Часть 15
27 августа 2025 г., 16:32
Алая звезда медленно опускается за горизонт, бросая длинные тени на поляну, где два воина — самурай и фехтовальщик — сражаются на искусственных мечах, сделанных из крепких палок. Их бой не просто тренировка — это столкновение двух философий, двух стилей, которые они оттачивали годами. В каждом их движении чувствуется уважение к противнику и к искусству боя, но ни один не собирается уступать.
Самурай двигается с невозмутимой уверенностью. Его стойка устойчива, как скала, руки крепко держат деревянный меч, который легко и точно отклоняет удары противника. Лицо его остаётся бесстрастным, но глаза следят за каждым движением фехтовальщика, считывая его ритм. Он не делает лишних движений — каждый шаг экономичен, каждое действие обдумано. Самурай ждёт момента для идеального удара, двигаясь как вода, спокойная и неизбежная.
Фехтовальщик напротив — всё в движении, как ветер. Его стиль лёгкий и подвижный, он постоянно перемещается по кругу, совершая быстрые выпады и ускользая от атак самурая. Палки в их руках будто становятся продолжением тел — они мелькают в воздухе, создавая быстрые удары, которые один за другим находят цель. В отличие от Кадзухи, Лини полагается на скорость и непредсказуемость, постоянно меняя тактику, чтобы сбить соперника с толку.
Звук деревянных мечей, сталкивающихся друг с другом, глухо отзывается в вечернем воздухе. Один удар следует за другим, и ни один из них не может пробить защиту противника. Каждый раз, когда кажется, что Лини вот-вот достанет самурая, тот с неожиданной лёгкостью парирует удар, слегка отклоняясь и удерживая контроль над боем. Но фехтовальщик не останавливается — он двигается быстрее, его выпады становятся всё агрессивнее, словно пытаясь прорвать броню Кадзухи.
Ветер усиливается, снежные хлопья начинают кружиться вокруг бойцов, но они продолжают сражаться, не замечая ничего вокруг. В их глазах — полная концентрация на друг друге, на каждом движении, каждом вздохе.
Лини делает резкий выпад, направляя палку к боку самурая, но тот плавно уходит в сторону, ловко скользя на безопасное расстояние. В ответ самурай быстро, но сдержанно контратакует, палка описывает круг в воздухе, нацеливаясь на плечо противника. Лини едва успевает блокировать удар, и их палки снова сталкиваются, издав глухой звук, который отзывается в тишине двора.
Они останавливаются на мгновение, оба тяжело дышат, но ни один не выказывает усталости, выражая лишь молчаливое уважение друг к другу.
Мгновение, и в воздухе вновь раздается стук. Фремине стоит неподалеку, наблюдая с замиранием сердца. Движения воинов быстрые, почти неуловимые взглядом. Они кружат по полю, словно в такт вальсирующим снежинкам, задавая ритм самой природе. Их шаги тихие и грациозные, то резкие и жесткие, то плавные и осторожные. Самурай и фехтовальщик будто сошлись в причудливом танце, и Фремине ощущает себя так, словно он зритель большого театра.
Самурай стоит неподвижно, алые глаза медленно обводят легкую поступь противника. Выпад. Он уклоняется, едва разворачивая корпус, и отбивает атаку. Лини вновь меняет тактику и наносит еще один удар. Громкий стук столкновения разносится по округе. «Клинки» скрещены, взгляды направлены точно друг на друга. В воздухе эхом отдает гулкий звук прорезавший тишину, их сбитое дыхание звучит в унисон, сопровождая очередной отбитый удар.
— Господин Лини, Ваши навыки весьма впечатляют, — Кадзуха остается на месте, замерев, и вглядывается в лиловые глаза.
— Ваши тоже, Кадзуха, — Лини шумно выдыхает.
— Не настигло ли Вас утомление? Ваше поведение на поле боя весьма энергозатратно.
— Есть немного. А Вас?
— Не без этого, — самурай кивает. — В таком случае предлагаю завершить нашу тренировку, — он опускает «оружие», отшагивая назад, и легко кланяется.
— Согласен, — Лини повторяет за самураем. — Это было достойно, «коллега».
— Благодарю Вас. Ваша техника боя необычная. Настоящее искусство сражения.
— Ваша тоже. Фреми, а ты что скажешь?
— Это было здорово! — юноша подходит ближе. — Не думал даже, что бой со стороны может выглядеть так красиво.
— Хотел бы глянуть, конечно, — Лини вытирает пот со лба. — Однако, если бы мы продолжили бой, я бы Вам проиграл.
— Не уверен в этом. Ваши внезапные удары сильно сбивают с толку, когда, казалось бы на первый взгляд, атака должна нанестись иначе. Поведение Вашего тела не соответствует последующим движениям, и это… порядком впечатляет.
— Но Ваша выносливость явно выше, — вздыхает.
— Вы просто тратите много сил на резкие выпады. В целом, Ваша тактика направлена на быстрый бой. Четкие и точные атаки направленные на поражение противника, — кивает. — Интересное.
— А Ваша? Бой на истощение врага?
— Зависит от поведения моего противника, — он поднимает задумчивый взгляд к небу. — Если это бой один на один, то «на истощение» — весьма выгодная позиция, которая, видимо, все-таки неплохо сработала с Вами, — улыбнулся.
— Верно. Я и правда уже выдохся. Сколько мы вообще сражались…
— Мне кажется около часа, — тихо отвечает Фремине.
— Час? Вы отлично держитесь для такого, господин Лини. И приношу свои извинения. Думаю, я Вас порядком уморил.
— Да. Сейчас чувствую себя так, будто на меня вселенская усталость накатила. Ванну бы.
— Еще раз извиняюсь, — Кадзуха неловко усмехается. — Но признаюсь честно, с Вашего позволения я бы хотел предложить повторить. Господин Фремине, Вы не замерзли?
— Пока смотрел на вас, об этом не думал, но сейчас чувствую, что холодно. Брат, мы могли бы принять ванну вместе? — шепчет.
— Да, так только безопаснее будет. Хотя, не хотелось бы и Кадзуху без присмотра оставлять. Всё же, сейчас ход ведьмы.
— В западном крыле есть большая ванная комната, — так же тихо добавляет юноша.
— А ты как себя будешь чувствовать, Фреми? — Лини положил ладони ему на щеки. — Если пригласим с собой Кадзуху.
— Ваш комфорт превыше, — тот мягко улыбается. — Принять ванну не откажусь, однако поступайте как будет удобнее.
— Я не против, — говорит еще тише.
— Отлично. Значит, примем ванну втроем. Фреми, проведешь? Я не уверен, что знаю, где она.
— Проведу, — кивает.
Ухватив брата под руку, Фремине забирает у него палку и позволяет Лини немного опираться на него, ведь тот сильно выдохся после такой тренировки. Самурай же поднимает катану и цепляет саю за пояс, придерживая деревянное «оружие».
Поляна, которая послужила им полем боя, находится во дворе особняка. Они быстро проходят в дом и добираются до своей комнаты. Оставив вещи и взяв сменную одежду, все трое отправляются на первый этаж в западное крыло.
По длинным коридорам ползут тени от подрагивающего пламени свеч. Они словно следят за каждым движением, каждым шорохом и тревожным вдохом. Дом погружен в напряженное молчание. Каждый из его жителей будто затаился. Никто не решается ходить по одному во время хода ведьмы, стараясь держаться парами или группами. Все надеются, что этот ход не станет для них последним.
Комната встречает их легким запахом сырости. Огромная ванная, больше напоминающая маленький бассейн, расположена в центре и уходит ниже уровня пола. Небольшой шкафчик наполнен различными баночками моющих средств, как и в комнатах поменьше на втором этаже.
— Как-то так, — оглядывается Фремине.
— Это помещение действительно намного больше, — Кадзуха оставляет подсвечник на тумбе. — Напоминает мне комнаты какие бывают на горячих источниках.
— Горячие источники? Что это? — Лини включает воду и пробует ладонью.
— Горячие воды, которые остаются таковыми вне зависимости от сезона. Они также имеют целебные свойства: укрепляют здоровье, помогают расслабить мышцы и тело.
— Никогда о таком не слышал. Это особенности вашей местной природы?
— Хм? Полагаю, что так. За пределами своей страны я бываю только в случаях войны, так что понятия не имею, как обустроена природа в других местностях.
— Понятно… у нас такого нет. По крайней мере, я про такое не слышал, — Лини стягивает свитер.
— Интересно было бы там оказаться, — Фремине оставляет рубашку. — Брат, тебе помочь?
— С чем?
— С одеждой и ванну принять… — тихо отвечает тот.
— Замерзнешь, — Лини легко коснулся указательным пальцем кончика его носа. — Раздевайся скорее и забирайся в тёплую воду. Я следом за тобой.
— Хорошо, — он смотрит в лиловые глаза, глупо моргая.
— Господин Фремине, прошу не смущайтесь моего присутствия, — Кадзуха снимает верхние одежды, аккуратно складывая ткань. — К тому же двух свечей не достаточно, чтобы осветить такое большое помещение, а в темноте я видеть не умею, — усмехается.
— Ты засмущался? — Лини переступает через сброшенную на пол одежду.
— Немного, — бубнит и, оставив вещи, быстро забирается в ванную.
— Ты всегда милый, а когда смущаешься, то ещё милее, — Лини подбирает с пола его одежду и складывает на полку, после чего и сам забирается в ванную за спину брата.
— Вы оба очень милые. Особенно когда проявляете заботу друг о друге, — алые глаза задерживают внимание на перебинтованной руке.
«Я не имею права снимать бинты при ком-то, но… здесь довольно темно, и, вероятно, лезть с ними в воду будет весьма бестактно, — Кадзуха тихо выдыхает. — К тому же, стоит их сменить».
— Кажется, он о чем-то задумался, — Фремине шепчет на ухо.
— Да, вижу, — Лини берёт мягкую мочалку и проводит по плечу Фремине. — Господин самурай, Вы тоже смущаетесь?
— Прошу прощения? — оборачивается. — Нет, вовсе нет, — неловко усмехнувшись, он оставляет кимоно и опускается в ванну, поджав колени к груди. — Приятно окунуться в воду после такой тренировки, — прикрывает глаза.
— Вы даже купаетесь в бинтах или это из-за нас? — тихо спрашивает юноша.
— Мне не позволительно выставлять это напоказ.
— Но Вы же сами говорили, что здесь плохо видно.
— Мы можем отвернуться, — Лини пожимает плечами. — Вряд ли гигиенично так делать, конечно, — он отвернул голову вбок. — Фреми, давай я тебе голову помою?
— Да, Вы правы, — тихо вздохнув, самурай принимается распускать бинты. — Некоторые ситуации все же заслуживают исключений. Приношу свои извинения.
— Давай, — Фремине смотрит на брата. — Потом и я тебе. А за что извинения…? — бросает беглый взгляд на Кадзуху.
— Потому что вид весьма отвратительный, — он оставляет бинты на бортике. — Вы не обязаны отворачиваться, тут дело в самом ослушании.
— Не хочется лишний раз Вас смущать, — вспенив шампунь на волосах брата, Лини принялся тщательно промывать светлые пряди. — Фреми, как ты себя чувствуешь? Замёрз там, наверное.
— Немного, но сейчас я уже согрелся. А ты как? Устал, наверное?
— Устал. В горячей воде особенно хорошо это чувствую, — он мягко массажирует кожу головы Фремине, тщательно промывая его волосы. — Если не задумываться о том, что мы в таком положении из-за хода ведьмы, это даже может показаться уютным.
