Der Fehler

Тигнари сидит на подушке, скрестив ноги, его хвост аккуратно лежит сбоку. Сайно устроился позади, серьёзно сосредоточившись на своём «задании». В руках у него деревянная расчёска, и он методично проводит по пушистому хвосту лиса, стараясь распутать каждую мелкую прядь. Тигнари то и дело морщится, когда расчёска застревает, но сохраняет спокойствие, закрыв глаза и делая глубокие вдохи. — Ты не думал, что твой хвост — это как метафора? Он объемный, но иногда запутанный, — произносит Сайно с невозмутимым выражением лица. Лис в ответ лишь двигает ушами, реагируя на голос Сайно, и изо всех сил старается подавить в себе дикое, животное желание наброситься на этого человека. Сегодня он чувствует себя чуть спокойнее, чем вчера. По крайней мере, прямо сейчас. Сайно же, закончив очередной узелок, с лёгкой гордостью откинулся назад, посмотрел на хвост Тигнари и выдал: — Ты когда-нибудь задумывался, что твой хвост может стать модным аксессуаром? Лис лениво приоткрыл один глаз, поднял бровь и ответил: — Нет, но я уверен, ты сейчас мне объяснишь. — Ну, представь: новый тренд — перчатки из листьев, шляпы с цветами и… хвосты для самых стильных. Тигнари выдохнул: — Ага. Может, мне ещё начать сдавать его в аренду? — Хорошая идея! Представь: «Тигнари Хвост Прокат — только для избранных!» — Сайно продолжил расчёсывать, но внезапно остановился, явно задумавшись. — Кстати, знаешь, почему твой хвост лучше любого растения? Потому что он никогда не завянет! — Знаешь почему лисьи уши такие большие? — Чтобы лучше слышать Красную шапочку? Так это лис съел бабушку? Я так и знал. — Белую шапочку, — он старается отвечать спокойно и невозмутимо. — Одну белую шапочку. — Белую? — Белую, — лис шумно выдыхает и поворачивается к кинологу, — с красными пятнышками. Он кладет ладони на щеки Сайно и пристально смотрит в алые глаза. Тигнари тяжело дышит. Температура тела поднялась настолько высоко, что он буквально закипает изнутри. Сердце бешено колотится, а внизу живота затягивается тугой узел. Лис склоняется ближе, и ведет носом по шее парня, вдыхая шумно и жадно. Чужой запах манит, сводит с ума, выбивая последние остатки самоконтроля. Он впивается зубами в шею резко и грубо, прикусывая смуглую кожу до мелких капель крови. Вкус на языке как глоток опьяняющего свежего воздуха, но этого до ужаса мало, что только раззадоривает. Язык скользит по изгибу шеи, нагло слизывая алую жидкость. Руки опускаются на плечи Сайно и давят вниз, вынуждая того упасть спиной на кровать. Фенек тут же забирается сверху, не давая ему и секунды на осознание ситуации. Он нетерпеливо ерзает на чужих бедрах и припадает к чужим губам. Поцелуй пошлый и развязный. Тигнари проталкивает язык в рот Сайно, жадно сминая его губы. Ладони уже забрались под футболку, оглаживая напряженный пресс. Тонкий пальцы скользнули вниз, звякнув пряжкой ремня на брюках кинолога. «Ого, как набросился», — Сайно прикрывает глаза. Его ладони легли на бедра фенека, пальцы пробираются под штанины домашних шорт и сжимают. — Маленький голодный Нари? — Сайно шепчет в поцелуй. Лис ластится к нему, жарко и тяжело дышит, а его тело буквально пышет жаром. Кожу Матры обжигает, но это лишь заводит. Подхватив лиса под бедра, Сайно перевернулся и оказался сверху, устроившись меж разведенных ног Тигнари. — От тебя сейчас так вкусно пахнет, будто домашняя кошка, — Сайно трется носом о его шею, пока горячие пальцы уже пробираются под ткань футболки. — Очень голодный, — фенек вздрагивает от каждого прикосновения, ощущая как возбуждение только усиливается с каждой секундой. Он сжимает светлые волосы на затылке и давит, прижимая к себе ближе. Перед глазами плывет, застеленное пеленой похоти. Одежда сковывает, неприятно трется о кожу и колет. Сдавленный рык, вырывается из груди зооморфа. Ладони ложатся на талию Сайно. Острые когти дырявят ткань, царапая смуглую кожу под ней. Он тянет Сайно вбок, легко повалив его на кровать, и вновь усаживается сверху. — Я так не могу больше. Сайно, я тебя хочу. Тигнари задирает футболку, оголяя грудь Сайно, и припадает к ней. Язык зооморфа влажный и шероховатый, он очерчивает розовые пятнышки, прикусывает и оставляет мокрую дорожку на коже. — Ого, Нари, — Сайно поглаживает его по спине, вынуждая лиса прогнуться. Хвост дернулся от возбуждения. Взгляд алых глаз зацепился за это, и вот, пальцы Матры уже скользят к основанию хвоста. Фенек дрожит, как только мягкие подушечки коснулись торчащей шерсти. Сайно проводит лишь раз — Тигнари роняет тихий скулеж. Второй — фенек впивается зубами в нижнюю губу. — Ты до жути милый, когда такой, Нари. Кинолог резко оттолкнул фенека от себя. Тот упал на спину, смотря на Сайно вопросительно, но не успел и слова вымолвить, как оказался уже на животе, а Сайно — над ним. Матра трется о его ягодицы, склоняется к лицу и выдыхает где-то над ухом: — Маленький хороший лисёнок расскажет, как сильно нуждается во мне? Тигнари выгибает спину, поднимает таз и толкается назад. Его хвост вьется волной, утыкаясь в грудь кинолога. Лис вытягивает шею, сжимает в руках простыни до побелевших костяшек. Лисьи уши прижимаются к голове, мелко вздрагивая от жаркого шепота. — Сайно, пожалуйста, — скулит. — Я не могу уже. — Ладно-ладно, — задрав чужую футболку, Сайно поцеловал лиса в поясницу. Теплый полумрак обволакивает их, словно мягкое одеяло, стирая границы между ними и остальным миром. Свет из окна тихо пробивается сквозь тонкую ткань шторы, ложится на лицо Сайно мягкими, нечеткими линиями. — Мой хороший милый лисёнок, — Матра медленно стягивает шорты сразу с бельем. Сайно близко, так близко, что их дыхание сливается в единый ритм — спокойный и медленный, словно мир за пределами этой комнаты больше не существует. Матра дышит ему на ухо, пока лис в нетерпении покачивает бёдрами. Смуглые пальцы едва касаются шерсти на хвосте, скользя осторожно. Его рука ложится на талию, так естественно, словно это её постоянное место. — Чуть-чуть потерпи, маленький мой, — Матра целует его в ухо. Отклонившись назад, он выдавливает на пальцы эфирное масло, которое Тигнари принёс ещё несколько дней назад, и растирает его лису меж ягодиц. Зооморф реагирует на каждое касание. Его кожа покрылась мурашками, сам он дрожит и нетерпеливо ёрзает, напрочь забыв про стыд. Сейчас ему не нужно «быть человеком», не нужно, чтобы к нему относились, как к личности, скорее — наоборот. Фенек почти доведен до пика, ему просто хочется, чтобы Сайно взял его. Грубо. Быстро. Сейчас же. — Сай-но… — скулит. — Потерпи немного, — тот уже растягивает, мягко введя два пальца. Хвост игриво виляет, по подбородку лиса стекает слюна, а сам он пятится назад, больше и больше насаживаясь на пальцы. Уши прижались к голове, а зубы нещадно грызут нижнюю губу. «Бедняга, это он так из-за гона? — Сайно разводит пальцы в стороны, отчего Тигнари вновь скулит. — Весь вспотел уже, горит, будто вот-вот расплавится». — Сайно! — фенек рычит. — Хватит, Сайно! — он обернулся и посмотрел на парня через плечо. — Я не могу больше! — Тише, тише, — Матра улыбнулся. — Сейчас всё будет. Размазав масло по члену, он резко вошел. Одним толчком до упора. Лис закинул голову и проскулил от удовольствия. Он излился на простынь уже от этого, но даже не думает остановиться, пятится назад, выпрашивая