пряди легко качнулись. — М? Почему? А начинка? — А без нее нельзя? Тц, даже здесь неполноценный. — Эй-эй, не надо так говорить, — он осторожно вытирает чужую щеку. — Самый полноценный. — Шучу же, — смущенно бубнит, продолжая следить за действиями Альбедо. — Теперь булочки из меня не будет? Всю муку стерли? — Всю. Хотя Вы и сам, как булочка. А у меня муки нет на лице? — Ничего подобного. У Вас тут немного, — он тянет руку ко лбу, но останавливается. — Ой, у меня руки в муке, — забрав полотенце из рук Альбедо, Скарамучча аккуратно протирает лоб медика. — А то как себе размажу и будет еще одна булочка. — Понял, — усмехнулся. — Помой руки. Альбедо усаживается за стол. Ждать, пока булочки приготовятся, он намерен здесь, чтобы не бегать туда-сюда, да и судя по тишине в доме, кухней пока никто не намерен пользоваться. Ветер за окном подвывает, ударяясь в старые деревянные ставни. Снег хлопьями мчится в стороны, закручиваясь в причудливом быстром танце. Весь дом окутан белой пеленой будто туманом, блекло освещаемый луной. Протерев мокрые руки полотенцем, Скарамучча подходит к окну, прихватив кофту, которую снял, чтобы не запачкать во время готовки. Он накидывает толстовку на плечи и усаживается на подоконник, поджав к себе колени. Синие глаза с интересом наблюдают за кружащим снежным вихрем по ту сторону стекла. — Вы замечали, что здесь всегда полная луна? — Не обращал внимания, — Альбедо усаживается рядом. — И вправду полная. — Ее часто плохо видно из-за облаков, но она все равно светит. Здесь настолько темно, что я до сих пор не могу к этому привыкнуть, — он поворачивает голову на медика. — Вам не холодно? От окна дует. — Нет, нормально, от печи жар идёт. А Вам? — Так вроде нормально, но все равно прохладно. Стоит, наверное, нормально надеть ее, — Скарамучча кутается в толстовку, застегнув замок. — Может, сядете поближе к печи? — Не хочу. Здесь вид поприятнее, хоть каждый день он и не особо меняется, — юноша пододвигается ближе к Альбедо, уложив голову тому на плечо. — Вы теплый. — Потому что живой? — усмехнулся. — Мне кажется, или в последние дни Вы стали более тактильным и ласковым? — Не только поэтому. Холодные у Вас только руки и взгляд, а так теплое, — потирается щекой. — Просто Вас приятно обнимать, — бубнит. — Вас это раздражает…? — Нет, ни в коем случае. Просто подумал, что что-то случилось, вот Вы и ищите во мне что-то. Защиту, поддержку. — Нет, ничего не случилось. С Вами интересно и спокойно. Почему-то сейчас задумался о том, если бы Вы тогда не предложили занять одну комнату, то я бы предпочел оставаться один и… ведьма бы либо меня уже убила, либо меня бы съели остальные, аха. — Думаете, ни с кем из дома больше не сдружились бы? — Сильно сомневаюсь в этом. — Почему? — Скорее всего меня бы прибили еще в первый день. Ну, почти как Вы, аха. Не умею я в общение и вот это все. — Да, социальные навыки у вас не очень, конечно. — Не особо то они в мое время и нужны. — Вы не общаетесь с другими людьми? — Только по работе иногда приходится, а так нет, потому что не вижу в этом смысла. — Не видите смысла в общении? — Да. Вас это удивляет? — Да. Наедине с собой всегда? Можно ведь с ума сойти. — Может, я уже? — усмехнувшись, он поднимает взгляд на медика. — Вы кажетесь мне одним из немногих нормальных тут, — Альбедо спрыгивает с подоконника. — Судя по запаху булочки уже готовы. — О, — спускается следом, подходя впритык, — выглядит аппетитно, — он выглядывает из-за плеча Альбедо. — Немного остынут, и можем попробовать, — кивает, выкладывая