— Признаться честно, за это время я уже привык и проникся вашей компании, — Кадзуха промывает пепельные волосы. — И я рад этой необычной возможности быть знакомым с вами, — улыбнулся.
— Меня все это пугает, но пока со мной брат, мне спокойно. И Вы… меня не пугаете. А с некоторыми и случайно пересекаться в доме страшно… — Фремине поворачивает голову к брату. — Давай я помогу, — юноша перебирается за спину Лини, укладывая его к себе на грудь. — Отдохни, — разминает плечи.
— Ну, всё, сейчас тут и усну в твоих руках, — Лини смеётся. — Всё будет хорошо, Фреми. Я всегда буду на твоей стороне, и буду тебя защищать.
— Я тоже всегда за тебя, брат, — осторожно целует в макушку. — Если уснешь, то мы тебя донесем до комнаты. Донесем же? — поднимает взгляд на Кадзуху.
— Разумеется, — мягко улыбается. — Я помогу.
— Не время спать, — Лини зевает. — Просто после такой тренировки глаза сами просят их закрыть.
— Ну почему, — он осторожно расплетает косу. — Уже вечер. Сейчас искупаемся и спать.
— Господа, вы не голодны?
— Кстати, да, поесть бы чего-то.
— В доме пахло чем-то сладким, когда мы заходили.
— Интересно кто и что приготовил, — юноша вспенивает шампунь, мягко промывая светлые волосы Лини.
— Надеюсь, не ведьма, — Лини немного нервно смеётся.
— Ну, ведьме ведь надо вырвать сердце?
— На трупе, наверное, легче это делать? Ну, или на спящем.
— Вы правы, но сколько раз здесь готовили еду, она еще ни разу не была отравлена, — самурай пожимает плечом.
— Я же пошутил. Серьезные вы, конечно, — он полностью расслабился в руках Фремине, позволяя себе лежать головой у него на груди. — Завтра, наверное, с кровати не встану.
— Потому что ты серьезно об этом сказал, — он тихо ворчит.
— Излишняя бдительность не помешает, — Кадзуха усмехается.
— Потому что ты очень милый, Фреми. И твое ворчание — рай для моих ушей. Давно я его не слышал.
— Так ты специально, — юноша выглядывает из-за плеча, глядя брату в глаза, сощурившись.
— Ой. Меня раскрыли.
— Тебе можно, — он мягко обнимает Лини.
— Господин самурай, Вам спинку потереть? — Лини поднимает голову.
— Неловко немного, но не отказался бы, — улыбнулся.
— Значит, так и сделаем, — Лини перебирается за спину Кадзухи. — Раз так, тогда я займусь Вашей спиной, а Фреми — волосами. Поможешь, брат? Будет эдакая благодарность Вам за тренировку.
— Хорошо! — Фремине усаживается рядом, принимаясь перебирать белые пряди.
— В таком случае мне бы тоже стоило чем-нибудь ответить вам, — он неловко улыбнулся.
— С Вас горячий чай, идёт? — Лини откидывает пепельные волосы со спины.
— Будет сделано, — аккуратно кивает. — Здесь много трав, которые редко встречаются у меня на родине. У вас есть какие-нибудь предпочтения?
— Абсолютно никаких.
Тусклый свет свечи мягко освещает ванную. Лини медленно наклонился, поглаживая спину самурая, где шрамы, как мрачные истории, сплетаются в сложный узор. Вода струится по коже, смывая заботы, а мягкое мыло создаёт нежную пену, скользящую по «изъянам».
— Кажется, Вы через многое прошли, — шепотом говорит Лини, изучая взглядом шрамы.
Сквозь эту интимную заботу прослеживается весьма трогательная бережность. Каждое движение донельзя осторожное, почти невесомое. Пальцы скользят по шрамам, словно исследуя не только физические следы, но и внутренние раны.
Кадзуха мелко вздрагивает. Прикосновения хоть и не были неожиданностью, но тело вопреки разуму реагирует на касания. Он глубоко и ровно вдыхает и медленно плавно выдыхает, успокаиваясь. Такая бережная и осторожная забота ему чужда, но сейчас он позволяет себе эти уязвимые моменты слабости, от которых почему-то на душе становится чуть спокойнее.
— Вся моя жизнь — сражение. Я бывал во многих боях, защищая родину, своего господина и честь моего клана, — его голос тихий, будто бархат замешавшийся в клубах пара горячей воды.
Алые глаза прикрыты, но в них пламенем скачет огонек свечи, наливая красный мягким теплым светом. Самурай склоняет голову вбок, подставляясь под нежные руки. Юноша осторожно промывает пепельные волосы. Пальцы осторожно скользят сквозь пряди. Его касания робкие и немного неуверенные, но в них чувствуется искренние переживание и забота.
Взгляд голубых глаз мельком цепляется за шрамы на спине, затем перебегает на руку, вновь возвращая внимание к волосам. Фремине чуть хмурит брови и поджимает губы плотнее.
— Шрамы — это больно, — Лини говорит так же тихо, не нарушая хрупкость окутавшего их момента.
— Почему? — Кадзуха слабо усмехнулся. — Они ведь давно зажили.
— Потому что когда-то они были очень большой раной. Такой, наверное, и остались на душе, — юноша бережно смывает пену.
— Эти шрамы — память, о каждой битве, из которой мне повезло вернуться живым. Но Ваши слова полны смысла. Я помню историю каждого из них.
— Понятно, — Лини омывает его плечи. — Вам нравилась Ваша жизнь? Постоянные сражения и вот это вот всё?
— Нравилось ли? — он поднимает взгляд к потолку, будто там написан ответ на вопрос. — Я не задумывался об этом до Ваших слов.
— Может, есть что-то, чем Вам хотелось бы заниматься? — аккуратно спрашивает Фремине.
— Сложно сказать. Мой клан не первое столетие несет эту честь. Служение почетному роду господина, искусство сражения, ковка оружия — все это жизнь моей семьи и, разумеется, меня, но… думаю, мне было бы интересно побывать за пределами своей страны не с войной.
— Я был бы рад погулять с вами по улицам моего родного города, — Лини смывает пену со спины Кадзухи. — Готово.
— У меня тоже, — Фремине аккуратно укладывает волосы на плечо.
— Премного благодарен, — улыбается самурай. — А как выглядит ваш город?
— Там много каменных зданий: дома, замки, башня с часами, — задумчиво говорит юноша. — Часто идёт дождь. И туман постоянно.
— Ого, — Кадзуха переводит удивленный взгляд. — Звучит очень красиво и интересно.
— А у Вас как? — Фремине заглядывает в алые глаза.
— Дома в основном из дерева. Не такие, как этот. У них причудливые широкие крыши с загнутыми концами вверх. Возвышающиеся горы и бурные реки близ города.
— Звучит тихо и спокойно. Даже странно, что в таком месте идет война.
— Мой родной город далеко от столицы и находится в черте гор. Бой туда не доходит, если начинается война. В основном сражения происходят на границе, — переступив бортик ванной, он быстро накидывает полотенце и передает два братьям.
— В горах, наверное, красиво, — Фремине благодарно кивает и кутается в полотенце.
— Хотелось бы однажды побывать в горах, конечно, — Лини бегло вытирается. — Наверное, вид с гор на бескрайнюю природу невероятен.
— В вашей стране нет гор? — надевав кимоно, Кадзуха принимается завязывать пояс.
— Кажется, есть, — Фремине надевает свитер.
— Есть, но не очень высокие, и мы в них не были. Кстати, Кадзуха, почему бы тебе не надеть простую домашнюю одежду?
— Хм? А что с моей не так? — оглядывает себя.
— Вам удобно в этом? Здесь есть много другой одежды.
— А… — он неловко усмехается. — Дело в том, что я не совсем понимаю, как правильно такое носить. Мне она кажется наоборот неудобной.
— Попробуйте, — Лини протягивает ему свой свитер, пока сам уже надел футболку. — Это на самом деле удобно, тепло и комфортно.
— Вы не замерзните? — принимает одежду и крутит ее в руках. — А как… — хмурится.
— Вот сюда голову, а сюда руки, — указывает Фремине, подойдя ближе. — С этой стороны вырез больше, так что это передняя.
— Похоже на верхнюю часть брони только мягкое, — Кадзуха снимает кимоно и надевает свитер. — Так?
— Да. Отлично. Тепло тебе? — Лини расправляет складки на свитере.
— И вправду тепло, — улыбнулся. — Но Вы в одном этом замерзните, — он осторожно надевает кимоно на Лини. Обойдя юношу, Кадзуха аккуратно подвязывает пояс.
— Никогда такое не носил, — тот осматривает себя и улыбается. — Будто бы домашний халат.
— Наверное, оно не настолько теплое, как эта одежда, но лучше, чем одна вещь.
— Брат, а тебе идет, — усмехнулся. — А как оно называется?
— Это? Кимоно.
— Такое носят только самураи? — Лини набросил полотенце на волосы Фремине и принялся осторожно вытирать их.
— Нет, это обычая одежда. У меня только несколько дополнительных элементов в виде брони. Вам удобно в этом?
— Да, отлично. Фреми, а тебе не холодно?
— Мне не холодно, — улыбнулся. — В горячей воде давно согрелся.
— Ох, и я, — Лини складывает полотенца. — То, что нужно, после хорошей тренировки. А теперь Кадзуха приготовит нам чай и будет совсем отлично.
— Помню еще пожелания перекусить, — он бегло промакивает волосы.
— Если там осталось то что-то, что пекли, будет сладкое с чаем, — улыбается Фремине.
— Верно, если нет, что-нибудь вам приготовлю, — убирает полотенце.
— А какая твоя любимая еда? — Лини взял брата за руку. — Что ты такого поел бы к чаю?
— Вообще, мне нравится жаренная рыба, но если мы говорим о сладостях, то моти. Однако, сомневаюсь, что здесь нашлись бы подходящие ингредиенты, — Кадзуха берет подсвечник и выходит из комнаты.
— Что такое моти? — Фремине крепче перехватывает руку Лини.
— Рисовое тесто с какой-нибудь сладкой начинкой. Ягод или фруктов.
— Получается, как будто бы пироги, но из особого теста? — держа Фремине за руку, Лини выходит с ним из ванной комнаты. — Кадзуха, как тебе в свитере? Уже немного привык? А, и кстати, можно мне называть тебя «Казу»?
— А? — он немного замедляется, переводя взгляд. — Можно, — улыбнулся. — Мои родители называли меня так, когда я был совсем маленьким. В этой одежде немного странно, но, вроде, удобно. А моти это маленькие круглые булочки.
— А почему потом перестали так называть?
— Потому что я вырос, — усмехнулся.
— «Казу» звучит мило, — Фремине выглядывает из-за плеча брата.
— Почти так же мило, как «Фреми», да?
— Да. Господин Лини, а у Вас была или есть какая-то форма домашнего имени?
— Нет. Лини и так звучит кратко, — усмехнулся.
— И тоже мило, — Кадзуха проходит в коридор, бросив взгляд на дощечку. — Ведьма еще не сделала свой ход.
— Предлагаю закрыться на кухне, — Лини закрывает дверь за братом. — Мнимое ощущение безопасности.
— Хорошая идея, — Кадзуха оглядывается. — Печь растоплена.
— Смотрите тут много булочек! — Фремине проходит к столу. — Выглядят аппетитно.