ещё. Медлить не хочется, поэтому Сайно, крепко сжав его хвост у основания, принялся буквально выбивать душу из лиса, входя на всю длину. Фенек скулит, стонет, сдавленно рычит. Влажные волосы липнут к лицу. Крупные капли пота бегут ото лба по виску, смешиваясь со слюной, стекающей по подбородку. Его губы искусаны в кровь, но сейчас это все неважно. Мир замер и исчез за пределами этой комнаты. Есть только дикое животное желание, горящее возбуждение и Сайно, который вдалбливает его в постель. Скрип кровати тонет в высоких стонах лиса. Острые когти впиваются в ткань, разрывая простынь. Он ерзает, пятится, насаживается глубже и подмахивает бедрами, задавая бешеный темп. Сердце бьется с сумасшедшей скоростью, отдавая гулом в ушах, сквозь который он едва может улавливать шумные выдохи Матры. Руки кинолога с силой сжали его ягодицы, фенек вдруг ощутил приятное чувство наполненности. По горячей коже стекает вязкая жидкость. Мягкий поцелуй в плечо и вдруг пустота. Сайно падает спиной на подушки, его дыхание тяжелое. Алые глаза прикрыты, а пепельные волосы раскинулись по постели. Он улыбается и мягко тянет Тигнари на себя. — Моему лисенку лучше? — Сайно, — строго проговаривает лис, врывавшись из чужой хватки. — Так не пойдет. Схватив Сайно за запястья, он заводит его руки над головой и с силой вжимает их в кровать. Тигнари берет кинолога за скулы другой рукой и поднимает его голову, вынуждая посмотреть в глаза. — Мы не закончили. Фенек усаживается сверху довольно резко и даже грубо. Приподнимается и насаживается так глубоко, как может. Хлюпающие звуки и рык вновь наполняют комнату. Он быстро набирает темп, буквально подпрыгивает и опускается вновь, вдавливая Сайно в постель. Стоны, скулеж, скрип — звуки разлетаются эхом по комнате и, что неудивительно, за ее пределы тоже. Если по началу Альбедо просто игнорировал происходящее, упорно занимаясь обучением Скарамуччи, то уже через полчаса они оба сидели в комнате, уставившись в стену, а ещё через полчаса, медик прервал это «действо» предложением прогуляться. Погода сегодня прохладная, так что пришлось одеваться теплее, отчего они провели в комнате ещё порядка получаса, и ни на секунду звуки на этаже не стихли. — Таким темпом, Сайно и ведьма не нужна, чтобы покинуть наш мир, — Альбедо придерживает Скарамуччу под руку, всё ещё переживая о его самочувствии, и ведёт вниз по ступенькам. — Ну, помянем его, — усмехнулся. — Фенеки все же хищники. Может, если бы не доводили, то и не было бы «так». Еще и отсутствие нужных таблеток усугубляет. Даже не знаю, кого мне жаль больше. — А? О чем это Вы? — Ну, про то, что Сайно после такого марафона мы врядли увидим в ближайшие дни. — Нет-нет, фенеки, таблетки, «не доводить». Я не понимаю, юноша. — Тигнари ведь зооморф. Их природа в этом плане ближе к гену того животного, от которого они появились. И чтобы такие брачные периоды проходили проще, есть таблетки. — Брачные периоды? Он, эм, ведомый инстинктом размножения? — Можно и так сказать, да, — он выходит на улицу. — Наконец-то тишина. — Странная природа, конечно, — Альбедо шумно втягивает воздух. — Наверное, неудобно. — Не знаю как во время Тигнари, но в мое время такие периоды у зооморфов проходят спокойно, потому что, опять же, таблетки. Но, в целом, наверное, не удобное. Хвост и уши выдают все эмоции, за ними надо следить, половые отношения просто так не заведешь. Много проблемного, но зато мягкий хвостик всегда с собой. — Ну такое. Столько «но» взамен на хвост? Люди будущего не придумали искусственные хвосты? — Там не только хвост ведь, — усмехнувшись, он склоняется ближе к лицу медика. — Придумали, но они для другого. — М? А что ещё? Уши? — Уши, физические характеристики, например, выносливость лучше, чем у простых людей. Но это зависит от вида гена животного. Тема объемная очень. — А зачем людям искусственные хвосты? — Альбедо медленно прогуливается по двору, держа юношу под руку. — Для новых ощущений в постели, — спокойно отвечает тот, внимательно, наблюдая за чужой реакцией. — А? Э? Люди типа кладут с собой в постель хвост? — Пх, нет. Надевают хвостик. Вставляют его в специальное отверстие. Вы мое уже изучили. — Это вы к чему сейчас сказали? — Чтобы у Вас точно не возникло вопросов «куда». — Я у Вас много чего изучал. Нос? Ухо? Спина? — Хвост в ухо? Может, лучше в нос? — Вам виднее, — он ведёт плечами. — В мое время таким не занимаются, вот и уточнил. — А Вам было бы интересно попробовать? Хвост и уши мне не передались, но я могу надеть их для Вас, — улыбается. — Я всё ещё не понимаю, какое у этого практическое применение. — Вам таки везде нужен особый смысл. Просто потому что это может заводить не аргумент? — Заводить? — морщится. — Аргумент, конечно, просто… Я видел костюмы животных на людях только на утренниках в садиках и школах, когда дети переодевались белочками. Тяжело понять. — Понял, — Скарамучча смеется. — Больше об этом не спрашиваю. — У тебя сегодня хорошее настроение, — остановившись, Альбедо потянул его к себе и заключил в объятия. — Ты стал чаще улыбаться. Юноша замер на мгновение. Он протягивает руки и мягко обнимает Альбедо в ответ, прикрывая глаза. — Потому что с тобой, — шепчет. — Главное, что с тобой. — Как твоя спина? — тихо спрашивает тот, уже поглаживая юношу по талии. — Намного лучше, — он опускает голову на плечо медика. «Не хочу об этом думать… Не хочу. Не хочу. Не хочу! Не трогайте меня!» — Все еще очень странно себя ощущаю после всего… но я стараюсь просто об этом не думать. Ты рядом, а больше мне и не нужно. «С тобой так спокойно…» — он прижимается ближе. — Мне очень жаль, что тебе пришлось переживать подобное, — вздыхает, а руки чуть крепче прижали его к себе. — Надеюсь, совсем скоро хотя бы рана беспокоить перестанет. Знаю же, что болит. Мало времени прошло, чтобы было «намного лучше», но все равно продолжаю спрашивать, надеюсь не услышать ничего плохого, — усмехнулся. — Je t’aime tellement qu’aucun mot n’a encore été inventé pour décrire cela, — шепчет. Сердце гулко ударяет в грудь, будто останавливается, сжавшись. Слова, которые он слышал уже не раз, но впервые понял их смысл, звучат тихим шепотом, но так громко звенят в голове. Он прижимается ближе, сильнее стиснув плотную ткань военной формы. Юноша осторожно поднимает голову. Синие глаза не отражают голубоватое свечение, но сейчас они как никогда блестят чувствами. На щеках легкий румянец, губы поджаты, а нежный взгляд направлена на Альбедо. — Je t'aime, — шепчет совсем тихо. — Разве мы учили это слово? — Альбедо слабо усмехнулся. — И где ты только понабрался? С легкой и нежной улыбкой, он целует юношу в лоб. — J’ai appris ce mot pour vous, — он опускает ладонь на щеку медика. — Самообучение? Похвально. — Вынужденная мера. Вы ведь никак не хотели меня этому учить, — Скарамучча мягко сжимает его щеку. — Ну, было бы не так интересно, если бы я просто сказал Вам, разве нет? — Тоже верно. Зато теперь я знаю, и Вы тоже. — Чувствую запах дождя, — Альбедо чуть обреченно вздыхает. — Шевелиться совсем не хочется, конечно. — Давайте останемся так, — он вновь опускает голову на плечо. — Чуть-чуть промокнем, но Вы же не заболеете? — Главное, чтобы Вы не заболели. Не хватало ещё. Хотя, учитывая, что сейчас лето, должно быть нехолодно. — Тогда остаемся, да? Прогулки