булочки с листа на стол. — Довольно много их получилось. — Весь дом накормим, получается, — юноша усаживается за стол, подперев щеки ладонями. — Из-за жидкой начинки я обожгусь, если попробую сейчас, — он сверлит выпечку взглядом. — Да. Нужно чтобы немного остыли. Проголодались, юноша? — Альбедо набирает воду в чайник. — Нет, я не голоден, но мне интересно, что получилось. У всех продуктов здесь немного другой вкус. Не знаю, как объяснить. — Здесь все продукты натуральные. Может, поэтому? — Непривычно. Если попытаться сравнить здешнее с тем, что у меня, то у всей еды здесь вкус более простой? Как будто нет этого привкуса таблеток? А, ну, просто без химии получается. В общем, Вы правы, да. — Чай? Кофе? — Кофе, — оборачивается. — А Вы что будете? — Тоже кофе. А Вам не вредно? — Из-за сердца? Не желательно, но ничего страшного не будет. Вам как-то помочь? — Помогите. Расскажите мне что-нибудь из своей жизни, пока я занимаюсь готовкой. — Что-нибудь… — он переводит взгляд в окно. — Как-то раз мой друг позвал меня праздновать свой день рождения в парк. Особенность этого парка в том, что там можно посмотреть на все виды животных, которые есть и существовали когда-то. Это огромная территория-проекция. То есть в раз сто больше, чем те снежные горы, которые я Вам показывал. Юноша поджимает ноги к себе. Синие глаза вновь следят за действиями Альбедо. Он укладывает голову на колени и продолжает своей рассказ: — На самом деле туда практически невозможно попасть и билеты очень дорогие, но родители того друга работали там. Милые женщины, — он слабо улыбнулся воспоминаниям. — В те редкие случаи, когда бывал у них в гостях, чувствовал себя больше дома, чем в собственном. Эта история кажется ему слишком далекой. Детским блеклым воспоминанием, будто этого никогда не было или происходило и вовсе с ним. Но слабое покалывание в груди напоминает о когда-то близком друге и о том беззаботном времени, что они провели. Скарамучча мотает головой, гоня лишние мысли и чувства прочь. — В общем, конечно, они легко достали нам билеты. В одном из павильонов были динозавры. Они спокойно гуляли себе по полянке рядом с озером, а я подошел посмотреть поближе и провалился под воду, аха. Кто же знал, что из всего искусственного вокруг озеро окажется настоящим. — Вы умеете плавать? — Тогда не умел, так что меня вылавливали. — Хорошо, что всё обошлось. Вашего друга усыновили? — Да. У него были проблемы со здоровьем, так что биологические родители от него отказались. Зачем спрашивается было вообще рожать, если прекрасно знали, что ребенок родится больным, а потом еще и забивать на него, тц. Ну, зато повезло ему с приемной семьей. — Две мамы? — Да, они хорошие. Много заботились о нем и давали все, что могли. Даже ко мне очень хорошо относились. Будто усыновили двоих, а не одного, — он слабо улыбнулся. — Представляете лицо матери, когда я пришел и сказал, что хочу другую семью и хочу, чтобы она отдала меня к ним, аха. — Там две мамы, — Альбедо ставит на стол чашки кофе и тарелку с пирожками. — Это… странно, нет? — Нет, это обычное дело. У кого-то только один родитель, у кого-то оба разного или одного пола. Какая разница какого человек пола, если с ним хорошо? — надкусывает булочку. — Мм, вкусно. — Как будто бы тяжело просто принять, что это не заболевание… Хотя представить двух женщин, которые вместе растят ребенка, мне проще, чем двух мужчин. — Интересно, а когда люди все-таки додумались до того, что это нормально. Спросить у Тигнари что ли, — Скарамучча поднимает