— Интересно, кто решил на ночь приготовить, — самурай ставит воду кипятиться.
— Выглядит аппетитно, — Лини щурится. — Надеюсь, это не как в детских сказках, аха.
— Думаешь, там может быть яд? — Фремине смотрит то на выпечку, то на брата.
— Мало ли? — тот с опаской осматривает блюдо с булочками. — Хотя, половина из них выглядит не особо аппетитно. То есть, аппетитно, но криво? Может, кто-то кого-то учил?
— Видно, что здесь не один кто-то готовил, — соглашается с братом.
— Господа, думаю, что в этот раз никто из нас не пострадает, — Кадзуха смотрит на волос на столе. — Короткий, светлый, — щурится. — Полагаю, это готовил Господин Альбедо.
— А эти кривые получается Скарамучча, — голубые глаза недоверчиво вглядываются. — Они ведь всегда вместе ходят.
— Да. Думаю, Альбедо для него кто-то вроде старшего товарища, — Лини усаживается за стол и тянет Фремине присесть рядом. — Значит, переживать и правда не о чем. Отчего-то я доверяю Альбедо и, будь Скарамучча ведьмой, уже давно его убрал бы, я полагаю. Слишком лидирующую позицию занял Альбедо.
— Считаете, что господин Альбедо и есть охотник? — взгляд алых глаз метнулся на Лини.
— Я такого не говорил. Я лишь сказал, что он занял позицию лидера, люди его слушают, люди за ним следуют. Кем бы ни был такой человек, оставлять его в живых для ведьмы весьма опасно.
— Не могу не согласиться, — Кадзуха промывает заварочный чайник кипятком.
— Может, если Скарамучча ведьма, то он наоборот сильнее втирается к нему в доверие? — Фремине поднимает взгляд. — К такому человеку сложно просто так подобраться.
— Я думаю, Скарамуччу охотник проверил еще первым, — усмехнулся Лини. — Слишком он подозрительно и вызывающе себя ведёт, так что тут без вариантов, его точно проверили, я полагаю. По крайней мере, будь я охотником, он был бы первым.
— Но в последнее время он притих. Кстати Скарамуччи и Альбедо не было тогда на собрании, когда появилась вторая проверенная кукла.
— Может, они увидели куклу раньше всех, вот и все? В таких собраниях лично мне видится мало смысла в отличии, разумеется, от тех, что после убийства, — он засыпает травы в чайник и оставляет его на столе.
— А вам, кстати, не показалось, что наш доктор плохо выглядит? Может, ему нехорошо было? А Скарамучча всегда с ним, как хвостик, вот и присматривал за ним? Плюс одно подтверждение того, что он не ведьма.
— Кажется, господин Скарамучча подхватил простуду. Вероятно, что и господин Альбедо заболел.
— Сейчас они вроде оба нормально выглядят? — Фремине пожимает плечом.
— Да, кажется. Ну, и, раз готовили тут столько всего, то им обоим явно лучше.
— Хочу попробовать, — юноша щурится, глядя на выпечку.
— Подождём чай? — Лини гладит брата по ноге. — Или без чая? Уродливый пирожок или красивый? Какой тебе подать?
— А чай еще долго будет завариваться?
— Можно пить и менее крепкий. Разлить?
— Да, пожалуйста, — улыбнулся. — Хочу красивый.
— Тогда из солидарности возьму себе уродливый, чтобы никакой булочке не было обидно, — усмехнулся.
Лини взял тарелку и положил на неё несколько аккуратных булочек и две «кривые». Поставив тарелку на стол, он усаживается рядом с братом.
— Ваше благородство отражается даже в таких мелочах, — Кадзуха ставит кружки на стол и разливает чай в каждую.
— М? Вы преувеличиваете, — усмехнулся. — Я взял булочки и на вас тоже. Присаживайтесь с нами.
— Благодарю, — усаживается за стол.
— Вкусно, — Фремине прожевывает кусочек. — О, они с начинкой.
— И что там? — Лини с интересом посмотрел на булочку в руках брата. — Хотя, судя по вот этой, из которой что-то рвется наружу, какие-то красные ягоды.
— Полагаю, это те зимние ягоды, которые собирал господин Тигнари.
— Куснешь? — Фремине протягивает булочку брату.
— Да.
Лини подвинулся к брату и едва ощутимо укусил его за щеку.
— М, лучшая булочка, — улыбается. — А теперь можно и уродца попробовать, — он выбирает самую кривую булочку с тарелки и кусает. — На вкус лучше, чем на вид.
— Ой, — Фремине прикладывает ладони к щеке, чувствуя, как прилила кровь.
— Вы слишком милые, — Кадзуха улыбается, глядя за происходящим.
— Такую булочку грешно было не укусить, — смеется Лини.
— Ну, брат, — прячет лицо за длинной челкой.
— Вкусная? — самурай легко кивает в сторону Фремине.
— Конечно. Я бы предложил Вам тоже попробовать, но тут без согласия владельца «булочки» нельзя.
— Вы меня съесть решили? — тихо ворчит. — У меня не одного тут щеки.
— Точно. Казу, ты можешь укусить меня, — Лини улыбается. — Не будем смущать моего милого братика ещё больше.
— Правда? Тогда не откажу себе в такой чести, — усмехается. — С Вашего позволения.
Кадзуха медленно наклоняется к Лини. Алые глаза изучают лицо напротив. Светлые ресницы слегка подрагивают. Тусклое пламя свечи пляшет в лиловых глазах, делая их подобным нежным лепесткам сакуры в цветение. От его тихо и спокойного выдоха еще влажные пряди юноши качнулись. Он мягко прикусывает щеку и аккуратно отстраняется, улыбнувшись.
— Вкусно.
«От улыбки у него на щеке появляется ямочка. Мило, — Кадзуха задерживает взгляд. — И чего я только себе позволяю…»
— Ой, щекотно, — Лини усмехнулся и потер щеку. — Как для воина вы довольно нежный.
— Это Вы так по моему укусу определили? — смеется.
— Ну, Вы в целом не создаете впечатления страшного сурового воина, — Фремине надкусывает булочку.
— И по укусу, да. Мягенький кусь. А я ожидал суровый, аха.
— Что Вы, — качает головой. — Не мог же я Вас лишить Ваших прекрасных щек.
— Но я в любом случае думал, что будет больнее. Вы специально не так сильно укусили?
— Хм? Да, — отпивает из кружки. — Я не об этом думал, но причинять Вам боль я бы, конечно, не стал.
— Как Вы находите тренировку? — Лини выпивает немного чая и ставит чашку на стол. — Сейчас, когда тренировка позади, а потом была приятная ванна, и теперь мы вкусно ужинаем, я уже способен анализировать, и хочу сказать, что я в восторге. Ваша техника боя такая… хм, интересная! Никогда прежде я не видел такого, и это даже восхищает. Ваша выносливость и то, как Вы двигаетесь, это не может оставить меня равнодушным.
— Могу с уверенностью сказать, что это взаимно. Вы очень хорошо обучены, и Ваше искусство фехтования на высоком уровне. Разумеется, наши тактики боя отличаются, но, — Кадзуха поднимает задумчивый взгляд, вспоминая, — думаю, что я мог бы подстроиться под Ваш ритм. Вы наносите много быстрых и резких ударов. Такое… полезно, если нужно прорваться вперед.
— А Вы! — глаза Лини загорелись. — Эта техника, эта ловкость, эта выносливость! Я просто в шоке от того, насколько уверенно Вы держитесь, и при этом точно наносите удары! Никаких эмоций, только холодный взгляд, холодный расчет, сдержанность и, что немаловажно, я чувствовал уважение к себе. Вы уважаете партнера. Это прям… восхищает.
— Братец оживился, — Фремине улыбнулся.
— А как иначе без уважения? — усмехнулся. — Каждый противник на поле боя, пускай даже на тренировочном, это учитель, к которому нужно относиться с уважением и почтением. В Ваших движениях больше всего впечатляет четкость поставленных ударов и неожиданные резкие выпады. Еще, как я отмечал ранее, мне очень понравилось Ваше умение направлять тело так, что последующая атака непредсказуема. Это очень интересно и, не побоюсь этого слова здесь, красиво. Я бы поучился у Вас этому навыку.
— А я бы потренировался с Вами выносливости. Знаешь, те уроки… как ты сказал, эм… «медитации»? Они будто бы научили меня чувствовать свое тело лучше. Это тоже помогает в бою?
— И успокаивает очень, — тихо соглашается Фремине.
— Конечно, — отпивает из кружки. — Медитации помогают освободить разум от лишних мыслей и тогда концентрация на собственном теле повышается. Я рад, что вы прониклись медитациями, — улыбнулся. — А выносливость тренируется простыми постоянными физическими нагрузками. Иногда приходилось вести бой около половины суток, — самурай устало выдыхает, вспоминая.
— Настолько долго? — голубые глаза округлились от удивления.
— Обычно в таких случаях как раз имеет значение «прорывной тактики». То есть добраться до военачальника. У нас были отряды, цель которых пробраться как можно вглубь, и там не столь важно сколько крови они пролили. Остальные же уводили на себя на долгий бой.
— Ого. Ваш господин, должно быть, был не просто человеком? Кем-то важным?
— Один из трех главенствующих кланов после императора, разумеется, — кивает.
— Ого, это кто-то вроде министров у короля, я так понимаю? Правитель эдакой палаты лордов?
— Не совсем Вас понимаю, но выражаясь простыми словами, это один из трех «вторых» людей в стране.
— Понятно, — он запивает булочку чаем. — Хоть выглядела она и уродски, на вкус весьма неплохо. Нужно будет поблагодарить поваров позже.
— Кадзуха, а Вы так и не попробовали.
— Ох, точно. Разговорился, — надкусывает. — Полностью соглашусь с Вами, Лини.
— Фреми, а ты что скажешь?
— У меня были только красивые и вкусные, — усмехается. — Может, тоже как-нибудь что-то приготовим?
— Да. Вот, тоже об этом думаю. И так же само, что-то, что может более-менее долго лежать, и чего хватит всем.
— И по продуктам бы попасть.
— А что вы бы хотели приготовить? — Кадзуха кусает еще один кусочек.
— Может, те булочки, о которых Вы упоминали?
— Если найдется рисовая мука, то можно.
— Хм… как минимум, поищем. А чем такие булочки наполняют?
— Подошло бы и то, что было здесь, — смотрит на надкусанную булочку. — Но где бы найти густые сливки, хм. Можно и самим приготовить, но тогда процесс приготовления растянется. Молоко должно будет настояться.
— А чем тогда они отличаются от этих булочек, кроме дополнительного ингредиента? — Фремине отпивает чай.
— Тесто будет совершенно другим, — самурай пожимает плечом.
— Да и молоко бы достать откуда-то. Я не видел здесь коров, — усмехнулся Лини. — Или о каком вы молоке?
— Да, о нем. Одежда и некоторые предметы здесь появляются из ниоткуда. Жаль с продуктами так не работает, — вздыхает.
— К слову, интересно, тут одежда за какой-то период времени? Одежда какой-то конкретной эпохи или что? — Лини делает последний глоток и ставит пустую чашку на стол. — Может, есть смысл осмотреть шкафы?
— Здесь есть одежда похожая и на нашу, и какая-то странная, — Фремине забирает пустые тарелки и опускает их в раковину.
— Один раз я видел привычную одежду мне, но потом она исчезала, — Кадзуха легко постукивает по столу пальцами.