под дождем, мм, романтика. — Остаемся. Если пойдет сильный дождь, то вернемся. Давайте где-то поблизости с домом будем? — Хорошо. Мне кажется, сейчас все вышли погулять, провериться, — усмехается. — Надеюсь, никого не встретим. — Не согласен. Я думаю, что не все «вышли». Кхм… — Ну, причина остается в доме, да, аха. Интересно, когда это закончится. — Причина остается в Тигнари. Во всех смыслах. Ой, ладно, — он отвернул голову вбок, — подобный юмор смущает. — А Вы быстро учитесь, — Скарамучча смеется. — По-моему, такой юмор отлично заходит. — Также отлично, как Сайно в… нет, мой лимит на сегодня все. — Да-да, это именно то, о чем я говорю, — юноша целует его в шею. — Войдете в меня также? — Как Вы можете так спокойно говорить подобные вещи? — Потому что Вы слишком милый, когда смущаетесь. — И не стыдно Вам? — Смущать Вас или говорить такое? — И то, и то. — Говорить нет, а смущать, ну, может совсем чуть-чуть, — улыбается. — И что мне с Вами делать? — Альбедо шумно выдыхает. — Все что хотите, все делайте, — он оставляет мягкий поцелуй в щеку. — Значит, пойдём, — неоднозначно улыбнувшись, Альбедо послабил объятия и взял юношу за руку. — Пойдем, — заинтересованный взгляд синих глаз падает на медика. — Расскажете, что мы будем делать? — Расскажу. Спрячемся под крыльцо от дождя. А что? В вашей голове уже фантазия бурлит? — Но дождя ведь еще нет? — Вот мы и определили, кто из нас выше. На меня уже капнуло. — Где? — показательно щурится, вглядываясь в лицо Альбедо. — А, вижу. Тут, — он целует его в кончик носа. «Рядом с ним я чувствую себя подростком. Интересно, это любовь так себя проявляет?» — Альбедо смотрит ему в глаза мягким и непривычно нежным взглядом. — Да… тут… — О, еще вижу, — юноша улыбнулся и поцеловал в щеку. — И тут, — мягкие и нежные поцелуи опускаются россыпью на лицо Альбедо. Он целует в уголок губ, еще раз в кончик носа, щеки и лоб. — Юноша, я ведь со стыда сгорю… — Почему? Вы смущаетесь того, что я Вас целую? — Того, что это происходит на улице, и я чувствую, что на нас кто-то смотрит. — Кто-то смотрит? — он оглядывается и придвигается к уху медика, шепча: — Это тот волк-повар. — Мог бы уже выйти, — хмыкнул. — Столько внимания, что уже как старый друг. Однако, я действительно чувствую чужой пристальный взгляд. — Тогда отойдем? Спрячемся, и я Вас снова зацелую. — Домой? Как думаете, «лесные страсти» закончились? — Сомневаюсь, — усмехнулся. — Пойдемте в лес, — он берет медика за руку. — Тоже хотите лесные страсти? — С Вами хочу все виды страсти. — Только если не глубоко, хорошо? — придерживая юношу под руку, он направляется к лесу. — Так Вы согласны? — ехидно улыбается. — Что? На что? — нахмурился. Осознание довольно быстро ударяет в голову, отчего щеки вновь краснеют: — Вы… Боже, Вы можете думать о чем-то, кроме… кроме! Тц. «Согласен? Так он правда этого хочет? Или он шутит? Если подумать, наверное, не шутит…» — Ни о чем, кроме Вас! — Скарамучча смеется и тянет Альбедо глубже в лес. — Это юность так бурлит? — Юность и не только. — Сюда. Медик становится за широким стволом дерева и притягивает юношу к себе. — И от ветра прикрывает, и от дождя, и из дома нас не видно. — Теперь мне можно Вас целовать? — он опускает руки на плечи Альбедо. — Вам всё можно. — Все-все? — он ведет носом по шее, шумно вдыхая. — Абсолютно. На губы Альбедо опускается мягкий и нежный поцелуй. Скарамучча жмется ближе, его руки оглаживают шею и впутываются в светлые волосы. Он целует осторожно и чувственно, но уже через мгновение поцелуй становится откровенно развязным. Юноша целует глубоко и страстно. Ладонь скользнула под рубашку, плавно обведя ребра, и спустилась вниз, ухватившись за ремень брюк. Он склоняется к уху медика. Ведет вверх кончиком носа и понижает голос до томного шепота: — Avec votre permission, docteur. Отстранившись, он заглядывает в голубые глаза, в которых смущение смешалось с легким непониманием. Юноша игриво улыбается и медленно опускается на колени, стягивая с него одежду. — Вы…! — Альбедо отворачивает голову вбок, шумно выдохнув. Смущение опаляет щеки и вынуждает сердце биться быстрее, когда Скарамучча трется щекой об его оголенное бедро, оставляет легкий поцелуй на шраме. Он чувствует на себе пристальный взгляд синих глаз. Как горячее дыхание щекочет кожу, и та покрывается мурашками. Дорожка поцелуев устилает живот, спускаясь ниже. Тонкие пальцы проводят по горячей возбужденной плоти, размазывая мелкие капли. Ладонь обхватила основание, а мокрый язык прошелся по головке, вызвав очередную волну возбуждения. Альбедо плотнее смыкает губы. Дыхание тяжелое, а все тело застыло в напряжении. Осознание того, что Скарамучча делает это на улице, недалеко от дома, где вполне может кто-то прогуливаться рядом, буквально выбивает землю из-под ног. Но юноша открывает рот шире и опускается на член. Он втягивает щеки, водит рукой быстрее, и едва уловимый тихий стон медика тонет в шуме нарастающего дождя, что стучит по листьям. Взгляд голубых глаз все же падает на юношу. Темные ресницы блестят от слез, по уголкам губ к подбородку стекает слюна, пачкая щеки. Мокрые волосы спутались и прилипли ко лбу, но он не останавливается, насаживаясь глубже. — Если кто-то увидит… — Альбедо кладет ладонь ему на макушку, приглаживая влажные темные волосы. Скарамучча отстраняется, шумно вдыхая, и поднимает взгляд на Альбедо. Он утыкается в ладонь медика, будто кот, выпрашивающий ласки, и довольно улыбается. — Не волнуйтесь, доктор. Я спрячу Ваше достоинство. Усмехнувшись, он вновь обхватывает головку губами. Юноша насаживается глубже, быстрее ведет рукой, ускоряя темп. Как бы не хотелось играть дольше, доводить Альбедо медленнее, он прекрасно понимает, что сейчас тянуть не стоит. Скарамучча поднимает взгляд на Альбедо. В стенки горла упирается возбужденный член, слезы продолжают стекать по щекам, но он берет еще глубже, стараясь доставить больше удовольствия. Плоть во рту дрогнула, а солоноватая жидкость растеклась внутри. Юноша отстраняется и сглатывает, подбирая вязкие капли с уголка губ языком. «И как мне на это реагировать…?» — Альбедо смотрит на него, широко распахнув глаза. Медик тянет юношу к себе и кратко целует в губы. — Ох… зачем Вы… прямо на улице, — Альбедо поправляет на себе одежду. — А вдруг кто-то увидел? — В тот раз мы тоже были на улице, — Скарамучча улыбается, приобняв медика. — И никто ничего не увидел. — Это… это было другое, тц… — обняв парня за талию, он прижал его к себе. — И что мне с Вами делать? — А что Вы хотите со мной сделать? Разрешение у меня было, но если хотите наказать, то я не против. — А Вы… Вы ведь тоже возбудились, да? — он скользнул рукой ниже. — Возбуждаюсь даже от мысли о Вас, — он кладет ладонь на щеку, мягко стирая капли дождя. — Нам нужно вернуться в дом. Сделаю для Вас кое-что особенное, — он трется носом об ухо юноши. «Для меня ты уже самый особенный», — Скарамучча крепче обнимает медика. — Заинтриговали. Думаете, «лесные страсти» закончились, и возвращаться в дом безопасно? — Думаю, плевать на «лесные страсти», — Альбедо берет его за руку. — Не хочу, чтобы Вы промокли под дождем. Лучше, чтобы Вы промокли «ниже». Щеки сразу розовеют, выражая смущение. — Ох, не умею я это всё… — У меня мокро уже везде, — целует в щеку. — Вы быстро