Der Fehler

Снег опускается за окном, устилая все мягким мерцающим белым в свете полной луны. Он кружит в ритмичном вальсе, плавно ложась на ветки деревьев. Мороз выводит кристаллические линии, складывая их в замысловатый узор на окне. Теплый свет нежно освещает комнату, оставляя ее в уютном полумраке. Он подсвечивает гладкую золотистую шерсть большого пса, который удобно устроился в своей лежанке. Тихий шелест пушистой кисти по холсту словно колыбель, убаюкивает так же легко, как и плавные мазки художника. Он совсем не обращает внимания на пряди, которые спадают ему на лоб, уделяя все внимание картине. Каждый штрих точный, аккуратный, выведен с любовью и нежностью. Приглушенный хлопок двери так же оставляется незамеченным. Только когда теплые руки обвивают его талию, а легкий выдох щекочет щеку, уголки губ приподнимаются в улыбке. — Опять рисуешь по ночам? — голос пытается звучать раздраженно, но пропитавшая его мягкость сводит все на нет. — Хочу успеть закончить до того, как все соберемся на праздники. — Ты все успеешь, Бедо, — поцелуй в висок. — И будет у нас еще один семейный портрет. Зимняя версия. Скарамучча тихо усмехается. Синие глаза вглядываются в мягкие линии зимнего пейзажа, где старший мальчик катает младшую девочку с горки, на руках у нее черный кот, а рядом с близнецами, которые играют в снежки, вьется большая собака. Взгляд находит родителей — их самих, которые лепят снеговика. — Это с того года, да? — улыбается. — Я помню этот день. — Да, — кивает. — Рождество. — Гав! — пес громко тявкнул, виляя хвостом. — Тсс! — Скарамучча тихо шипит. — Дети спят. Пес гавкнул тише, потоптавшись. Он ложится обратно и укладывает морду на согнутые лапы. Альбедо тихо усмехается и, качнув головой, продолжает рисовать. — Я взял выходные. — Поедем пораньше? У детей каникулы только с середины следующей недели, но я договорюсь. — Нет, пусть доходят как положено. — Какой ты строгий, Бедо, — Скарамучча закатывает глаза, улыбаясь. — А как же чуть-чуть прогулять? — Подрастут, потом посмотрим. Мама звонила, жаловалась, что давно не видела внуков. Так что утром заедем к ней, оставим детей и поедем с тобой в дом. Надо убраться там, чтобы к новогодним все было уже готово. — Так мы поедем вдвоем? Мм, думаешь нам хватит времени? — он прижимается ближе, понижая голос. — Я за себя не ручаюсь. — Это Вам мотивация не отлынивать. — А тебе бы отдохнуть. Пойдем спать, Бедо. Мягко перехватив запястье художника, Скарамучча ведет его руку к баночке с кистями. Альбедо разжимает пальцы, опустив кисть, и тихо выдыхает. — Пойдем-пойдем. Скарамучча ведет его за руку к кровати, шагая спиной вперед. Пушистый черный кот вьется под их ногами и, выбежав вперед, прыгает на постель, вальяжно топчась. — Кажется, нашу кровать заняли, — Альбедо кивает на кота, улыбаясь уголком губ. — Вот же наглая морда, — Скарамучча фыркает, подбирая кота на руки, и укладывается вместе с ним. — Теперь две фыркающие моськи, — усмехнувшись, Альбедо ложится рядом. Раздраженно мяукнув, кот вырывается из рук Скарамуччи, и убегает к краю кровати, прильнув к Альбедо. — Ну, и ладно, — закатывает глаза. — Альбедо мой муж вообще-то. — Чувствуешь конкуренцию? — тот мягко обнимает Скарамуччу за талию, прижимая к себе. — Еще чего. Ему далеко до меня, — уткнувшись в грудь, он тихо зевает и сонно бубнит: — Спокойной ночи. — Repose en paix, mon chaton… Скарамучча резко распахивает глаза. Сердце колотится так быстро что вот-вот пробьет грудную клетку. Голова тяжелая, пульсирующая боль нещадно бьет по вискам. Дыхание поверхностное, а все мысли спутались. Он поднимает взгляд — Альбедо мирно спит, мягко обнимая его за талию. Его дыхание глубокое, ровное слегка раздувает темные пряди на лбу юноши. «Сон?» Дрожащие пальцы нежно проводят по щеке, очерчивая линию скул. В глазах застыли крупные капли слез. Скарамучча глубоко выдыхает. Он мягко сжимает плечо медика. Чувствовать его сейчас важнее, чем видеть или даже дышать. «Какого черта вообще…? Ничего не понимаю…» Взгляд плавно перемещается к окну. Пушистые хлопья медленно опускаются в плавном танце, ложась на длинные ветви деревьев, будто накрывая их теплым пледом. Лунные лучи таинственно освещают холодным белым. Снег искрится в этом мягком освещении, полностью выбивая у Скарамуччи ощущение реальности. «Новый год скоро…?» — по щекам текут влажные дорожки слез. Он дышит чаще, едва сдерживая всхлипы, чтобы не разбудить Альбедо. В голове полный хаос. Все смешалось, вызывая теперь только жуткую панику. «Нет… — боль в груди разливается с новой силой, оседая глухой тяжестью. — То было сном…» Громкий всхлип. Он впивается в нижнюю губу, раздирая сухую кожицу до крови. Пальцы на плече сжались чуть сильнее. Альбедо здесь. С ним. Живой. Глубокий вздох. «То странное место тоже сон…? Мы в том доме. В нашей комнате, — голова будто раскалывается на мелкие осколки, о которые он режется, нанося новые раны. — Мы как-то выбрались?» Юноша прижимается ближе, крепче обнимая Альбедо. Его дыхание, тепло, запах, ритмичный стук сердца дарят Скарамучче спокойствие. Они вместе. «Надо с начала. Мы пришли в библиотеку, потом… пришли Сяо и Венти, мы ушли от них… Книга? — хмурится. — Потом то жуткое место… Мы же были там…?» Поток беспорядочных мыслей прерывается слабым шевелением и тихими шорохом. Юноша поднимает голову, уставившись в сонные голубые глаза. Скарамучча мягко улыбается, поглаживая Альбедо по щеке. — …mon… chaton…? — медик вопросительно смотрит на Скарамуччу, как будто пытается осознать, что приходит. — Да, я, — утирает слезы. — Как… себя чувствуешь? — Что? Я?.. Резкий вдох. Альбедо дёрнулся, словно его вытолкнули из темноты обратно в реальность. Грудь резко вздымается, сердце колотится слишком быстро, а в голове звенит тишина, в которой он слышал только своё дыхание… и щелчок курка. Где револьвер? Где… Он судорожно моргает, взгляд мечется в полумраке, пока не остановится на знакомом лице. Скарамучча. Живой. Настоящий. Смотрит на него, дышит ровно, спокойно, без признаков страха или боли. Альбедо смотрит ему в глаза, и волна ужаса накрывает с головой — запоздало, с такой силой, что дыхание сбивается, горло сжимает спазмом, а в глазах мгновенно собираются слёзы. Сон. Это был сон. Он не убивал его. Но мысль о том, что он поверил в это, что ощутил, как его пальцы сжимают оружие, как курок поддаётся под давлением… Грудь сжимает болью. Медик не думает. Просто тянется вперёд и крепко обнимает Скарамуччу, прижимая его к себе, зарываясь лицом в его волосы, хватаясь за ткань одежды, как за единственную точку опоры. — Жив… ты жив… — как в бреду повторяет Альбедо, крепко прижимая юношу к себе. — Я жив, я здесь, — прижимается ближе. — Все хорошо… Ты чего такой напуганный? — гладит по голове. — Я… убил тебя. Своими руками… убил… — голос дрогнул, и он прижал юношу так сильно, как только смог. — Я ведь не хотел этого делать… конечно, я не хотел… Ты живой… этот сон был настолько реалистичным… — Я… — в глазах снова собираются слезы, а вдох тяжелый, болезненный. — Я живой, Бедо. Слышишь? Живой. Все это… просто сон… И сейчас… мы не спим… не спим же…? — Если спим, то я не хочу просыпаться. Не хочу в ту реальность, где… — запинается. «Бедо? Точно, рука. Я ведь