— Интересно проследить, как часто тут «обновляется» одежда, и какие есть ее вариации.
— А вы помните сколько дней мы здесь уже? — самурай хмурится. — После первых нескольких дней я совсем сбился.
— Как будто бы время здесь идёт не так. Так что… нет, не помню, увы.
— И я, — Фремине вздыхает. — Но по ощущениям уже долго.
Ужин завершился, и комната, где недавно царило оживление, постепенно погружается в тишину. Братья неторопливо убирают со стола: Фремине моет посуду, а Лини вытирает и ставит на место. Непривычное ощущение уюта витает в воздухе — слабый аромат недавней еды и лёгкий запах древесного дыма от свечи, которая ещё медленно догорает в центре стола. Все звуки кажутся приглушёнными: тихий звон посуды, шелест ткани и размеренные шаги по полу.
Когда уборка завершена, все трое отправляются в спальную комнату. Длинный коридор, освещённый тусклым светом, ведёт их к тёплому и спокойному пространству. Тяжёлые портьеры на окнах едва двигаются от слабого ночного ветра, просачивающегося через маленькую щель. За окном тёмное зимнее небо, звёзд не видно. Лишь лунный свет, пробивающийся через редкие просветы плотных туч, освещает комнату мягкими, серебристыми бликами.
Здесь царит приглушённый дрожащий блеск единой свечи. На кровати лежат сложенные аккуратно подушки и покрывало, а на стуле у окна разбросана одежда, оставленная на ночь. Фремине садится на край постели, снимает обувь и аккуратно ставит её у стены, пока Лини присел около стола и что-то ищет в ящике.
Воздух в комнате прохладный, но не холодный — скорее, освежающий после долгого дня. Слабый запах мороза, свежей ткани и лесных трав едва заметно наполняет пространство, добавляя ощущения покоя.
— Нашел, — достав из ящика аптечку, Лини поднимается на ровные ноги. — Кадзуха, позволите вашу руку? — он обернулся на самурая.
— Ой, я не успел поменять бинты. Вы сегодня очень заботливы, — он неловко прикрывает руку.
— Поухаживаю за вами, — Лини присаживается на колени напротив Кадзухи. — Позволите?
— Если Вас не затруднит, — тот робко протягивает руку, смотря Лини в глаза.
Лини нежно держит руку Кадзухи, внимательно осматривая его кисть и ладонь, слегка нахмурившись от сосредоточенности. Ткань бинта мягко шелестит в руках, когда Лини начинает медленно оборачивать его вокруг повреждённой конечности.
Каждое движение полно заботы и внимания. Он аккуратно прижимает бинт к коже, проверяя, не слишком ли туго, и осторожно оборачивает ладонь, плавно переходя на запястье. Пальцы едва касаются кожи — как будто юноша боится причинить лишнюю боль.
Их взгляды встречаются на мгновение, и во взгляде Лини читается не только сосредоточенность, но и искреннее беспокойство. Он бережно завершает бинтование, закрепляя конец. Ладонь аккуратно уложена в ткань, и теперь рука кажется защищённой, укутанной в тепло его заботы. Осторожно погладив забинтованную кисть, он ещё раз проверяет, всё ли правильно, и чуть сжимает руку Кадзухи в своей.
— Как будто бы надежно… — проговаривает, смотря в алые глаза.
В их взгляде читается любопытство с помесью легкого непонимания, но ощутимая благодарность. Кадзуха безотрывно смотрит на Лини, будто изучая. Подмечая, как его брови сводятся к переносице, как он поджимает губы и то наклоняется ближе, то снова отодвигается.
Фремине тихо сидит рядом на кровати, не решаясь нарушать этот хрупкий момент заботы, которую самурай позволяет себе принимать. В тусклом свете свечи едва уловимы шрамы от ожогов. Оранжевые блики мелькают на неровной поверхности кожи, отражаясь ползущими тенями от выпирающих костяшек кисти, которую плавно окутывают белые лоскуты.
— Более, чем надежно. Благодарю, — он мягко улыбнулся, опустив взгляд на руку.
— Могу делать это столько, сколько потребуется, — Лини поднимается.
— И без того совсем запряг вас сегодня, — качает головой. — Вы уже многое сделали, не смею просить вас о большем.
— Вы не просите, мы сами предлагаем, — Фремине тихо фыркнул.
— Вот-вот. И вообще, — Лини ехидно улыбается, — разве не лучше наслаждаться моментом, Казу?
— Моментом непозволительного для меня хорошего отношения? — он слабо усмехается.
— Почему Вы считаете, что это слишком? Простые мелочи, — юноша поджимает колени к себе.
— Я это знаю. Такому человеку, как мне, подобное отношение недопустимо.
— Ты глупый, Казу, — Лини усмехнулся. — А мне казалось, умный. Казалось, получается, — он усаживается рядом с парнем. — Мы все ведь здесь на равных и, условно говоря, наших «прошлых жизней» нет.
— В Ваших словах есть правда, но переступать через принципы, на которых живешь всю жизнь, — тихо вздыхает.
— Брат правильно говорит. Никто из нас не знает, кто кем был до попадания сюда, и здесь это не имеет значения.
— Вы тоже правы. Однако, простой пример. Вы ведь чаще пользуетесь правой рукой? Столовые приборы, письменные принадлежности, оружие. А потом вам говорят о том, что для этих целей можно использовать и левую руку, — разминает перебинтованную кисть. — Даже при желании, обучиться этому заново займет какое-то время.
— Вы сравниваете несравнимые вещи. Неважно, к какой руке приучено ваше тело. Здесь мы все равны, здесь мы все можем, если корректно так сказать, начать друг перед другом с чистого листа. И неважно какую руку будем использовать, чтобы писать на этом листе. Разве нет?
— Вероятно, Вы правы. И все же, учиться все равно придется.
— Мы поможем Вам научиться, — Фремине подсаживается ближе.
— Сочту за честь, если у меня будут такие милые учителя, — улыбнулся.
— Начнём с одежды и бинта. Это уже что-то.
— Да, — юноша кивнул. — Кадзуха, почему Вы все равно бинтуете руку, если открытых ран нет?
— Потому что шрамы принято скрывать. В моем же случае это еще и приказ, — ведет плечом.
— Но здесь ведь нет того человека, который Вам приказал. Да, и ходить с ними не удобно. Давно Вы с ними?
— Если бы приказы не имели своего веса в отсутствии командира, это были бы не «приказы», — самурай усмехнулся. — Давно, года три? Четыре вероятнее. Я привык.
***
В комнате царит тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом расчески, скользящей по пушистому хвосту. Сайно сидит на полу, скрестив ноги, сосредоточенно ухаживая за лисьим хвостом Тигнари, который расслабленно устроился рядом. Его хвост, роскошный и густой, переливается в оранжевом свете, отливая зеленым, изумрудным, оттенком. Каждый волосок словно светится мягким блеском. — О, а если так: лисица-каннибал любит лисички. Смешно? — Сайно аккуратно проводит расческой по пушистому меху, начиная от основания и двигаясь к кончику. Его движения медленные и нежные, словно он боится нарушить структуру шерсти. Лисьи уши Тигнари слегка вздрагивают от каждого прикосновения, но он остаётся неподвижен, позволяя другому ухаживать за своим хвостом, да и сам как будто бы готов мурлыкать. Когда расческа доходит до кончика хвоста, Сайно осторожно возвращается к основанию, уделяя внимание каждому участку, приглаживая шерсть руками. Он делает это с такой заботой и вниманием, словно ухаживает за чем-то чрезвычайно ценным. Иногда аккуратно встряхивает мех, чтобы придать хвосту ещё больше пышности, и тихо улыбается, глядя на результат своих стараний. Лисий хвост теперь кажется идеально ухоженным: мягким, гладким и шелковистым. — Какая любимая профессия у лисов? Контролер. Почему? Потому что можно «законно» ловить «зайцев». Так получше? — Сайно снова ведет расческой от основания. Тигнари мелко вздрагивает. Каждое движение нежное и бережное, и он готов раствориться в ласке, которой его окутывает Сайно. Его дыхание глубокое, изредка нарушаемое судорожными вздохами. Фенек с силой прикусывает губу каждый раз, когда теплые руки касаются у основания его хвоста. Сейчас каждое прикосновение ощущается ярче, а чувствительность будто в разы острее. «Почему это так приятно? — лисьи уши разъезжаются в стороны. — Готов вечность просидеть так. Хочу, чтобы Сайно и дальше меня так гладил», — кончик лисьего хвоста слегка дернулся. — Знаешь почему все лисы певцы? Из них получаются отличные соЛИСты, — поддерживает эти странные шутки Тигнари. — О, отличная шутка, да, — Сайно кивает, поглаживая хвост. — Твой пушистик совсем миленький стал. Он и был прекрасен, а сейчас совсем ухоженный. — Это все благодаря тебе, — обернувшись через плечо, он мягко улыбается. — Теперь у меня самый красивый хвостик, — усмехается. — Он и был прекрасен, — Сайно закусывает губу. — Хочу зарыться в него лицом! — Тебе можно, — шепчет, отводя смущенный взгляд. — Благословение! Сайно упал лицом в пушистый хвост. Он шумно выдыхает и трется щекой и мягкую шерсть. — Нравится? Тигнари сжимает плотную ткань широкого свитера. Жар прилил не только к щекам, но и ко всему телу. Он тяжело и медленно вдыхает, стараясь не издать лишних и постыдных, по его мнению, звуков. Уши навострились, а хвост вильнул, пройдясь кисточкой по кончику носа Сайно. — Это самое лучшее, во что я зарывался лицом! — Ты смешной, — он тихо усмехнулся. — Тебе так сильно нравится мой хвост…? — Да. Всегда-всегда носил бы его с собой. — Соберешь его и будешь носить в сумке? — подсаживается ближе. — Или на плечи, как воротник? — Буду носить тебя на руках и, когда хочется, зарываться в твой хвост. Так можно? — Меня на руках? Тяжело ведь. — Тогда… в сумочку? — Как кенгуру? — Да. Согласен? — Ну, хорошо-хорошо, — смеется, уложив голову на плечо Сайно. — А за ушками уход нужен особый? Я готов. — Особо-кусательный, — усмехается. — Здесь нет подходящего средства, так что можно просто протереть. Но это смущает еще больше, чем прочесывание хвоста, — бубнит. — Можно мне заняться этим? — Тебе правда это интересно? — Конечно! Почему нет? И укусить за ушко хочу. — И это не странно для тебя? Ну, так ухаживать за мной. «Насколько это вообще нормально? Так странно и при этом… Хочу, чтобы он касался меня больше». — Нет. Я был бы рад. Ухаживать за тобой, это же благословение. — Почему благословение? — тихо усмехается. — Лишние хлопоты только. — Потому что лисье благословение. — Скажешь тоже, — отводит взгляд. — Тебе все можно… — Отлично. Продвинувшись поближе, Сайно слабо укусил лиса за ухо. — Вкусняшка, — жует. По телу в миг пробежали мурашки, а на щеках проступил румянец. Фенек вздрагивает, роняя тихое урчание. Он быстро прячет лицо в изгиб плеча Сайно, уткнувшись лбом. «Я должен держаться. Нельзя на него набрасываться». — Ты так скоро всего меня съешь, — бубнит. — Я бы съел. Я такую вкусняшку ел бы и ел. От тебя так приятно пахнет. И ты