учитесь. Смотреть на то, как Вы «шутите» и потом сами этого смущаетесь, можно бесконечно. — Ох, чувствую себя клоуном немного, — он обнимает юношу за талию. «А скоро будет ещё хуже… зачем я только собираюсь это делать?» — Идём, нельзя, чтобы вы промокли. Приобняв его одной рукой, Альбедо ведет Скарамуччу в сторону дома. — Юноша, Вы не замерзли? — Немного. Дождь все же холодный, — вздыхает. — Может, наше лето кончилось и завтра будет снова зима? — Может. Выходит, остался один день на летнюю одежду, кхм… — М? А это плохо? В доме ведь можно ходить и в летней одежде. Или вообще без, — улыбается. — Верно, — Альбедо остановился перед входной дверью. — Я хочу в душ сходить. Вы подождете меня в комнате? — Хотите в душ в одиночку во время хода ведьмы? — он скрещивает руки на груди. — Справедливо. Вам тоже нужно в душ сходить. Тогда пойдём вместе? — Это с радостью, — Скарамучча утягивает медика в дом. — Только не совсем вместе… — он мягко обнимает того за талию. — Сначала я подожду Вас, отвернувшись, а потом Вы меня. Хорошо? Юноша медленно приближается к лицу медика. Скарамучча вглядывается в голубые глаза, в которых он видит лишь тень смущения, но совершенно не может понять что за мысли крутятся в его голове. — Хорошо, — он осторожно целует в кончик носа. — Не понимаю, что Вы задумали, но Вам можно все. Медик увел парня в ванную комнату, попутно прихватив сменную одежду для него. Тусклый свет свечи пляшет на влажных стенах ванной комнаты, отбрасывая дрожащие тени. Воздух потяжелел от пара, медленно заполняющего пространство. На полу, покрытом светлой плиткой, осели капли воды, мерцая в свете пламени, словно маленькие звезды. Альбедо стоит неподвижно, спиной к шуму воды. Его силуэт темнеет на фоне слабого света, плечи напряжены, руки опущены вдоль тела. Взгляд устремлен вниз, на пол, но он не видит ничего перед собой. Его мысли словно тяжелые облака, накрывают разум. «Что за глупая идея. Я правда собрался это делать? — Альбедо нервно кусает себя за губу, сдирая сухую кожицу до крови. — Боже, я сошел с ума… Я буду выглядеть смешно. Я же умру на месте, если он рассмеется». Звук воды из душа ритмично гулко отдается в тишине, но он кажется далеким, как и все остальное. Пламя свечи потрескивает, бросая слабый теплый свет на лицо, где угадывается усталость и внутреннее смятение. Кажется, что время замерло, пока Альбедо стоит в этой туманной, ограниченной пространством комнате, окруженный только паром, тенью и своей борьбой с неопределенностью. «Но ведь игра закончится… и мы никогда больше не будем вместе. Нужно быть глупым, чтобы этого не понимать, — в груди Альбедо больно защемило. — У нас с ним так мало времени… и я… я бы хотел попробовать всё? Хотел бы? Наверное, хотел бы. Нет, не «наверное». Точно хотел бы. Я ведь люблю его… Разве я не хочу отдать ему всё? Исполнить его маленькую «фантазию» — это меньшее, что я могу для него сделать. Ох… я извращенец. Я болен. Больной извращенец, да». Теплые руки мягко обвивают талию медика. Скарамучча прижимается грудью, обнимая Альбедо со спины, и осторожно целует в плечо, уложив голову. — Ты выглядишь напряженным. Все хорошо? — тихо спрашивает. — Да, я в порядке. Кратко поцеловав юношу в щеку, Альбедо отошел к ванной и сбросил с себя одежду. Теплые струи воды с мягким шумом стекают по телу, оставляя за собой тонкие ручейки, которые сливаются и исчезают в сливе. Пар заполняет пространство вокруг, размывая границы реальности. Альбедо стоит под душем, чуть опершись руками о холодную кафельную стену, наклонив голову вперед. Густая пелена мыслей не дает расслабиться даже под обволакивающим теплом воды. «Что же делать… надеюсь, он не обернется, иначе я со стыда умру». Горячие капли бьют по плечам, смывая напряжение с тела, но не из души. Он бездумно проводит руками по лицу, волосам, словно надеясь вместе с водой избавиться от этого гнетущего чувства неопределенности. В голове снова и снова всплывают одни и те же вопросы: что дальше? Как быть? Решаться или нет? Ответов нет, лишь тревожная тишина, перемежающаяся со звуком воды. «Давай, Альбедо, это ведь не пытка какая-то, ничего страшного. Да, если он шутил, ты будешь выглядеть идиотом и умрешь от стыда, но… тогда и игра закончится, аха». В зеркале, запотевшем от пара, ничего не видно, только размытые силуэты. Это отражение кажется символичным: ничего четкого, все размыто и неопределенно. Даже тепло воды, обволакивающее тело, не способно согреть его холодную от сомнений душу. «Даже если он пошутил, а я принял в серьез… я ведь стараюсь угодить ему. Надеюсь, хотя бы этот факт его порадует, пусть я и буду выглядеть глупо». Пока он стоит под душем, время, кажется, теряет значение. Мысли кружат, замыкаются в бесконечный круг, не давая покоя. Вода продолжает стекать, но ощущение чистоты или облегчения так и не приходит. Вместо этого — лишь углубляющееся осознание того, что решать придется самому, когда этот душ закончится, а реальность вернется. Смыв всю пену, он выключил воду, укутался в полотенце и замер. «И что теперь? Ох, почему я чувствую себя так глупо». — Кхм, юноша, вернемся в комнату, — Альбедо поднимает с пола военную форму. — Прям так и пойдете? Скарамучча оглядывает медика. Хоть в голове вертятся вопросы, и будто бы ответ уже очень близко, но он так и ускользает. Губы тронула легкая улыбка, и он подошел ближе. — А мне нравится, — он поправляет влажные светлые пряди, спадающие на лицо. — Я так и пойду, — он прижал к себе форму. — Тут ведь близко… И у меня к Вам маленькая просьба: пока я буду переодеваться, Вы отвернетесь. Ну, либо можно завязать вам глаза. — Хорошо. Тогда лучше завяжете мне глаза, а то соблазн слишком большой. Мысли разные вертятся, знаете ли, — Скарамучча подмигнул и ухватил медика за руку. Оглянувшись и убедившись, что коридор пуст, быстрым шагом они доходят до комнаты. Юноша запирает дверь и усаживается на кровать, вопросительно глядя на Альбедо. — Надеюсь, пока я мылся, Вы не подглядывали? — Скрывать не буду, — тяжело вздыхает. — Очень хотелось, но я сдержался. — Спасибо, иначе я умер бы от стыда и смущения, — он проводит юношу к кровати и усаживает. — И вновь я завязываю Ваши прекрасные глаза. Какая жалость. — Доктор, но это больше Ваше пожелание, — улыбается. — Я могу остаться смотреть и с радостью. Или Вы уже пристрастились закрывать мне глаза? — Будьте терпимы, юноша, — медик мягко завязывает его глаза черной тканью. «Я правда собрался это делать?» Медик роется в шкафу, осторожно перебирая одежду. Его движения немного замедленные, словно он пытается оттянуть момент принятия решения. Пальцы скользят по ткани, цепляясь за знакомые текстуры — рубашки, жилеты, пижамы. Но взгляд, почти против его воли, возвращается к легкому летнему платью нежного пастельного оттенка. Оно висит на вешалке, как вызов, как напоминание о фантазии, которую озвучил юноша. «Я сумасшедший. Точно сумасшедший. Господи, я сошел с ума…» Он тяжело вздыхает, его миниатюрные плечи слегка опускаются. Мысль о том, как сильно его любимый хотел увидеть его в платье, все же перевешивает сомнения. Альбедо вытягивает вешалку, медленно снимает платье и на миг задерживается, держа его перед собой. Тонкая ткань выглядит невесомо, но для него она вдруг кажется тяжелее всего мира. «Если он будет смеяться, я умру. Просто