порезал руку». Боязливо и нехотя он разрывает объятия. Сердце все ещё колотится в груди, а на лбу проступают капли пота. Сухость в горле отсутствует, голос в порядке, но смотреть на свою руку всё ещё страшно. «Это сон. Это точно был просто сон…» Альбедо вытягивает руку и смотрит на боковую сторону своей ладони — здесь виднеется тонкая царапина, как будто он порезался о стекло или нож, довольно прямая и аккуратная линия, но уже достаточно затянувшаяся. Совсем не такая глубокая и болезненная, как была в том странном сне. — …но она есть. А её не было… Дрожащей рукой Скарамучча осторожно перехватывает запястье Альбедо, разглядывая ладонь. Он мягко гладит большим пальцем по затянувшейся ране, а сердце начинает колотиться быстрее. Вдох. Прерывистый, судорожный, поверхностный. Взгляд в окно. Белый снег тихо опускается, освещенный белым светом луны. Глаза пробегают по комнате. Большой деревянный стол, шкаф, кровать. — Ты поранился, когда… — голос дрогнул, а сердце пропустило удар, — убирал… осколки… — Из разбитого окна… в той странной коробке… К-Куникудзуши? По телу словно пустили ток. Окатили холодной водой и бросили в жар. Сердце сжалось, точно кто-то схватил его в тиски. Юноша вздрагивает. Синие глаза широко распахнуты, смотрят на Альбедо с тенью страха и волнения. — Н-не сон…? Не сон. Реальность ударила в голову Альбедо с новой силой. Вновь подавшись вперёд, он крепко прижал Скарамуччу к себе, забыв обо всём вокруг. — Прости, прости, — всхлипнул, слова вырывались, как сдавленные, неуправляемые. — Я не хотел, я… я не хотел. Это был единственный способ умереть без мучений… прости… прости меня… Тело Альбедо всё ещё дрожит, его дыхание вырывается с перебоями, будто он пытается выдавить из себя страх, который сковывает каждую клеточку. Он повторяет эти слова, как заклинание. Прижимается к Скарамучче с такой силой, что кажется, будто он просто пытается слиться с ним. — Я не видел другого выхода… — Альбедо продолжает тараторить, губы едва шевелятся. — Прости… прости, что… что думал, что… я не… что сделал… прости… прости меня… Скарамучча дрожит, плачет и прижимается так сильно, как только может. В груди глухо ноет. Тягучая боль, проникает в самую душу, раз за разом разбивая ее на мелкие осколки. Юноша прижимается горячим лбом к виску Альбедо. Он жив. Он рядом. Осколки будто вновь медленно собираются, склеиваются вместе. Плечи Альбедо вздрагивают. Всхлип. И в его душе вновь трещина. Ощущение реальности мифическое, почти неосязаемое. Дрожь никак не унимается. Пальцы сильнее сжимаются на форменной рубашке. — Ты… меня… прости… — голос сиплый, слова едва ли складываются в предложение, застревая комом в горле. — Я не должен был… не должен был тебя… оставлять. Я же… знал, — хнычет. — Знал, что если усну, ты… не будешь… меня ждать… Прости, Бедо… прости… — Я… никогда себя не прощу за то, что направил на тебя оружие, — шепчпет. — Даже не думал ждать… искать другие варианты… вот так взял и направил, пока ты доверчиво спал у меня на плече… это… отвратительно. Скар… прости… — Все хорошо… Не вини себя… пожалуйста… Я… не могу представить насколько… это больно, — всхлипывает. — Я… думал об этом. Хотел… попросить тебя… дать мне сделать это самому. Пусть… и перед тобой, н-но чтобы не ты… не ты сам… Горло саднит от рыданий. Голова болит и кружится от прерывистого дыхания. Перед глазами все плывет из-за слез. Ощущение реальности все еще где-то на грани понимания. Скарамучча крепче обнимает Альбедо, продолжая плакать у него на плече. — Прости… прости, прости… прости, пожалуйста… Бедо… — Я думал… думал, что больше никогда тебя