мягкий. Приятный. Будто бы всю жизнь тебя знаю. «Знал бы он, как вкусно пахнет сам», — Тигнари мягко, почти невесомо, ведет кончиком носа по шее, вдыхая приятный и такой манящий запах. — У меня тоже есть такое ощущение. Рядом с тобой мне хорошо. «Хочу быть с Сайно. Это меня так от зимнего обострения ведет? Но нет ведь… Он мне сразу понравился, еще до того, как все началось», — тихо мурчит. — Милый-милый лисенок, — Сайно поцеловал его в лоб. — Ого, горячий… у тебя нет температуры? — Наверное, все же есть, а не мне просто кажется, — утыкается лбом в щеку. — А ты прохладный. — Значит, пока что оставим ушки в покое? — Сайно гладит его по голове. — А что сейчас? — он прикрывает глаза, а уши разъезжаются в сторону, подставляясь ласке. — Сейчас обнимать и одарить заботой? — Ты и так обо мне заботишься, — фенек мягко обнимает Сайно. — Нари, если вдруг ты ведьма, то я готов тебе помогать. — Что? — вскидывает голову вверх, глядя в глаза. — Почему…? — Нравишься мне. — Ты… тоже мне нравишься, — лис прижимается ближе. — Но этого не нужно. Я бы хотел тебя защитить, но простые мирные ничего не могут. Поэтому все, что я могу, это быть с тобой и надеяться, что ведьма тебя не тронет. — Ты очень милый, лисик, — Сайно гладит его по голове. — Никогда не думал, что мне выпадет возможность пообщаться с фурри. — Фурри — это кто-то вроде зооморфов? — лисий хвост вильнул. — А, да, это как бы полу-человек полу-животное. — В твоем времени ведь нет еще зооморфов? Это только какие-то разработки? Я такой термин не встречал, — нахмурился. — Нет. Это просто рисуночки или персонажи компьютерных игр, книг и фильмов. Людей таких, увы, нет. — А, — усмехнулся. — Понял. Люди давно о таком задумывались, получается. — Но в мое время это скорее было эротическими фантазиями, аха. — … — он уставился на Сайно. — Зооморфы не с этой целью создавались. — А с какой? — С целью улучшения человеческих возможностей, как попытка создать свой собственный новый этап эволюции в развитии человеческого организма. И я надеюсь, что ты шутишь, говоря только об эротике, — фыркает. — Ну, люди же извращенцы, — Сайно пожимает плечами. — В мое время в эротических магазинах продавались всякие хвостики на анальных пробках и тому подобное. — Ты бывал в таких магазинах…? — Нет, но знаю, что там такое продается. — Люди странные, — бубнит. — Я тебе только из-за ушей и хвоста нравлюсь…? — он тянется к своему запястью. — А? Чего это ты так решил? — нахмурился. — Конечно, я и не мечтал встретить фурри, но это тут вообще не при чем! — А почему тогда? — нервно чешет руку. — Ты приятный человек, вот и все, — он накрывает запястье Тигнари ладонью. — И не царапай лапку. — Прости, — уши разъезжаются в стороны. — Сайно, а ты… когда-нибудь влюблялся? — Хммм… наверное, нет. А ты? — Нет. Знаешь, фенеки — однолюбы. Поэтому выбор пары это важный момент, важнее, чем у простых людей, потому что они легко могут повстречаться и расстаться. — М? Не совсем понимаю, — Сайно машинально принялся гладить лисий хвост. — Что ты имеешь в виду? — У зооморфов встреча того самого единственного партнера происходит на гормональном уровне. У людей, конечно, тоже вырабатываются гормоны, но в нашем случае это совсем на другом уровне. — Хочешь сказать, вы на уровне «химии» ощущаете своего партнера? — Можно и так сказать, да, — кивает. — То есть, условно, на нюх? — И так тоже, — тихо усмехается, потираясь щекой о грудь Сайно. — Ты вкусно пахнешь… — Это значит, я сгодился бы кому-то, как партнер? «Еще как! Как будто даже это нечто большее…» — Для каждого свой особенный человек пахнет по-разному, — Тигнари говорит тише. — И это определяет твоего человека, да? Если зооморф моногамный, он по запаху может найти своего, и никакой другой ему будет не мил? — Простыми словами так, да, — обнимает крепче. — И ты своего не нашел ещё? — Думаю, что нашел, — он поднимает взгляд на Сайно. От этой встречи взглядов фенек мелко вздрагивает, будто удар электрического импульса. Под ребрами гулко стучит сердце, отдавая гулом в ушах. Дыхание тяжелое, но он замер, глядя в пламенные глаза. «Что за странное чувство? — в груди Матры неприятно кольнуло. — Я что, расстроился, что у него кто-то есть? Глупый Сайно». — Это парень или девушка? — Парень, — его голос тихий и слегка неуверенный. «Парень… значит, у меня тогда могли бы быть шансы? — Сайно нервно кусает себя за губу. — Да ну, нет. Куда мне до него…» — А ты… ты успел сказать ему о своих чувствах? — Нет еще… — Ой… то есть, ты попал в этот мир, так и не успев ему сказать? — Нет… не совсем так. — А как? — Я познакомился с ним здесь. — Здесь?! От неожиданности Сайно даже подпрыгнул на месте. «То есть, у меня точно могли бы быть шансы, не будь я идиотом! — мысленно он ударил себя по лицу. — Интересно, кто. Вариантов немного… ближе всего он с Кадзухой и Альбедо. Кто-то из них?» — И ты… ты ему скажешь? — Скажу, — шумно выдыхает. — Понятно… — Сайно шумно выдыхает. — Это Альбедо, да? — Нет, — фенек хмурится. — Кадзуха? — … — Тигнари склоняется ближе. — Это ты, — шепчет. — А? Кто? — Сайно обернулся, будто у него за спиной кто-то стоит. — Нари, — шепчет, — ты сейчас с кем разговариваешь? — Сайно, я про тебя… — уши опускаются в стороны, и он сильнее поджимает губы. — А? Про меня? Я не понимаю, Нари. «Что про меня? Не могу же я ему нравиться. В доме есть кандидаты и получше…» — Глупый или прикидываешься? — бубнит. Шумно выдохнув, Тигнари поддается ближе, и на губы Сайно опускается легкий робкий поцелуй. — Похоже, что глупый, — Сайно растеряно хлопает ресницами. — Почему я, Нари? В доме есть кандидаты получше ведь. — Потому что. Ты мне еще в первый день понравился, а сейчас я знаю тебя лучше, чем всех остальных, они мне не интересны, — обхватывает лицо ладонями, мягко гладя по щеке большим пальцем. — Я не ожидал… Получается, я не Сайно, а «не ожидайно»? — Почему? Разве… это настолько неожиданно? — Ну… да? — он осторожно кладет ладонь на пушистый хвост. — Ты ведь красивый, умный, интересный, а я… а я просто Сайно. — Не просто. Сайно, ты мне интересен целиком. У тебя очень красивые глаза, как маленькие огоньки. Твои длинные волосы, как нити серебра, которые так контрастируют с кожей, — он мягко ведет пальцем по шее, очерчивая линию подбородка. — Ты необычайный человек. Очень милый и заботливый. — И… тебя не смущает, что я кинолог? — М…? — уши навострились, а хвост мелко вильнул. — А должно? — Ну… я не знаю? — Ну, и что? Что это меняет? — Мне показалось, такая «работа» тебе не понравилась, аха. Даже думал, что ты меня презираешь. — Презираю тебя? Что? — растерянный взгляд бегает по лицу напротив. — Нет-нет! Как ты мог такое такое подумать, — лисий хвост безвольно повис. — Прости. — Ну… из-за того, что я животных дрессировал… нет? — Просто для меня это было очень неожиданно и удивительно, — нервно прикусывает губу. — Но ты ведь ничего плохого им не делал, наоборот заботился… — Да. Нари, — Сайно осторожно гладит его по хвосту, — раз это я, значит, ты выбрал меня, и другой тебе не нужен? — Нет, — он смотрит в алые глаза, — только ты. — Мне тоже никто не нужен, — Сайно тянет лиса на себя и крепко обнимает. — Правда? — прижимается ближе, утыкаясь в плечо. — Ты будешь со мной…? — Конечно, буду! Никуда-никуда тебя не отпущу. — Сайно, — шепчет, потираясь щекой о его грудь. — Ты теперь мой Сайно? — Твой, — парень гладит лиса по голове. — И уход за ушками будет теперь будто бы более интимное. — Только тебе можно так обо мне заботиться. Раньше я никому не позволял к себе прикасаться, — тот довольно прикрывает глаза. — Никому? А друзьям? — Им тоже. Мне не нравится, когда ко мне кто-то прикасается. Ну, семья это другое. А тебе можно. — Ура-ура, значит, почистим ушки? — Сайно поцеловал его в макушку. — Хорошо, — лис ведет кончиком носа по шее, вдыхая приятный аромат. — Нари, давай до конца игры будем сидеть в комнате и наслаждаться друг другом? — Сайно отклоняется назад. — Чтобы нас никто-никто не смог достать? — улыбается. — Давай. Хочу проводить время только с тобой. — Да. Будем тут вдвоем в своём маленьком мире, — Сайно отсаживается подальше и хлопает себя ладонью по коленям. — Ложись головой сюда. Поухаживаю за твоими ушками. — Мне нравится, — он укладывает голову на колени Сайно. — Хочу, чтобы все и дальше так оставалось. Это, наверное, странно, да? — Мм, не знаю даже, — Сайно придвигает к себе миску с водой и полотенце, которые приготовил ещё с утра, но так был занят пушистым хвостом, что до этого очередь не дошла. — Мне это не кажется странным, — смочив полотенце в воде, он принялся осторожно протирать лисье ухо от пыли. — Мне бы тоже хотелось, чтобы так всё и оставалось. — Ты скучаешь по своей семье и друзьям? — кончик уха слегка дернулся, но Тигнари остается лежать смирно, будто бы не дыша. — Немного, но… я понимаю, что в моем мире не будет тебя, Нари, поэтому не хочу возвращаться. Иногда нужно чем-то жертвовать, и я, наверное, готов пожертвовать своей старой жизнью ради новой жизни с тобой, — он мягко протирает лисье ухо. — Я… тоже, — улыбнулся. — Я люблю свою семью, но от понимания, что в моем времени нет тебя, очень больно. Наверное, это и глупо, но я рад, что оказался здесь, потому что встретил тебя. — Скажи, раз я твой «избранный», то, не попади ты сюда, у тебя не было бы «избранного» вообще? — Ой, — уши опустились вниз, — я не знаю. Может быть и так, думаю, да. — Это… грустно? — Матра бережно вытирает розовое ушко, изучая, чтобы не осталось пыли. — И как-то нечестно, тебе так не кажется? — Наверное? Но меня это раньше не волновало. А сейчас я боюсь представить, что мог бы так и прожить всю жизнь, не зная тебя. — Я тоже, — наклонившись, Сайно поцеловал его в ухо. — Переворачивайся. Займемся вторым. — Интересно, можно ли как-то обмануть эту систему и вернуться в другое «не свое» время? — фенек послушно переворачивается, уткнувшись парню в живот. — Хм… не думаю, — Сайно смачивает другой край полотенца. — К тому же, мы простые мирные, ведь так? Мы можем только наблюдать и пытаться выжить. — И в лучшем случае нас просто вернут обратно к себе? — вздыхает. — Но кто-то же это делает? Не понятно, зачем и кто, правда. — Давай просто наслаждаться друг другом, Нари? Пока можем. — Да, ты прав. Не хочется лишний раз думать о плохом и том, что нам не понятно, — он мягко обнимает Сайно за талию. — Вот-вот, — Матра протирает ухо влажным полотенцем. — Расскажи мне лучше о себе, Нари. О той стороне твоей природы, которая отличается от людей. Хочу полностью тебя понимать. — Ты ведь уже спрашивал, и я тебе рассказывал, — говорит тише. — То есть, уже нет того, чего я не знаю? — Есть кое-что. До встречи с тобой этот период проходил проще, — шумно выдыхает. — А сейчас еще и без таблеток сложно очень, — прижимается ближе. — Эта температура не от простуды, Сайно. — М? Ты про брачный период? Но сейчас ведь не сезон? — он проводит по ушку ещё раз и убирает полотенце. — Ну, наверное. — А ощущения такие же, — неловко усмехается. — В моем времени была зима, здесь похоже конец осени — начало зимы. Может, мой организм ориентируется еще на «старое расписание»? Не понимаю. — Ох-ох, и таблеток здесь, конечно, нет, — Сайно гладит лиса по голове. — Есть ли способ облегчить твое состояние? — Просто будь со мной рядом, — поворачивает голову, заглядывая в глаза. — Хорошо, лисёныш, — Сайно гладит его по ушам. — Твои ушки теперь чистые. Мы закончили. — Спасибо, — мурчит, подставляясь ласке, — мой Сайно. — И мой Нари.***