умру». — Юноша, один смешок с Вашей стороны, и я умру, — ворчит. — Повязку пока снимать нельзя, просто держите это в голове. Он аккуратно надевает платье, стараясь не смотреть в зеркало, пока не закончит. Ткань мягко ложится на его хрупкое тело, подчеркивая узкие плечи и стройный силуэт. Он добавляет чулки — легкий блеск тонкой ткани делает ноги визуально длиннее и изящнее. И всё это — на нагое тело. «Какой позор, Боже… Мама, прости. Знаю, что ты растила меня не таким, — вздыхает. — Но нам так мало времени уготовлено… И я безумно его люблю. Я хочу… хочу дать ему всё, что только успею». Наконец, он поднимает глаза к зеркалу. Его острые черты лица — скулы, четкая линия подбородка — приобретают почти скульптурную утонченность в этом наряде. Платье, струясь по фигуре, подчеркивает не только его хрупкость, но и неуловимую изысканность. Альбедо выглядит почти неземным, будто его образ — это тонкая грань между реальностью и чем-то эфемерным. Он немного нервно поправляет складки на подоле, словно проверяя, правильно ли всё сидит. — Я хочу, чтобы Вы знали, что мне безумно стыдно за это, — шепчет, медленно приближаясь к кровати. — Поэтому прошу отнестись с пониманием. Альбедо упирается коленом в мягкий матрас, склоняется к Скарамучче и жарко шепчет: — Tu peux enlever le bandeau. Юноша опускает руку на повязку. Он чувствует горячее дыхание где-то над ухом, как прогнулся матрас возле него. Внутри все кипит от ожидания и желания, но отчего-то он продолжает тянуть этот момент предвкушения. Пальцы медленно стянули мягкую ткань. Синие глаза тут же округляются, а кровь приливает не только к щекам. — Вы…! «Он серьезно?! — Скарамучча шумно выдыхает, прикусив губу. — Он. Надел. Платье… Блять!» — взгляд бегает по телу медика. Ладонь опускается на талию Альбедо, мягко сжав ее. Он тянется за поцелуем, прижимая медика ближе к себе. Мокрая дорожка поцелуев опускается на шею, ведя вверх к уху. — Vous êtes très beau, — шепчет. — Разве я не выгляжу глупо? Вы не будете смеяться с меня? — Совсем нет, — целует в висок. — Мне нравится. Мне нравитесь Вы, и, — он осторожно укладывает Альбедо на кровать, — я правда очень ценю это. — Это… это смущает, — он повернув голову вбок, он тянет края юбки, пытаясь побольше прикрыться. — Но Вы все же решились на это, — поцелуи опускаются на шею, открытые косточки ключиц. Скарамучча нависает сверху, в открытую рассматривая Альбедо. — Решился. Хотя, признаюсь, я до сих пор не понимаю, шутили Вы или нет, — в смущении он смотрит куда-то в сторону. — Не шутил. И Вы правда прекрасны. Опустившись ниже, он ведет кончиком носа вниз по бедру. Ткань платья легкая, почти невесомая, струится аккуратными складками по телу медика. Скарамуча прикусывает лишь одними губами ляжку, обтянутую в чулок. Он поднимает глаза на Альбедо. Взгляд его горит чувствами и страстью, смешавшуюся с похотью. — Je vous aime. Et… veux. «Какой стыд… сейчас он увидит, что я без белья, и я просто умру на месте». Медик держит юбку, пытаясь прикрыться, а взгляд продолжает блуждать сквозь Скарамуччу. — Какой стыд… — Вы слишком мило смущаетесь, — целует коленку. — Раз Вам слишком неловко, почему Вы все равно это сделали? — Допустил мысль, что Вы не шутите, и Вам правда этого хотелось бы, — выдыхает, сжимая ноги вместе. — И… платье — это не всё, о чем я думал. То есть, платье и чулки — это не всё, кхм… — Не всё? — тонкие пальцы осторожно обводят край чулка. — Что ещё? Расскажите мне. — Я… я думаю… — он отворачивает голову. — Ох, и как вообще Вы можете говорить подобные вещи. — Вы все еще смущаетесь меня, — он мягко улыбнулся. — Но ведь если не говорить о вещах прямо, то можно не правильно понять. Разве нет? — Верно, да. «Просто сказать ему прямо, что я хочу быть снизу в этот раз? А, может, никакого раза вообще не планируется? Может, мы просто сейчас пообнимаемся и всё?» — Так скажите мне, — ладони мягко сминают чужие бедра. — Я… в этот раз… — его голос переходит на шепот. — Боже, какой стыд, как непристойно. Он сильнее сжимает ноги вместе, закрывает глаза предплечьем и шумно выдыхает. — …снизу. Скарамучча шумно выдыхает, опустив голову на колени Альбедо. Пальцы сильнее сжимают мягкую ткань чулка, чуть стянув его ниже. «Я сейчас умру. Как можно быть таким милым, хрупким и одновременно горячим!» — Вы… правда хотите этого…? — спрашивает шепотом. — Oui. — Вы знали, что Вы самый невероятный человек всех времен? Теплые пальцы ласково очерчивают линии, плавно скользя по изгибам талии. Касания нежные, почти невесомые, но каждое несет в себе трепет и заботу, будто он касается чего-то невероятно хрупкого. Под легкими, но горячими прикосновениями кожа покрывается мурашками, словно плавясь. Альбедо шумно выдыхает. Хочется расслабиться, нежиться под этой лаской и просто принимать любовь, несмотря на мысли, что давят. «Не похоже, что ему смешно… Выходит, он правда этого хотел?» Юноша склоняется ближе. Чуткие поцелуи ложатся иллюзорным следом на бархатистую нежную кожу. Он осторожно ведет губами вверх, задерживаясь возле ромба. Самый легкий и чувственный поцелуй опускается на шрам, который по прежнему отзывается ноющей болью, скребущей душу юноши. Алые лучи ложатся тенями на бледное лицо. Синие глаза смотрят с нежностью и теплотой, которую можно почувствовать почти физически. Скарамучча целует Альбедо в лоб, кончик носа и накрывает его уста мягким поцелуем. С легким недоверием во взгляде, тот принимает всю ласку, что Скарамучча дает. Медик не может позволить себе расслабиться, он всё ещё скован стыдом и смущением, тяжелыми мыслями и отчасти — отвращением к себе. «Хочу попробовать это с ним. Хочу дать ему возможность испытать то, что испытывал я, а себе — понять то, что чувствовал он. Почему за это так стыдно? Почему не могу перестать думать и просто получать удовольствие?» Взгляд блуждает, избегая зрительного контакта. Пальцы нервно сжимают подол платья, продолжая придерживать его, чтобы не оголять ноги. — Пожалуйста, не переживайте. Вы снова слишком много думаете, — Скарамучча ласково целует Альбедо в висок, будто этот поцелуй может помочь остановить бесконечный рой мыслей в голове медика. Рука медленно скользит вниз и перехватывает тонкое запястье, вынуждая Альбедо отцепиться от платья. Юноша подносит его руку к своему лицу и оставляет нежный поцелуй на тыльной стороне ладони. — Вы прекрасны, — шепчет. Его голос тихий, но глубокий, звучит ласково и нежно. Он едва не тонет в гулком шуме летнего дождя, будто бережно убаюкивая. — Вы… Вы не думаете, что я выгляжу смешно? — Вы — само совершенство. Вы всегда выглядите изумительно. В любом виде: в форме, пижаме, без одежды. И в этом Вы тоже выглядите восхитительно. — Как будто бы не должно быть так. Я мужчина, военный врач… — Вы снова ставите себя в рамки, — Скарамучча целует его в щеку. — Просто расслабьтесь и отдайтесь моменту. Доверьтесь мне, ладно? — Хорошо… — кивает. Теплая ладонь, спустившись вниз, медленно задирает легкую ткань. Нежные поцелуи тонкой дорожкой устилают внутреннюю поверхность бедра. Сухие губы мягко обхватывают край чулка и оттягивают его немного вниз. Каждый шумный выдох, каждая слабая дрожь не ускользает от внимания Скарамуччи. Он видит волнение Альбедо, чувствует напряжение в его теле и старается быть нежнее, подарить хоть каплю