не увижу… Chaton… Je suis désolé… — его голос едва слышен, но он повторяет снова, торопливо, будто спешит облегчить свою боль. — Pardon… je suis tellement désolé… Медик всхлипывает, его дыхание сбивается, а слова вырываются без остановки: — Je t’en prie… ne me laisse pas… — прерываются всхлипом, но он тянет их, будто скулит. — Ne me laisse pas… je suis désolé… — Не оставлю… обещаю… — он пытается говорить громче, но слова вырываются сиплым шепотом, оседая горечью боли. — Всегда буду с тобой. Никогда тебя не оставлю… прости… прости… — беспрерывно повторяет. — Я же говорил, что слышал их голоса! — Венти ворвался в комнату, и дверь глухо ударилась о стену. Вздрогнув, Альбедо поспешил спрятать заплаканное лицо в плече Скарамуччи. Его голос стал спокойным и ровным, но он не поднял головы и не обернулся, проговорил так: — Прежде, чем войти к кому-то в комнату, нужно стучать. — Мы их спасли, а они меня ругают, — Венти драматично стонет. — Сяочка, надо было их не лечить. — Мы просто переживали, — разведчик прикрывает дверь и тянет юношу на себя, мягко приобняв со спины. — Как самочувствие? — Как видишь, — бубнит Скарамучча, пряча лицо за рукавом своей кофты. — Кажется, температура у них спала. Как минимум, не похоже, что они снова бредят? — Венти медленно приближается. — Вы проспали несколько дней. Кажется, люди не спят так много. — Выглядят не очень, но уже лучше, чем было, да. — Бредили…? — юноша больше поворачивается спиной к друзьям, прикрывая Альбедо. — Ага, — Венти рассматривает светлый затылок. — У вас поднялась температура. Вы разговаривали во сне. Сяо сказал, что это называется «бредить». Мы, между прочим, эти несколько дней выхаживали вас. Водичкой поили, тела обтирали холодненьким. Сяо сказал так делать. — … — Скарамучча хмурится и мотает головой. — Я не понимаю… — Главное, что вы, наконец-то, пришли в себя, — Сяо едва заметно выдыхает. Сухо прокашлявшись, Альбедо поднимает голову. Его глаза красные, но слёзы уже не текут. Он переводит взгляд на разведчика: — Мы читали какую-то книгу, а потом… что произошло потом? Сяо, Вы пошли нас искать? Что увидели? Разведчик удивленно чуть приподнимает брови, оглядывая медика. — Вас не было около получаса, поэтому мы пошли за вами. Приходим, а вы уселись на подоконник в обнимку, и мы сначала подумали, что вы просто спите. Алатус проходит к столу, присаживаясь на стул, и тянет Венти к себе на колени. — Подоконник, да…? — Скарамучча вздрагивает, ни на минуту не выпуская Альбедо из объятий. — Да. Мы хотели вас разбудить, но вы температурили и лихорадили, так что перенесли вас в комнату. А дальше, как и сказал Венти. Вы почти трое суток провели в таком состоянии. — А моя рука? — Альбедо опускает голову Скарамучче на плечо. — Она была в крови, — Венти кивает. — Когда мы вас нашли. — Ничего не понимаю… Это был сон? Лихорадка? Но мы ведь видели одно и то же? — Не просто видели, раз… ты назвал меня… — юноша устало вздыхает, а в голосе еще уловима дрожь. — Я ни черта не понимаю… — Вы бредили все это время. То Альбедо на родном, то Скар что-то на своем. — Я на своем…? — Говорил, что любишь Альбедо, — хихикает Венти. Щеки тут же вспыхивают румянцем, и Скарамучча резко отворачивает голову. Он поджимает губы и шумно выдыхает, раздувая светлые пряди. — Да! — отвечает уверенно и громко. — Не скрываю. — Так, кхм, — разведчик сухо кашляет, обращая внимание на себя. — Вам сон снился? — Рука была в крови, — протянув руку, он снова смотрит на свою царапину. — Может ли быть, что я поранился тут, а мозг спроецировал это на сон? Скорее всего… Выходит, мы просто вдвоем увидели один