С утра дом холоден, и каждый шаг отдаётся глухим эхом в пустоте. Барбара закутана в тёплый вязаный платок, он чуть съехал с плеча, но она не замечает. Сейчас единственный источник света — толстая свеча в железном подсвечнике на столе, чьё пламя чуть дрожит от её движений. «Я осталась единственная девушка… Кажется, господа военные за мной присматривают. Нужно взять на себя заботы по дому». Растопив печь, она ставит на плиту чайник. Дальше — стирает вручную, в железной миске, в холодной воде, почти наощупь, с мылом, которое пахнет цветами. Пара кухонных тряпок, сложенное полотенце, кусок льняной скатерти. Когда вода становится мутной, она выливает её в ведро, выходит на крыльцо, чтобы выплеснуть. На улице снежинки ложатся на ресницы, воздух обжигает ноздри. Небо багровеет, странно, тревожно — алая звезда висит прямо над соснами. Она снова здесь. Как всегда — молчаливая, зловещая. «Пусть пользы от меня немного, но хотя бы поддерживать чистоту здесь я могу». Вернувшись внутрь, Барбара развешивает выстиранное над печью — на верёвке, натянутой крест-накрест. — О, Архонты, — она сложила ладони в молитвенном жесте, — пусть это пламя не угаснет, пусть согревает дом, обнимает наши души, дарит тепло и здравие. Огонь в печи издает лишь тихий звук, точно отзываясь на её молитву. За ночь дом остыл, а дрова догорели. Сегодняшний «патрульный», похоже, забыл подложить несколько крупных веток, чтобы поддержать огонь. «Кто, если не я? — девушка поднимается, отряхнув подол юбки. — Господа явно устали. А я встаю рано на молитву. Могу и за огнём присмотреть». Затем — веник. Она подметает тщательно, с усилием. Сухие травинки, пыль, иголки сосны, принесённые в дом на чьей-то одежде. Каждое движение — медленное, спокойное, практически ритуальное. Затем — ведро, тряпка, и она уже на коленях, моет пол. Сперва доски у порога, потом вдоль стены. Скрипят суставы, от холода трескается кожа на пальцах. Но она продолжает. «Это — моё служение. Меньшее, что я могу сделать для добрых господ, оберегающих наш покой». На первом этаже теперь пахнет мылом, воском и свежестью. Вода в чайнике нагрелась, и девушка спешит помыть руки в теплом. Конечно, можно было сходить на второй этаж, где в ванных комнатах и без того бежит тёплая вода, но ей это не нужно. К местному быту она уже приспособилась. Девушка продолжает убирать, перемещаясь от места к месту: коридор, общий зал, ступени, перила… Она вытаскивает старое ведро, меняет воду. Теперь уже тёплая. Она снова на коленях, скребёт тряпкой полы в гостиной. Её руки дрожат — усталость накапливается, спина ломит. Она — не сильная, не крупная, и порой ей кажется, что сама вот-вот разобьётся на кусочки, как старая фарфоровая чашка, что стоит на полке у окна. Но продолжает. «Такой мой долг. Служить, — ладони вновь сложились в молитвенном жесте. — Все, что я могу, это молиться, убираться и поддерживать тепло в доме…» Она берёт метёлку и собирает паутину из углов, вытряхивает старые подушки, выравнивает ткань на кресле. Ей не жалко времени, не жалко себя. Дом должен быть в порядке, даже если никто не обратит на это внимания. «Единственная девушка среди господ, — она мысленно повторяет себе. Это осознание вызывает и чувство ответственности, и чувство страха. — Нужно поддерживать чистоту в доме и молиться за здравие». В кладовой она спотыкается — швабра цепляется за деревянную балку. Она чуть не падает, хватается за дверной косяк, переводит дух, прислоняясь щекой к прохладному дереву. Несколько секунд — и снова в движение. Уже вся вспотела, устала, но ступени ещё остались не вымыты. Монахиня вытирает лоб рукавом и наконец снимает платок. Влажные от пота волосы выбиваются на висках, прилипают к щеке. Стало жарко — не от огня, а от усталости. Тело ноет. Даже пальцы болят — тонкие, привычные держать молитвенник, а не ведро и щётку. «Я осталась одна… все разбились по группам, а я… одна. Я не могу быть ни в какой группе, ведь они все — мужчины». Она встаёт, потянувшись, и тихо вздыхает. На мгновение прислоняется к стене, прикрывая глаза. Потом берёт свечу, дрожащую от сквозняка, и медленно идёт к лестнице. Каждая ступень отзывается скрипом. — Ну, ещё чуть-чуть, — тихо шепчет она себе, как будто подбадривая. По пути на второй этаж она проводит тряпкой по перилам — быстрым, но точным движением. Пыль легко уходит, оставляя за собой влажный след. Её пальцы цепляются за резьбу дерева — старую, изъеденную временем. «Нужно не доставлять господам военным проблем. Сейчас искупаюсь, а затем закроюсь в комнате и буду взывать к милости Архонтов. Это большее, что я могу». Кэйа, который все это время наблюдал за девушкой, остался ею незамеченным. Он стоял в коридоре, и она прошла мимо, направляясь к ванной комнате. «Нужно скорее смывать с себя эту пыль. Ещё немного, и я начну чесаться». Оказавшись за дверью ванной, она снимает одежду и сразу забирается под поток воды. Спешно смывает с себя пыль, пот, следы моющих средств. Стены покрыты налётом времени, зеркало запотело от пара. Она торопливо моется, не давая себе расслабиться — как будто кто-то может войти в любой момент, хоть она и заперлась. И тут, стоя с каплями на плечах, она осознаёт — одежду она не принесла. Ни ночной рубашки, ни сменного платья. Лицо заливает румянец не от жара, а от досады. Барбара закутывается в полотенце, ещё одно кладёт на плечи, третьим обвивает талию потуже. Нельзя, чтобы девица, тем более монахиня, вот так… ходила. Даже если её никто не видит. Сжав свечу в пальцах и стараясь не скользить по полу босыми ногами, она выходит из ванной, чуть склонив голову — будто извиняется. «Нужно быстро добежать до комнаты… А потом вернуться и постирать одеяния». Она успела сделать лишь несколько шагов, что оставили на полу мокрые следы, как её вдруг окликнул мужской голос. — О, нет, — она поспешила получше укутаться в полотенце, пряча и плечи, и руки. — Куда вы так торопитесь, леди? — Кэйа подходит к ней медленно, точно хищник. Её волосы, обычно кудрявые, сейчас ровно спадают по плечам — мокрые пряди струятся по ключицам, сверкают в свете свечи, будто нити чистого золота. Белокурые, светлые, почти как снег за окном, они прилипают к коже, подчёркивая тонкую шею и изящные черты. Глаза — чистые, большие, голубые. В них нет ни тени порока, ни усталости от мира, только лёгкая задумчивость, смущение и спокойствие. В полотенцах, плотно обёрнутая, словно в доспех скромности, она обернулась на голос, тихо отступая по старому полу назад. — Г-господин Кэйа… Я… мне… не стоит говорить с мужчиной, будучи в таком неприглядном виде. Вы могли бы… подождать…? — её щеки чуть розовеют от смущения. — Что Вы, сестра, — он улыбается. — По-моему, ничего неприглядного. — Прошу вас, господин Кэйа… Позвольте мне удалиться и привести себя в должный вид. Мне не пристало стоять перед мужчиной вот так. Он прислоняется плечом к косяку, глаза прищурены, усмешка тянет угол губ: — А мне вполне пристало смотреть на вас в таком виде. Крайне занимательно. Невинно, свято. — Я молю вас, окажите мне милость, — она отводит взгляд и отступает назад. — Пусть беседа наша состоится позже. — Позже — такое зыбкое слово. Особенно в этом доме, где никто не знает, что принесёт следующий час. Зачем откладывать? — он подходит ближе. — Мне стыдно, что вы видите меня не в подобающем облачении, — она вцепилась в полотенце на плечах мертвой хваткой. — Не унижайте мою скромность. — А по-моему, — Кэйа склоняет голову набок, откровенно рассматривая девушку, — скромность — весьма соблазнительное качество. Особенно когда её носят, как броню. Но, скажите, сестра Барбара, что вы прячете за этой бронёй? — Сердце, принадлежащее Архонту! — Ах, значит, я соперничаю с самим «Всевышним», — Кэйа улыбается, — Какой вызов. — Прекратите. Я прошу вас. — Тогда уходите, если можете. Он опирается плечом о стену и скрещивает руки на груди, преграждая ей путь. — Ваша комната ведь за моей спиной, да? «Ох, я даже не заметила, в какой момент он обошел меня и оказался ближе к двери… теперь он там, а рядом — комнаты господ военных, — она напряженно поднимает плечи. — Юная дева, служащая Всевышнему, не может позволить мужчинам видеть себя в такой постыдной ипостаси». — Ну, так, идёте? Может, пригласите меня на чай, мм? Опасно ведь девушке одной вот так разгуливать. Кто знает, кто тут по коридорам бродит. — Вы сами, сударь, — именно тот, кто бродит. Позвольте пройти. Мне нужно в комнату. — О? Вот уж нет! Я — вежливый гость. Неужели не научены вы встречать гостей чашкой чая… или, хотя бы, несколькими словами? — он проводит ладонью по светлым волосам Барбары, беря прядь между пальцев. — Или вы думаете, я просто так здесь стою, для украшения интерьера? Вздрогнув, девушка вскользь бросает взгляд на щель между его локтем и косяком, будто ищет, как проскользнуть: — Я… я не одета подобающим образом. Разрешите мне сначала переодеться. После — всё, что угодно, чай, разговор, молитва, но не сейчас. — Но вы ведь и так прекрасны. Эта скромность — лишь тонкая вуаль. А может быть… вы боитесь не меня, а себя рядом со мной? — Прекратите, прошу. Мне холодно. Я устала. Отойдите. — А я устал от вашей вежливости. От лжи, что прячется за ней. От того, как вы дрожите — и не признаётесь, отчего. — От страха, господин Кэйа. От страха перед вами. — Чего же вы так, милая? — он расплывается в ещё большей улыбке. — Разве я делаю что-то плохое? Думаю, вы и сами хотите этого, да? Вы