спокойствия. Юноша вновь тянется за поцелуем. Мягко сминает чужие уста, надеясь передать все эти трепетные чувства и разделить теплоту и любовь, что он бережно хранит в сердце. Забравшись под легкую ткань, тонкие пальцы мягко ведут по нежной коже. Они ложатся на впавший живот, рисуя аккуратные линии. Его прикосновения подобны струящемуся шелку — заботливые, ласковые, словно они хотят впитать в себя всю тревогу и подарить тихое умиротворение. — Д-доверяю себя Вам… — с тихим выдохом повторяет Альбедо. Его тело слегка изогнуто, как у кошки, подставляющей животик под солнечные лучи. Кажется, что каждая клеточка его кожи жадно ловит ласковые прикосновения. Щеки начинают розоветь, губы приоткрываются, и с уст слетает тихий едва различимый стон. Он слегка поворачивает голову то в одну, то в другую сторону. Грудь медленно поднимается и опускается, дыхание становится всё глубже, словно он растворяется в этом моменте. Его пальцы слегка шевелятся, комкая мягкую простынь под ладонями. Каждое касание Скарамуччи — поцелуй, лёгкий и непринуждённый, но оставляющий след в самой душе. Тепло пробирается глубже, словно растапливая какие-то давние, застывшие внутри осколки. Альбедо ощущает, как мягкая дрожь пробегает по телу, когда чужие губы касаются его шеи, ключицы, медленно спускаясь к груди. Он чуть приподнимает голову, подставляя шею, словно приглашая юношу. Его плечи чуть подрагивают, будто от сладкого щекотания, а в груди рождается глухое, почти животное удовольствие. Он не открывает глаз, наслаждаясь этим моментом полной безмятежности, но ресницы дрожат. Кожа впитывает ласку, нежность и любовь, что дает ему сейчас Скарамучча. Все тревоги, мысли и заботы растворяются, остаётся только нежность и гармония. — Je vous aime, jeune homme. — Et moi aussi, — Скарамучча приподнимается, заглядывая в голубые глаза. — Настолько, что ни один из существующих, еще непридуманных или уже забытых языков не смогут передать всего, что я чувствую к Вам. Шепот мягкий и тихий, но эти слова будто звучат громче всего. С толикой робости и тенью смущения во взгляде, его голос уверенный, а главное — искренний. Нежные поцелуи вновь укладываются россыпью по телу медика. Каждый миллиметр кожи не остается без внимания. Лицо, шея, ключицы, плечи. Подобно тончайшим лепесткам мягкие поцелуи расстилаются повсюду, как легкий шелест и ласковое касание ветра. — Если Вам будет неприятно, сразу говорите об этом, пожалуйста. Хорошо? — Хорошо, — выдыхает. — А Вы… следите за своей спиной. — Обязательно, — улыбнувшись, он целует Альбедо в висок и отстраняется. «Он правда решился на это. В голове не укладывается, — Скарамучча медленно выдыхает и тянется к прикроватной тумбочке. — Но какой же он красивый. Господи… кажется, я снова уверовал». Сердце колотится быстрее. В душе будто все наполняется мягким облаком, лелея чувства. Такие возвышенные, необъятные, светлые, чуть запятнанные похотью. «Жарко, — скинув флакон на кровать, Скарамучча стягивает с себя толстовку. Взгляд снова блуждает по утонченной фигуре. — Красивый…» Светлые пряди завиваются легкой волной и раскинуты по подушке. Они обрамляют уточненные черты лица, придавая особой аристократичной изысканности. Голубые глаза точно драгоценные камни, горят легким блеском, скрываемым под трепетом ресниц. Щеки розовеют от смущения, а по лбу стекают мелкие капли пота. — Вы — самое ценное в моей жизни, — юноша вновь склоняется к нему и целует в висок, подбирая соленую каплю. «Вернее сказать, даже ценнее нее». Нежный поцелуй опускается на губы Альбедо. Ладонь вновь проскользнула под одежду медика, мягко сжав оголенное бедро. Пальцы цепляются за край чулка, и каждое движение дурманит голову, наполняя сознание желанием. «Страшно, — Скарамучча медленно отстраняется и тянется за флаконом. — Очень страшно сделать ему больно, — прохладная жидкость растекается по пальцам. — Он переживает не меньше. Соберись, Скар». — Все будет хорошо, — шепчет, успокаивая то ли себя, то ли Альбедо. Юноша склоняется над медиком и разводит его ноги шире. Мягкие поцелуи бегут дорожкой от колена вверх к бедру, призывая успокоить и расслабить. Он осторожно размазывает масло по входу и аккуратно проталкивает палец внутрь. Коленки дрогнули, а сам Альбедо тяжело выдохнул. Юноша останавливается, дает время привыкнуть к новым ощущениям, и тут же накрывает уста в поцелуе, стараясь отвлечь. «Боже, как же это странно, — Альбедо отвечает на поцелуй, хотя его мысли вновь блуждают не здесь. — До жути странно! Почему я ощущаю себя, как на приеме у доктора. Женского доктора. Что за странная аналогия? И почему даже слово «аналогия» сейчас кажется странным? Зачем люди вообще это делают? Как они к этому пришли? Скарамучча тоже чувствовал себя так же? Но по нему казалось, что ему приятно». Не выдерживая напряжения от собственных мыслей, он вцепился пальцами в плечи юноши. Дышать тяжело. Одно осознание того, что он чувствует в себе другого человека вынуждает его словно разрываться на части. Мысли мечутся из крайности в крайность, а взгляд вдруг стал как никогда растерянным. — Спокойнее, доктор, — Скарамучча мягко целует его шею, скулы, виски. Пытается покрыть лицо россыпью нежных касаний. «Но я же хочу, — хватка на плечах юноши стала слабее. — Хочу ощутить то же, что ощущал он. Нам так мало времени отведено, чтобы быть вместе. Почему я просто не могу наслаждаться им? Да, это странно. Но ведь… ему же было приятно. Может, я ощущаю себя так, потому что мои устои снова ломаются?» — Я чувствую себя странно, — тихо говорит Альбедо. — Я решил озвучить, потому что не понимаю, нормально это или нет. — Вам неприятно? Больно или некомфортно? — ласковые поцелуи опускаются на щеки, уголок губ, висок. — Или просто непривычно? — Нет, не больно. Странно очень. Я никогда не занимался подобным, поэтому… странно себя чувствую. Наверное, поэтому, да, — он в смущении отвернул голову вбок. — Все в порядке. Я понимаю, насколько это странно, непонятно и страшно, — Скарамучча трется кончиком носа о щеку Альбедо. — Я постараюсь быть как можно осторожнее, а Вы говорите, пожалуйста, если что-то не так. Хорошо? — Д-да, хорошо. «Черт, настолько уязвимым я себя даже в плену не чувствовал», — Альбедо немного нервно прикусил губу. Юноша наклоняет голову вбок и уводит Альбедо в очередной поцелуй. Он мягко сминает чужие уста. Губы Альбедо сухие, в мелких трещинках и ранках, и Скарамучча старается целовать нежнее. «До чего же он милый. Бывает таким разным, но эту сторону показывает только мне, — сердце гулко ударило в грудь. — Совсем ни о чем не могу думать, кроме него. Это и есть та самая любовь? Даже больше. Одним словом это не описать, но…» — Je vous aime à la folie, — шепчет. Влажные поцелуи опускаются ниже к шее, пытаясь отвлечь от странных ощущений внизу. Он мягко прикусывает лишь губами тонкую кожу на изгибе плеча и шеи. Ведет кончиком носа, жарко шепчет что-то на ухо, опаляя дыханием. «Боже, какой стыд. Я ведь хорошо и тщательно принял душ, да? Я ведь умру на месте, если нет. Да чего там, я уже сейчас готов умереть! Каким образом он вообще это все терпел?! Это же невозможно! Просто невозможно!» — Альбедо неосознанно ёрзает, подбирая под себя простынь. Хочется избавиться от этого странного ощущения снизу, но вместе с тем, он слишком далеко зашел, чтобы