сон. — Думаешь, просто сон…? — юноша мягко Альбедо за руку и прижимает ее к своей груди. — Как будто логично, но… Как можно было попасть в один сон и теперь разделять воспоминания о нем? — В этом месте как будто и не такое возможно, — Алатус пожимает плечами. — Не самый приятный сон? — Ну, как сказать, — Альбедо едва заметно улыбнулся. — Отчасти, приятный. Отчасти — ужасный кошмар. — Кошмар? — Сяо, ты когда-нибудь прощался с жизнью? — Скарамучча опускает голову на плечо Альбедо, прикрывая глаза. — Когда шел на фронт. К чему такой вопрос? — … — он слабо качает головой. — Ни к чему. — Это как-то связанно со сном, я полагаю? Выглядите совсем потерянными. — Да, связано, — Альбедо гладит юношу по волосам. — Во сне мы оказались в месте, где ничего нет. Там просто комната, библиотека, посреди пустоты. Ни воды, ни еды, ничего. И время шло очень странно. Усталость сильная. Обезвоживание. Это все ощущалось настолько реалистично, что я до сих пор не могу поверить, что… Ой, Сяо, Вы случайно не находили у нас книгу? Мы со Скаром читали книгу, прежде чем попасть в то место. — Не находили. А что за книга? Если нашли какую-то важную информацию, можно вернуться, — он прижимает Венти к себе чуть ближе. — Ну, уж нет, ни за что. Гребанная коробка, — Скарамучча слабо фыркает. — Один и тот же сон, комната среди ничего… Вас долго знобило, почти три дня. Местных три дня, Альбедо. Это очень долго. Я сильно сомневаюсь, что вы оба просто внезапно заболели. Тут что-то не так. — Мы читали про… — Альбедо переводит взгляд на Венти — тот с интересом и легким любопытством рассматривает его. — Про… Погоди, три местных дня? Ого, — прижав Скарамуччу к себе сильнее, медик поглаживает его по волосам. — Это порядка недели по привычному нам времени, да? Я не знаю таких болезней, чтобы вот так лихорадило неделю, а потом просто «пумф», и как рукой сняло. — Думаю, около недели, да. О чем и речь. Вы же вполне нормально себя чувствовали, когда мы вернулись в библиотеку? — Да. И сейчас тоже. Физически никаких проблем. Ничего не болит. Но морально… Как будто мою душу вытащили, изнасиловали и засунули обратно. — Голова еще раскалывается и как будто спать хочется. Но мы и так проспали три дня… — Скарамучча устало выдыхает. — Ничего необычного не помните пред тем своим сном? — Ходили между полок, читали книги, — Альбедо трется щекой о висок Скарамуччи. — А вы? — То же самое. Безрезультатно. — Это все та зловещая книжка, — юноша утыкается носом в изгиб плеча медика. — Что за книжка? — С какими-то демонами. После нее и началась какая-то хрень, — он прижимается ближе, мелко вздрагивая. — Не хочу, не хочу… — Тише… Ох, да. Но я тоже думаю, что дело в той книге. Если бы она не исчезла, то вряд ли я связал бы эти события, но она все же пропала. Выходит, там есть что-то, что мы не должны были знать. — Книга о демонах? — Венти наклонил голову вбок. — И ты… запомнил оттуда что-то? Или, может, кого-то? — … — по спине Альбедо побежал холод. Зловещий, точно могильный холод, как будто бы сама смерть сейчас выдохнула ему в затылок. — Н-нет. Я не верю в демонов, поэтому не предал значения тому, что зачитал. — Холодно… Там тоже было холодно… Юноша дрожит, крепко вцепившись в медика. Он медленно тянется к одеялу, прикрывая им себя и Альбедо. — Что-то, чего не должны знать? — Алатус задумчиво поднимает взгляд вверх. — Опишите, как выглядит эта книжка? Венти, я думаю нам надо с тобой ее поискать. — Конечно, Сяочка, — юноша крепко берет его за руку. — И будем держаться вместе, чтобы нас ни в какую «коробку» не затянуло. Я прослежу за этим. — Книга… да