же поэтому разгуливаете по коридорам в таком виде. — Ч-что…? — она пятится назад. — Не строй из себя невинность. Любая другая бы на твоем месте нос из комнаты не высунула, а ты и по полу ползала, даже не заметив, как задралась твоя юбка, и по коридору в одном полотенце. А вокруг ведь одни мужчины, — он проводит тыльной стороной ладони по её щеке. — П-прошу Вас… — Что ж ты не позовешь на помощь, а? — он легко и довольно грубо притянул ее к себе. Ладонь легла на талию, а с плеч соскользнуло полотенце. — Потому и не позовешь, что тоже хочешь, — он толкает плечом дверь в комнату. — Нет, я… пожалуйста, господин… Отпустите, — она упирается ладонями ему в грудь. «Теперь и плечи, и шея, не прикрыты. Если я буду кричать, другие мужчины это увидят. Девушке моего статуса, простой служительнице, нельзя представать перед мужчинами в таком виде. Я не должна быть тем, кто совращает их души…» — М? Даже не вырываешься? — Кэйа чуть разочарованно хмыкнул. — Ну, и ладно. Довольно грубо он бросил ее на пол в её же комнате, а сам навалился сверху, сорвав полотенце — её последнюю линию обороны. Оставшись полностью обнаженной, она неожиданно для себя вскрикнула, а он лишь усмехнулся. Девушка попыталась прикрыть нагое тело руками, но силы слишком не равны. Кэйа без труда смог перехватить обе её руки, поднять над головой и удерживать, пока второй рукой уже принялся расстёгивать свои брюки. — Молю, хватит, — она извивается, пытаясь освободиться. — Вы одержимы, господин. Одержимы грехом! Пожалуйста, прийдите в себя… «Если я буду кричать, кто-то может прийти и увидеть… — её взгляд скользнул на полотенце, что было небрежно сорвано Кэйей. — Даже если он меня отпустит, я не дотянусь. Женщина не должна в таком виде представать перед мужчиной… Я спровоцировала его. И спровоцирую других, если кто-то увидит… Я решила, что могу позволить себе пройтись пару метров в неглиже, и Архонт наказал меня… Я должна вытерпеть это». — О, притихла? Тем лучше, — мужчина послабляет хватку. — Я ведь говорил, что ты сама этого хотела. Все, что остается, — плакать. Девушка лежит покорно, пока тот откровенно лапает её. Взгляд направлен в потолок, а из глаз катятся слёзы. — Я точно слышал крик! — доносится из коридора голос Скарамуччи. Не успел Кэйа среагировать, как дверь распахнулась от удара ноги. Первым, кого он увидел на пороге, стал Сяо. За ним — Альбедо, а где-то ещё дальше — Скарамучча. «Вот гаденыш», — лицо Кэйи скривилось от злобы на того, кто посмел его прервать. — Г-господа военные… — хныкая, девушка попыталась закрыться руками. — Ты, ублюдок, совсем ахренел?! Разведчик рывком оттянул мужчину на себя. Кэйа вскакивает быстро, но в этот же момент получает удар в живот. Следом — еще один. Алатус заносит руку, чтобы нанести следующий, но тот уворачивается, толкнув Сяо. — Тц, как не вовремя…- Удар по лицу. «Не вовремя?!» На задворках сознания мелькнула до отвращения знакомая сцена. Глаза вспыхнули яростью, воспламенив жгучий янтарь. «Ненавижу». Он легко блокирует выпад и, увернувшись, бьет по лицу еще раз. В живот. Заламывает руки и буквально выпинывает Кэйю из комнаты. Тот вырывается, пнув разведчика по колену. Кэйа тянется, чтобы схватить, но Сяо отклоняется в сторону, проскользнув, впечатывает его в стену. — Какого хрена ты творишь? — Алатус шипит, удерживая его руки за спиной. — Это к тебе вопрос. Наша сестра сама изволила по дому в подобном виде щеголять, — хмыкнул. — Я лишь добродушно решил помочь. — Только попробуй еще раз… — А то что? Убьешь меня? Предохранитель щелкнул, и холодное дуло уперлось в спину. — Действительно. Зачем ждать следующего раза? — Сяо! Звонкий голос легко окликнул его, и в мыслях в миг стало тихо и спокойно. Лишь тонкий, почти призрачный, осадок на душе и положение, в котором он держит сейчас человека под прицелом, напоминают о той злобе и ненависти. — Сяо… — Венти обнял его со спины, и разведчик ощутил, как сильно тот дрожит. — Мне страшно, Сяо… Алатус отвлекся лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы Кэйа вырывался и убежал. Всё-таки, похоже, наличие у военного оружия заставило его пересмотреть свое отношение к «равности сил». — Прости, — Сяо выдыхает. — Я не хотел тебя напугать. — Что произошло? Почему он набросился на девушку? Он хотел её убить? Он ведьма? Я не понимаю. — Обсудим это попозже, ладно? Держа Венти за руку, Сяо вернулся в комнату Барбары. Та, уже укутанная в одеяло, из-под которого выглядывает ворот кителя Альбедо, сидит на краю кровати, дрожа и с ужасом смотря на вошедших. — Если бы не вы… милостивые господа… — она складывает ладони в молитве. — Если бы не он, — Альбедо кивнул на Скарамуччу, который пытается упорно делать вид, что ему безразлично. — Я… я помолюсь за ваши благородные души… — она шмыгнула носом. — Я вышла в неприглядном виде, вот Боги и наказали меня. Я совратила душу того мужчины. Женщины по своей природе греховны. — Нет оправдания насилию, сестра, — Альбедо аккуратно погладил её по плечу через одеяло. — Мужчины ведь тоже не животные. — Я… прошу прощения. Конечно, я не имела в виду это… Девушке нельзя ходить в неглиже. Даже вот эти пару шагов от купальни до комнаты. Я сама виновата… — Наш с вами разговор идет по кругу. Ладно, мне вас не переубедить. «К тому же, может, она из того времени и места, где женщина совсем никаких прав не имеет?» — Господа… — она жалобно посмотрела на всех присутствующих. — Могу я попросить вас оставить меня? Мне нужно привести себя в должный вид. Я верну вам ваше одеяние после того, как постираю его, лекарь. — Хорошо сестра, — Альбедо отходит назад. — Пожалуйста, не забывайте закрывать дверь. И если нужна помощь, кричите. В этом нет ничего постыдного. — Да… конечно, господин лекарь. — Пойдем, — Альбедо взял Скарамуччу за руку и обернулся к Сяо. — Побудем чуть-чуть в коридоре, чтобы убедиться, что этот придурок не вернется, а потом разойдемся по комнатам. Разведчик молча кивает и выходит в коридор, уводя Венти за собой. Он уже убрал оружие, и теперь стоит у лестницы, уперев взгляд вниз. — Похоже, пора вернуть патрули, — Сяо вздыхает и оборачивается на Скарамуччу. — Не ожидал, что именно ты бросишься. — … — юноша пожимает плечом, отводя взгляд. — Я услышал шум. Мне что надо было просто забить? — Нет, все правильно. Я о том, что тебе вроде на остальных все равно. — Да, но не настолько, — фыркает. — Все же, она ведь единственная девушка среди всех нас. И мы не знаем, чего ожидать от других жителей, — Альбедо скрещивает руки на груди. — Стоило подумать об этом. Но в моей голове и мысли не было, что кто-то правда на такое способен. — Аналогично. Кадзуха, кажется, за ней приглядывает. — Как-то так себе он следит, — хмыкает Скарамучча. — Он и не обязан, если подумать. Мы договорились дежурить, но как только игра началась, это стало опасным, поэтому все сходит на нет. Приглядывать за кем-то тоже опасно. — Наша комната к ней ближе всех, Сяо… — Венти тянет его за руку. — Но мне страшно. — Не переживай, я никому тебя в обиду не дам, — он крепче сжимает руку Венти в своей. «Никому не позволю его и пальцем тронуть». — Но она осталась одна, а самурай ходит с братиками втроем, — Скарамучча скрещивает руки. — Во-первых, она девушка. Во-вторых, дальше нас снова станет нечетное количество, и что тогда? — «Нечетное», ага, — он усмехнулся. — Скар, — одернул его Альбедо. — Не нужно. «Во-первых, грубо. Во-вторых — бесполезно. У меня в этом опыта побольше будет». — С её устоями, она не будет жить с мужчиной в комнате. А стоять за дверью — рискованно для этого самого мужчины. Когда она успокоится, поговорим с ней, но я не думаю, что это что-то изменит. Она как будто принимает любую «участь». «К чему сейчас это было?» — Сяо хмурится, глядя на Скарамуччу. — С ее мировоззрением — да. Но хотя бы попытаться ей объяснить, чтобы она знала, что можно и нужно звать на помощь, — вздыхает. — Попробуем. Правда, благодаря Кэйе, мне кажется, едва ли она согласится. Теперь, кроме мировоззрения, есть ещё и страх перед мужчинами. И тут мы, увы, бессильны. С другой стороны, здесь и время идёт иначе, и сами ощущения как будто… иные, нежели дома. — Точно, — Венти кивает. — Скарамучча же совсем быстро отошел после того, что Кэйа сделал ему больно. Не похоже, что он снова боится людей, как тогда, когда убежал в лес. «И несмотря на происходящее тут, когда Венти рядом мне спокойно. Там было намного напряженнее, наверное, поэтому мне так кажется», — разведчик ведет плечом. — В любом случае мы попробуем поговорить. Ну, и будем более бдительны. — Это да. Но явно не сейчас. Не хотелось бы, чтобы она еще и нас бояться начала. Предлагаю вернуться в комнаты. Эти патрули от ведьмы не особо защищают, а Кэйа вряд ли вернется сейчас. Не совсем же он идиот. — Она глупая что ли, чтобы бояться тех, кто защитил ее, — Скарамучча фыркает. — Но она напугана, и ей нужно время. По-моему, ты должен понимать. Хватит шипеть, — раздраженно проговаривает Сяо, на что тот еще раз фыркает. — Вы идете в комнату? — юноша дергает медика за рукав. — Да, почти… Сяо, мы могли бы с вами поговорить наедине? — Да, минутку, — он отходит ближе к комнате, утянув Венти с собой. — Подождешь меня один или побудешь со Скаром? — Один подожду… Мы все равно с ним не общаемся. Я посижу в комнате, не переживай. — Хорошо. Запрись и не выходи, ладно? Я не надолго. — Конечно! Альбедо уже успел проводить Скарамуччу до комнаты. Он сказал юноше тоже закрыть дверь и не выходить, но сам почему-то не сможет разговаривать спокойно, не будучи уверен, что тому ничего не угрожает, поэтому выбор «места» пал на балкон. Оттуда будет видно весь коридор, включая дверь. — Сяо, я подожду тебя на балконе, — бросил медик, направляясь туда. «Кроме того, разговор приватный. Хотелось бы правда общаться наедине». — Иду. Разведчик дергает ручку, проверяя дверь еще раз, и ступает вслед за Альбедо. Они останавливаются около входа на балкон, где тонкий шлейф морозного ветра тянется с улицы. — О чем хотел поговорить? — Тема немного неловкая, — Альбедо отводит взгляд. — Но ты по времени ближе всех ко мне, да и по духу тоже… — У нас разница всего лет тридцать, — кивает. — По сравнению с остальными это ни о чем. Так, слушаю. — Даже не знаю, как зайти издалека… Поэтому спрошу в лоб. В твоем мире насколько люди свободны в своих чувствах? — Ты имеешь ввиду личную жизнь? У нас как-то не принято обсуждать, — Сяо ведет плечом. — … — Альбедо шумно выдыхает. «Почему говорить