просто взять и отказаться. Платье, чулки, то, что он сам попросил быть снизу — это всё будто выход за рамки каких-то границ и устоев, к которым он привык, будто бы что-то, что поможет стать со Скарамуччей ещё ближе, поэтому отступать из-за «странности» ситуации он просто не может. — Вы снова слишком много думаете, — юноша мягко гладит медика по голове, поправляя влажные пряди. — Оставьте все мысли мне и не волнуйтесь, — Скарамучча целует его в висок. «Он так нервничает. Может, стоило отказать…? — тревога и сомнения накатывают волнами, но сейчас, чувствуя чужое волнение, он просто не может позволить себе проявлять такую слабость, — Не знаю как успокоить». Скарамучча опускает голову, утыкаясь в шею. Он отчетливо слышит чужое ускоренное сердцебиение, ощущает тяжелое дыхание и напряжение во всем теле. — Не нервничай так, — Скарамучча опускается с поцелуями вниз по телу. — Просто расслабься. Я обо всём позабочусь. Оставив легкий поцелуй на ямочке меж ключиц, он приподнялся. Ладонь опускается на плечо. Тонкие пальцы невесом ведут по напряженному прессу, скользнув под платье. Его прикосновения к нежной коже вновь вызывают мурашки. Скарамучча целует плечи, оставляет слабые розоватые следы на оголенных участках груди. «…и при этом всём я в платье!» — мысли продолжают роится в голове, не давая расслабиться и просто получать удовольствие. Голова забита всем: от сомнений до самобичевания. — Альбедо, закрой глаза, — юноша поднял голову. — Что? — Доверься мне. Просто закрой глаза. Кивнув, медик покорно укладывается на подушке, смотря в потолок, а потом прикрывает глаза. — Ты в безопасности, и я не сделаю тебе больно, — Скарамучча берет его руки в свои. — Я тебе обещаю. Доверяй мне. Хорошо? — Хорошо… Юноша завёл руки Альбедо ему над головой и оставил на подушке. Голодный любопытный взгляд обводит тело медика. Тот словно застыл в пленительном моменте времени. Короткое белое платье нежно облегает его фигуру, его невесомая юбка мягкими складками прикрывает низ живота и стройные ноги. Светлые волосы раскинулись по подушке беспорядочными прядями, сияющими, как утренний свет, играющий на шелке. Плечо платья чуть сползло, обнажая изящные ключицы — тонкие, словно начерченные легким касанием кисти. Его кожа, бледная и гладкая, кажется почти прозрачной, отражая приглушенный алый свет, придавая всему образу эфемерную хрупкость. — Вы невероятно красивый. «Хрупкий, аккуратный, нежный… сейчас ощущается таким маленьким, совсем не то, что в форме». Еще раз поцеловав Альбедо в сухие губы, Скарамучча вновь пятится назад и усаживается между ног медика. Он аккуратно разводит их шире, попутно целуя и бёдра, потом подтягивает Альбедо к себе и выдавливает ещё масла. — Всё будет хорошо. Ни о чем не думай. В этот раз он вновь вводит палец медленно, улавливая чужую дрожь. Каждый судорожный выдох и случайный побуждает Скарамуччу быть аккуратнее, нежнее, ласковее. Он выцеловывает бедра, низ живота, чуть прикусывает нежную кожу, продолжая медленно вводить палец. «Не понимаю, как это возможно, но почему я чувствую себя так странно? И при этом я не хочу, чтобы это прекращалось…» — Альбедо сжимает пальцами подушку. Темнота перед глазами помогает фокусироваться на ощущениях. Будто бы вокруг нет никого и ничего, лишь Скарамучча, которого он чувствует. Нет комнаты, нет дома, нет игры. Только юноша, дающий ласку, любовь, нежность. — …mon chaton, — медик рвано выдыхает. Его голос прозвучал непривычно высоко, немного судорожно. — Да, — Скарамучча прикусил внутреннюю поверхность бедра, заставив Альбедо вздрогнуть. — Это я. И здесь только мы, — шепчет. — Получайте удовольствие, доктор. Второй палец толкается на одну фалангу, отчего Альбедо прогнулся в спине. Он разводит ноги пошире, переступив через смущение, и тяжело выдыхает. — Верно, вот так, — Скарамучча снова целует его бедро. — Вы отлично справляетесь. «Отлично справляюсь? — мысленно повторяет Альбедо. — А… нет, неважно». Его тело отвечает на ласку, глаза закрыты, а в голове непривычно пусто. Скарамучча устилает низ его живота поцелуями, разводит пальцы в стороны, растягивая, чем срывает с уст Альбедо тихий и слегка болезненный стон. — Простите, доктор, — юноша вновь целует его в живот, — я постараюсь быть нежнее. Но его слова прошли мимо Альбедо. Растворяясь в ощущениях, медик напрочь забыл, где он, кто он, «почему он». Единственное, что вертится в его голове — любовь. Он влюблен. Любит настолько сильно, как никогда и никого. Готов отдавать всего себя этому человеку, поэтому даже боль и дискомфорт остаются где-то далеко на заднем плане. — …mon amour, — стонет. — Scaramouche… Je t’aime. Кончики ушей дернулись вверх, а сердце гулко ударило в грудь. Синие глаза рассматривают медка смущенного, разгоряченного и возбужденного. Он жадно ловит каждую эмоцию на лице Альбедо. Столь непривычную открытую и искреннюю. Желание разгорается, накрывая волнами возбуждения, и завязывает тугой узел внизу. Но несмотря на это, в голове крутятся мысли лишь о том, чтобы быть аккуратнее, нежнее, ласковее. Высунув язык, он ведет по рваной полосе на бедре, слабо прикусывая кожу. Скарамучча отстраняется ненадолго и, разлив на руку еще больше масла, склоняется над Альбедо, уводя его в поцелуй. Он медленно вводит еще один палец. Замирает, когда ловит болезненный сдавленный стон в поцелуй, и старается быть мягче. Подбирает губами мелкие капли, которые затерялись в пушистых светлых ресницах. — Все хорошо, — мокрые поцелуи устилают лицо медика. В голове слишком пусто, чтобы отвечать. Альбедо извивается под ним, вжимаясь затылком в подушку. Дискомфортные и слегла болезненные ощущения уже давно отошли куда-то на дальний план. Весь мир Альбедо сжался до одной комнаты, до одного человека. Медик сбито шепчет слова любви, пытаясь донести до юноши то, что тот и так знает. Передать свои чувства, выразить симпатию, привязанностью, любовь, но едва ли Скарамучча может различить хоть слово. Платье уже не выглядит опрятным. Волосы Альбедо тоже растрепались. Всё это делает его внешний вид развязным, пошлым, таким несвойственным ему. Тонкие руки обвивают шею Скарамуччи, медик приподнимается и тянется к его уху: — Я думаю, я готов. — Хочу тебя, — он ведет носом по шее, жадно и шумно втягивая любимый запах. Скарамучча прикусывает мочку и жарко выдыхает ему на ухо: — Даже не представляешь насколько. Пальцы сильнее сжали бедро. Ткань чулка натянулась и с громким шлепком вернулась на место, аккуратно обтягивая ляжку. Оставив смазанный поцелуй под линией подбородка, юноша отстраняется. В его взгляде будто жидким пламенем разливается страсть, горящая чистой искренностью чувств и любви. Он быстро избавляется от оставшейся одежды. Прохладная жидкость резко контрастирует с горячей возбужденной плотью. Скарамучча устраивается меж разведенных ног Альбедо, мягко сжимает бедра, оглаживая напряженный пресс. — Люблю. Юноша трется щекой о колено медика, словно кот, довольно прикрывая глаза. Он входит медленно и замирает, давая время привыкнуть. Альбедо вздрогнул, широко раскрыв глаза. Он прикусывает губу, сдерживая болезненный стон, и на его губы тут же опускается мягкий поцелуй. «Больно-больно-больно», — брови съехались к переносице, а лицо чуть скривилось, выдавая гримасу боли. Альбедо тяжело дышит, пытаясь расслабиться, но