задумчивый взгляд вверх. — Да, ну, нет. Точно намного раньше его времени. У меня тоже в голове не укладывается, какой гений решил, что это болезнь, а с ним все согласились, тц. — Просто, это ведь не норма, да? Испытывать симпатию к кому-то, кто того же пола. Ненормально. — Почему Вы так считаете? Есть еще какие-то причины кроме того, что в Ваше время это болезнь? Мне просто интересно. Знаете ли, когда-то люди считали, что это солнце крутится вокруг нас, а не наоборот, и тоже верили в это. — Справедливо, — он постукивает пальцем по чашке с кофе. — Разве может мужчина любить мужчину? Испытывать симпатию? Спать с мужчиной? Это… это же как-то неправильно? — Вы так считаете потому что не задумывались об этом. Когда какая-то информация представлена с припиской «официально подтверждено», то никому обычно не приходит мысль убедиться, и большинство верит просто громким словам. А как доказывается то, что однополая любовь — болезнь? — Я не специалист в этой области, так что не знаю. Хотя, сейчас, когда думаю об этом, невольно провожу аналогию с простудой. Простуда — это болезнь. Если специально пренебрегать здоровьем, можно простудиться. Если симулировать кашель, то можно расцарапать горло, если искусственно вызывать повышение температуры, то она повысится. Это заболевание, бесспорно. А если мужчина поцелует мужчину? Моё самочувствие не ухудшилось после того поцелуя. — Получается, что не очень то и похоже на болезнь, — он неловко отводит взгляд. — Если это не приводит к неприятным последствиям человека, который любит, и для того, кого он любит, значит в этом нет ведь чего-то страшного? — Как будто бы нет? — Вроде несложное умозаключение, а простой логичный ход мыслей? — У меня будто что-то ломается в голове. — Слышу хруст Ваших шестеренок в голове, — смеется. — Вы хоть попробуйте, — протягивает медику булочку. Не задумываясь, он откусывает кусочек. Ест, прямо с рук юноши. — А вышло неплохо, — поднимает голову. — Вашими стараниями, — Скарамучча улыбается. — А мы сможем приготовить еще какую-то другую выпечку? — Сможем. И вашими стараниями тоже. Давайте приготовим, хм… Тесто можно не только выпекать. Пельмени вы когда-то ели? — Возможно, когда-то давно, потому покупать мясо постоянно слишком дорого, да и я не то чтобы много ем, — надкусив кусочек, он бегло опускает взгляд на чужую тарелку, где лежит нетронутая булочка. — Ой… — Тогда предлагаю приготовить пельмени. Правда, сначала нужно будет заохотить дичь. — Это опять ее разделывать…? — Вам не понравилось? — Вы сейчас про сам процесс…? — Ага. Вам неинтересно? — Это мерзко, — вжимается в спинку стула. — Как можно с таким спокойным лицом в этом копаться… Жуть… — А потом вкусно было? — Да, но у меня теперь травма. — Травма? Юноша, люди — это хищники. А в дикой природе выживает сильнейший. Нужно это понимать. — У меня нет естественных лесов, и моя выживаемость не зависела от этого. Я могу что-нибудь другое поесть. Травку пожевать, к примеру. — Из травки Вы не получаете всё, что нужно для нормальной работы организма. Иммунитет будет ослаблен. — Это решается приемом витаминов. Какое-то время мне приходилось питаться одними таблетками, так что не страшно. — Но здесь, увы, таких «удобств» нет. Умение потрошить тушки может пригодиться в жизни. — Понятия не имею, куда такое может мне пригодится, — ежится. — Или Вы хотите сказать, что мне здесь придется этим заниматься? Ну уж нет, спасибо. Нам тут всем отведен определенный срок, и думаю, за это время ничего критичного со мной не случится, если