это так сложно? Но и занимать время просто так не хочу…» — «Не принято обсуждать», значит, со мной ты не можешь об этом поговорить? — Могу. Никогда не понимал, почему нельзя что-то обсудить с другом, если хочется и доверяешь. — Справедливо. А как… «Если скажу ему прямо, он может ведь отвернуться от меня, да? Такое будет не очень… Каким-то образом у него получилось защитить меня от ведьмы. Терять такого союзника будет глупо. Но я не знаю, с кем могу поговорить, если не с ним…» — …как в твоём мире относятся к отношениям со своим полом? Например, мужчина с мужчиной или женщина с женщиной? Алатус переводит взгляд на Альбедо, но быстро возвращает его обратно. «Осуждается, порицается и до конца жизни на весь род вешается «ярлык», несмотря на то, что это не запрещено. А я… — вздыхает. — Отец бы меня убил». — Не очень. Репутация семьи имеет весомое значение, и подобное бы запятнало «имя». Не принято, потому что это не то, о чем говорит религия, так нельзя продолжить род и все такое. «Но почему мне на это все равно? Рядом с Венти мне хорошо и спокойно, и я хочу, чтобы так и продолжалось… Боюсь, что с ним что-то случится, не понимаю, что будет дальше… Стоп. Почему он вообще об этом спрашивает? Мое отношение к Венти так заметно…?» — А в твоем как? — В моём это считается болезнью. Разумеется, осуждается тоже, что странно, ведь больной человек — не то, что бы виноват в том, что он болен. Семья, естественно, тоже такое не принимает. Конечно, про «позор на весь род» это уже слишком, да и истории известно всякое… Религия тоже запрещает, очевидно… — он прикрывает глаза ладонью. «Может, я зря себя накручиваю? Это был просто поцелуй благодарности. Просто что-то, что есть нормой в его мире. А все остальное я себе придумал? Тогда ни к чему разбираться с этим странным ощущением в груди? Я не понимаю». — Кхм… Сяо, а каково ваше личное отношение? Такое же, как и отношение вашего мира? — Не предавал этому значения. «А сейчас что? Сейчас меня целует парень, и я даже не задумываюсь о том, что это ненормально или неправильно. Более того мне не просто это нравится, меня к нему тянет и очень сильно. Это так и ощущается влюбленность? — он опускает голову, прикрывая щеки челкой. — Если в его время это болезнь, то и меня он воспримет больным? Он поэтому спрашивает?» Сяо украдкой глянул на медика. «Ну, и ладно». — Сейчас думаю, что… в этом ничего такого нет, как это преподносят. Даже если для кого-то это настолько аморально, то для меня это… ни в какие рамки не идет по сравнению с тем, что происходит на фронте, с тем, что творят с людьми в плену, с тем, что война делает с людьми. — Справедливо, конечно… — Альбедо сунул руки в карманы. — На фронте… вот, где «поистине больные люди». Не все, разумеется. Но попадаются всякие… Значит, если бы вдруг тебя поцеловал другой мужчина, ты бы не стал предавать этому «столько» значения? Ты мыслишь более свободно, чем я. — Ну, слушай, если бы ко мне полез какой-нибудь одноглазый, я бы его пристрелил, а так… кхм, — разведчик пожимает плечом. — Как будто от ситуации это тоже зависит. «Например, когда Венти в первый раз меня поцеловал, чтобы сбить столку… или у него изначально были такие чувства…?» — Да и от намерения… этого человека. А к чему подобный разговор? — Не вижу смысла увиливать, так что скажу прямо. В тот день, когда мы играли в снежки, я проиграл Скарамучче желание. А тогда, когда Кэйа набросился на него, и я пошел за ним в лес… Он был очень напуган, зажат и вообще… Думаю, он увидел во мне кого-то, кто мог бы его защитить? Что-то такое. Кхм… «Надеюсь, сейчас Сяо не пошлет меня куда подальше». — …Когда мы вернулись в комнату, он озвучил свое желание: попросил меня закрыть глаза и сидеть смирно. В этот момент он меня поцеловал. После чего… Укутался в одеяло и отвернулся. Я в замешательстве. Сяо медленно поворачивает голову. Он смотрит несколько секунд на Альбедо, затем на дверь комнаты, где сейчас Скарамучча, и снова возвращает взгляд на медика. «Чего?» — Это… странно. «Хотя если так подумать… Может, Венти так ведет себя, потому что привязался? Он ни с кем не общается, его почти никто не замечает, и сторонятся. Потому что он проводит все время только со мной и просто не понимает, как по-другому…?» — Он это как-то объяснил? В его мире это нормально? — Когда я его спросил, он сказал, что не может это объяснить, кажется. Больше я не спрашивал, — Альбедо прикрывает глаза и тяжело выдыхает. — Я совсем не понимаю, что это значит. Как будто… в мое время так не делают, и я в полной растерянности. Не знаю, как реагировать, надо ли вообще думать об этом? А выкинуть из головы не могу… «Сказал, что это странно, но продолжает со мной общаться. Значит, Сяо не считает меня каким-то «не таким»? Даже после этого? Или дело в том, что инициатором был не я? Или он просто относится ко мне и моей болезни с пониманием, как и я отношусь к нему?» — Он сказал, что в его время люди могут любить, кого хотят. Вне зависимости от пола. Но этот разговор был ещё раньше… Вряд ли он связан с поцелуем. Но… понятно, что в его время такое как будто приемлемо? Кхм… Ты ко мне ближе всех по времени. Отчего-то мне показалось, что ты сможешь помочь мне. — Помочь с тем, как на это реагировать? «Как будто я понимаю. Сам-то поддаюсь, потому… потому что тоже на самом деле хочу…» — вздыхает. — Если в его мире это нормально и обычно, может, он и не имел ввиду чего-то… такого? Почему тебя это вообще заботит? — Заботит, потому что у меня устои не такие… Как будто все, что я знал до этого, рушится? Тяжело объяснить. Думаю, где-то отдаленно я боюсь признаться себе, что привязался к нему и что этот поцелуй для меня был чем-то… Не тем, чем для него? Не понимаю, как объяснить… Надеялся, что разговор с тобой по этой теме мне поможет. — Ты знаешь его лучше, чем кто либо здесь, но со стороны однозначно видно, что он к тебе очень привязался. Помимо того, что ходит всегда только с тобой, так еще и слушается. Не знаю, как ты это делаешь и выносишь его манеры, но после твоих слов он всегда затыкается, а для тебя у него как будто вообще другой тон появляется. — Думаешь, этот поцелуй выражал что-то большее, чем благодарность? — Наверное, если бы это была просто благодарность, он бы мог это сказать прямо? Уж Скар-то за словом в карман не лезет. — Да, ты прав… Я не подумал об этом, — он уставился на дверь. — Почему-то принять это даже сложнее, чем поверить, что я в детстве с призраком общался. — С призраком? — усмехнулся. — А, это такое… Как-то раз, на свой день рождения, 13 сентября, я был на огромной выставке в Париже. Это была самая большая всемирная выставка. Я тогда заболел, так что был там с температурой. Привиделось, что общаюсь с призраком. Конечно, призраков не существует. Уже не помню, о чем мы разговаривали, но, думаю, даже тогда я сказал ему, что его не существует, — усмехнулся. — Хорош, — Сяо улыбнулся. — Интересная была выставка? — Даже очень. Для меня, для того, кто грезил медициной, так тем более. Кажется, у экспоната, который показывает, как работают лёгкие, я провел больше всего времени. Хм… Или оно было о работе сердца? Думаю, уже и не припомню точно. Но уверовать в то, что тогда это был не лихорадный бред, а призрак, мне проще, чем принять, что между мной и другим мужчиной зарождается что-то «эдакое». Понимаешь меня? — Понимаю. Здесь все так выбивается из привычного понимания, — он поднимает взгляд вверх. — Помимо своих законов этого мира, как будто еще меняется и восприятие. Здесь странно идет время, странно ведут себя люди, и странно ощущаешь себя сам. Мне здесь намного спокойнее, чем у себя, хотя и здесь люди умирают. Странное, да? — Да… Но здесь и правда спокойней, чем на фронте. Там можно умереть в любую секунду, а здесь есть условные моменты безопасности. Да и вообще… здесь как будто жизнь идёт, а там — стоит на паузе. — Когда изо дня в день одно и то же, и только и надеешься, что это «однажды» наступит, и все закончится, — вздыхает. — Честно говоря… не хочу туда возвращаться. «Не хочу терять Венти. Не понимаю, что будет, когда игра закончится. Там ничего… да и сам я, кажется, мертв, а здесь…» — Я тоже…? Что странно. У меня есть родители, как бы семья, друзья, но… Этот мир кажется таким притягательным. Интересно, другие в доме ощущают себя так же? Или это мы из-за «фона» в виде войны? Ох… И все же, хочу вернуться к разговору. Ты не считаешь меня странным? «Нормально ли, что я вообще спрашиваю именно его? С другой стороны, общаться с контуженными солдатами мне не впервой. И я не считаю таких ненормальными. Он вполне адекватный. И отчего-то именно он так сильно располагает к себе. Среди всех остальных. Да и доверяю я ему. Сяо вполне рассудительный и адекватный. В этом плане». — Нет. Действия Скара для меня непонятные, но не твои рассуждения и попытки понять. — Понимаю, что такое сложно представить или спроецировать на себя, но какой была бы твоя реакция или мысли, если бы другой мужчина так сделал по отношению к тебе? «Тут и представлять не надо, — Алатус тяжело выдыхает, отвернув голову в сторону. — Рассказать ему? Как-то слишком неловко, несмотря на весь этот разговор в целом». — Удивился бы. Не то, чтобы у меня были какие-то отношения… «…до Венти. Можно вообще ли сказать, что мы в отношениях? Полагаю, что да? Как странно все это…» — У меня тоже. И мне все это очень странно, потому что… Я как будто ничего не понимаю. Ладно. Спасибо, что выслушал. И что не считаешь меня больным. «Как будто в моем положении я мог как-то иначе…» — Сяо кивает в ответ. — В этом правда сложно разобраться. Даже еще сложнее, чем при привычных обстоятельствах, а тут так совсем. «Я и сам не успел ни в чем разобраться, просто принимая все, как есть». — Думаю, я рад, что оказался здесь, — Альбедо слабо улыбнулся. — Эгоистично так говорить… Но это место мне нравится больше, чем фронт. Даже несмотря на то, что здесь идёт эта странная игра. — Аналогично, — он перевел взгляд на медика. — Приятно знать, что не мне одному здесь нравится больше. А, может, это и сам мир так на нас влияет. «Точнее Венти на меня». — Может. Думаю, не только на нас с тобой. Кажется, все здесь ощущают примерно то же самое. Разбились на кучки и существуют в своих микро-мирах. — Наверное, оно и к лучшему. Зато без паники. Каждый на чем-то своем. — Справедливо. Значит, вернемся по комнатам? Наверное, не стоит заставлять наших друзей ждать? Думаю, они могут переживать. — Идем, да.