боль мешает ему вновь отключиться и просто отдаваться моменту. — Потерпи чуть-чуть, — Скарамучча проводит большим пальцем по щеке медика, смахивая слезу. — Совсем чуть-чуть. Сейчас ты привыкнешь, боль пройдёт. Но, если ты хочешь, мы можем остановиться. — Нет! — резко отвечает тот. — Не хочу останавливаться. Просто… дайте мне время. — Сколько угодно. Усыпая лицо Альбедо мягкими поцелуями, Скарамучча очень медленно и с долгими паузами входит до конца. Лишь войдя на всю длину, он полностью замер, изучая чужую реакцию: медик выглядит донельзя возбужденным, разгоряченным и жарким. Даже стекающие по щекам слёзы придают ему пошлости. Видеть любимого такими уязвимым, таким пошлым, таким откровенно нуждающимся, — это слишком. Самообладание Скарамуччи уже давно пустило трещину, и для него самого сейчас останется загадкой, каким образом ему удается сдерживаться. Альбедо медлит, и от этого хочется выть, но юноша терпеливо ждёт, пока тот привыкнет к новым ощущениям. Комфорт этого человека уже давно стал для Скарамуччи в разы важнее собственных желаний. — Я… я думаю, что я готов, — Альбедо сжимает пальцами простынь под собой. — Ты можешь двигаться. Смотреть в глаза юноше донельзя стыдно. Альбедо пытается не встречаться с ним взглядом, и более того — уж точно не думать, что он лежит тут в женском платье, готовый выстанывать мужское имя. Скарамучча двигается медленно, аккуратно, плавно. Хочется позволить Альбедо наслаждаться этим процессом, не испытывать дискомфорт, ни о чем не переживать. Он и подумать не мог, что сказанные в шутку слова перейдут в это. Приятно, что Альбедо продолжал думать о платье и о том, как угодить или порадовать, несмотря на строгость, в которой вырос, и свои моральные принципы. Видеть слезы на этом лице — последнее, чего желал бы Скарамучча, но прямо сейчас это не слёзы боли, горя или утраты, это доказательство полного принятия и его открытости перед юношей. Альбедо бы не позволил себе вот так «просто» лежать перед кем-то, плакать и при этом — безмолвно молить о продолжении. Никогда и ни с кем. Только с ним. Только он один вдруг стал для медика центром Вселенной. — …mon… chaton… — голубые глаза медленно закатываются вверх, слова звучат рвано и сбито. Стук собственного сердца уже заглушил для Альбедо все остальные звуки. Чувство полного наслаждения и удовольствия захватывает юношу, словно теплая волна, охватывая каждую клеточку тела. В груди разливается лёгкость, словно исчезли все тревоги и сомнения. Сердце бьется быстро, а капли пота стекают со лба. — …люблю, — повторяет Скарамучча. На лице играет лёгкая, почти невидимая улыбка, взгляд становится мягким, когда он видит, как медик извивается под ним. Мир вокруг вдруг теряет резкость, будто все лишнее растворяется, оставляя только этот момент — совершенный. Внутри Скарамуччи, в голове, звучит только дыхание Альбедо, стук его сердца и редкие стоны. Каждое движение кажется Скарамучче свободным и естественным. Ему хочется остаться в этом состоянии, удерживать его, но в то же время он набирает темп, желая сорвать более громкий стон, достичь пика и испытать оргазм вместе с Альбедо. — …mon… mon… Scaramouche… — пальцы с силой сжали белоснежные простыни. Альбедо потерялся где-то на грани. Удовольствие достигает пика, словно яркая вспышка света, которая разрывает реальность на мгновение. Тело замирает, каждая клеточка напряжена в сладком предвкушении, а затем освобождается в мощной волне наслаждения, захлестывающей всё без остатка. Сердце будто пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться, отдаваясь эхом в ушах. Дыхание уже давно стало прерывистым, неровным, будто воздух внезапно закончился, но в этом есть своя сладость. Веки прикрываются, и перед внутренним взором вспыхивают яркие, переливающиеся огни, словно целая вселенная. Скарамучче даже не нужно было прикасаться к Альбедо спереди. Выстанывая его имя, медик прогнулся в спине и излился себе на живот, на задранную юбку. Мир вокруг исчезает — остаётся только этот момент, что захватывает и разум, и тело. Кажется, что время останавливается, растягиваясь в бесконечное мгновение, где нет ничего, кроме чистого наслаждения. Альбедо чувствует, как Скарамучча заполняет его внутри, ощущает, как юноша отстраняется, и как меж ягодиц потекла горячая вязкая жидкость. Сердце все ещё бьется с такой скоростью, что кажется, будто вот-вот оно вырвется из груди. Медик как будто машинально тянется рукой и одергивает юбку, желая прикрыться. Этот жест показался Скарамучче забавным. Юноша даже проронил смешок, оно ничего не сказал. Он укладывается рядом, обняв Альбедо за талию, и с любовью смотрит на него. Осознание постепенно пробирается в голову медика. Тот повернулся к Скарамучче и спрятал лицо, уткнувшись ему в плечо. — Какой стыд… — шепчет. — Вы очень милый, — он целует Альбедо в висок. Приподнявшись, Скарамучча накрывает их одеялом и укладывается обратно, крепче обняв медика. — Как себя чувствуете? — Нормально, но… стыдно. Прошу прощения, но некоторое время я не смогу смотреть Вам в глаза, юноша. — Вы так еще с первого раза говорили, — усмехнулся. — Но ничего не смогу поделать, Ваши глаза слишком красивые, чтобы в них не смотреть. — Я нарисую их на бумажечке, сможете смотреть, — бубнит. — Нет, это совсем другое. Конечно, нарисуйте. И себя тоже нарисуйте. Буду везде Вами любоваться. — Ох… я все еще в платье. Юбка липнет к животу. И из меня течет. Господи, какой стыд, — он прячется под одеяло с головой. — Сейчас немного полежим и пойдем в ванну, — он осторожно стягивает плед с головы медика и утыкается носом в светлую макушку. — Я все уберу, не переживайте. — А Вам… Вам понравилось? — Очень. Я даже подумать не мог, что Вы правда согласитесь на такое. Я в любви. А… Вам? — Да… Но я думал, Вы пошутили, и на самом деле обсмеете меня. Ей богу, я бы застрелился. — Ни в коем случае. И застрелиться тоже не позволю. А Вы очень красивый, и Вам много чего идет, и даже такое. — До сих пор в голове не укладывается. Я ведь мужчина. У меня нет груди, тонкой талии, красивых ног. Разве это не выглядит несуразно. — Нет. Вы самый прекрасный в мире мужчина, и любые вещи на Вас выглядят абсолютно шикарно. — Вы влюблены и слепы, я полагаю. — Первое — чистая правда, а со вторым я буду спорить. Зрение у меня отличное, я вижу все и даже больше, — мягко целует в лоб. — Больше? — То, чего другие никогда не увидят, и я им не позволю смотреть, — Скарамучча трется щекой о светлые волосы. — Спрячу Вас и буду любоваться. — Я все еще не могу понять, вы говорите с сарказмом или серьезно. Что-то внутри меня противится принимать, что вам это правда понравилось. — На полном серьезе. И принимали Вы сейчас очень даже хорошо. — Я бы не против еще принять, — шепчет. — М?! А Вы входите во вкус, — он медленно опускается с поцелуями вниз по шее. — Я не уверен, что ещё когда-то это надену. А ещё… мне слишком мало тебя. Сегодня буду эгоистом, который просит ещё. Можно? — Тебе все можно, но о таком меня просить не надо, — прикусывает нежную кожу. — Хочу тебя всегда, хочу везде. Просто хочу во всех смыслах этого слова. — Молодость, — смеется. Откинув одеяло, Альбедо перевернул Скарамуччу на спину и забрался сверху. Он уселся к парню на бёдра и сразу принялся ёрзать. — Тогда сделаем это снова, mon chaton.