не буду есть мясо. Можно лучше что-то сладкое? — бубнит. — Бесполезных навыков не бывает, юноша. И даже в вашем мире это может пригодиться. Навык разделки туши — это же не просто про разделку туши. Это про внимательность, осторожность, аккуратность, умение логически мыслить, развитие мелкой моторики рук, умение обращаться с ножом, понимание как устроен организм животного и так далее. — Все эти навыки можно ведь развивать и другими способами. Я могу попытаться помочь Вам, но я не уверен, что меня не вывернет, если я буду делать это сам. — Что ж я, насильник что ли, чтобы издеваться над вами, — усмехнулся. — Справлюсь сам. — Мне того раза очень хватило, аха. Но я ведь в любом случае останусь с Вами в комнате. — Это — да. Но можете посидеть рядом, закрыв глаза. — Звуков и запаха это не исключает, но да ладно. Может, во второй раз это будет попроще. — Может. Но есть одни сладости не выйдет. Так мы долго не протянем, так что без убийства животных никуда. — Это грустно, — вздыхает. — А у Вас были домашние животные? — Были. И сейчас тоже есть. Домашний кот. — Это Вы про меня сейчас? — щурится. — Да. — Но я же лучше домашнего кота. Мебель не царапаю, спать не мешаю и поговорить со мной можно. — Намного лучше, да, — Альбедо отпивает из чашки свой уже остывший кофе и шумно выдыхает. — Хотя я и с другими котами разговаривал. — Знаете кошачий, получается? И что говорят мои братья меньшие? — Братья меньшие? Да Вы и сам не очень-то «большой». — Тц, Вы вообще-то тоже, — ворчит. — А шансы вырасти у меня еще есть. — У Вас забавное выражение лица, когда Вы ворчите. Мне нравится. — Я смешно выгляжу по Вашему? — фыркает. — Не нужно передёргивать, юноша. — Чего?! — синие глаза округляются, а лицо вспыхивает краской. — М? Не нужно передёргивать мои слова. Я ведь не сказал, что Вы выглядите смешно, я сказал «забавно». Воспринимайте это, как комплимент, — он отклонился на спинку стула. «А, блять, он про слова… — юноша опускает голову, прикрывая смущение челкой. — С чего я вообще решил…» — Ладно… А у Вас лицо красивое. Ну, Вы в целом красивый. — Я не совсем понял, что Вас только что смутило, — Альбедо приподнимает брови. — Я сказал что-то не то? В вашем времени мои слова имеют иной смысл? — Не совсем, кхм, — прячет лицо в ладони. — Иногда слово «передергивать» имеет другое значение. — Какое? — … — Скарамучча шумно выдыхает. — Мастурбировать. — … — Альбедо медленно приподнимает одну бровь, сверля юношу холодным взглядом. «Он серьезно подумал, что я сказал ему «не нужно мастурбировать»? Еще и смутился этого? Вот серьезно?» — Вы меня сейчас взглядом прожжете. «Почему он смотрит такой типа «я знаю, что ты дрочил на меня, осуждаю»… Блять, — прикусывает губу. — Ну, не знает же? Нет? Я надеюсь. Наверное…» — Прошу прощения, — усмехнулся. — Я закончил, а Вы? — Тогда убираемся и возвращаемся в комнату? — Скарамучча опускает взгляд на пустую посуду. — Да. И вновь сверлить взглядом потолок, — усмехнулся. — Вы спать не хотите? — собирает чашки. — Нет, а Вы? — Тоже. Есть что-нибудь чем бы Вы хотели заняться? — Нет. Но если у Вас есть силы учиться, с удовольствием составлю Вам компанию. — Есть! Алфавит Вашего родного языка не особо то отличается от латыни, так что буквы я вроде все прописал. Время учить слова? — Да, попробуем. Я не учитель, так что не знаю, с каких слов лучше начинать обучение, поэтому будем учить всё подряд. — Я только за, — усмехается, оставляя посуду сушиться на полотенце. — На все слова не претендую, но хотелось бы запомнить как можно больше.