черная, жуткая, потрепанная. Там с первых страниц идут описания разных демонов. Имена и описания. — … — Скарамучча трется щекой о плечо Альбедо, держа глаза прикрытыми. — Подумайте надо ли оно вам… Если и вы потом столько времени будете в отключке… — Порядок, разберемся. Уверен, с Венти мы с подобным точно справимся, — целует в макушку. — Кстати про время. У нас труп. — Одноглазый? — Именно. Кадзуха и братья нашли его вчера у реки. Мы осматривали, но ничего особенного. Вопрос только, как он вообще доковылял, учитывая состояние. — Я ведь бросил ему жгут. Хватило ума, похоже, перетянуть ногу, — Альбедо укутывает Скарамуччу под одеяло с головой и прижимает к себе. — Значит, теперь мой ход. Посмотрим, через сколько меня начнет крыть. — Сяо, а мы тогда в библиотеку? Ну, раз с ними всё хорошо. — Да, можно. Не помните, где примерно нашли ту книгу? — Нет… Я просто шел в конец по ощущениям и все. Мы даже не сворачивали… вроде. Там где-то был стол. Больше не помню, — Скарамучча жмется ближе. — Я тоже не помню. Темно было. Мы шли по направлению от стены со стеллажами, где взяли эту книгу, к окну, как к единственному источнику света там. И где-то в этот момент книга пропала. — «Там»? То есть, вы шли с этой книгой во сне? — Хочешь сказать, что нам та книга приснилась? — юноша слабо фыркает. — Я пытаюсь понять, что именно произошло, и в какой момент вас так подкосило. — Мы отошли к стене. В тот конец зала. Я предположил, что нужно искать книгу, которая выглядят «не очень». То есть, темная обложка, потрепанные листы, что-то такое, — спокойно начинает Альбедо, хотя его пальцы на талии юноши чуть нервно сжались. — Скар сказал «вот эта подходит под описание». Я ее взял. Это была книга о демонах. Я зачитал несколько абзацев вслух. Мы решили, что нужно показать её вам. Отошли от стены и направились туда, где, как мы думали, вы. — Но не нашли? — Венти с интересом рассматривает Альбедо, отчего тот, кажется, неосознанно прижимает Скарамуччу сильнее. — Не нашли. Мы шли долго, потом поняли, что что-то не так. Книга была в руках у Скарамуччи. Затем погасла свеча. Стало темно… и где-то дальше мы увидели слабый свет. Пошли туда. Оказалось, это Луна. Алая Луна. Когда мы подошли к окну, книги в руках Скарамуччи уже не было. Он не заметил, в какой момент она пропала. Я разбил окно, порезался. Через окно мы вышли из этой комнаты и оказались в пустоте. Вот так это было… — Алая Луна, Алая Звезда вместо Солнца… Как будто бы должна здесь быть какая-то связь, хм. Потом вы пробыли там какое-то время, вероятно, столько же сколько спали и здесь. А что последнее с того сна помните? — Мы уснули, — тут же отвечает Скарамучча. — Проснулись уже в этой комнате вот и все. Хватит об этом. То же самое, что пытаться понять, как мы оказались здесь, — он понижает голос до едва слышного шепота: — Не хочу об этом… — Хочу лишь сказать, что ощущалось это вовсе не как сон, — добавляет Альбедо. — Мы чувствовали всё точно так же, как сейчас. Ощущали каждый предмет там. Чувствовали боль. Это не как сон, Сяо. Это как будто если бы нас переместили в другой мир, ещё один, а потом обратно сюда. — Еще одного мира нам сейчас не хватало, — вздыхает. — Значит, нам, Венти, надо попытаться найти ту книгу и понять, что с ней не так. — Или оставить все, как есть, и не лезть куда не надо, — юноша сильнее кутается в плед. — Если есть еще одна угроза, вроде этой, надо об этом узнать больше. — Если бы мы не пошли с вами, этого бы не было! — Скарамучча вскрикивает и оборачивается на Венти, глядя ему в глаза. — Мы договорились, что ты будешь нас защищать, нет? — Но ведь вы живы, — он улыбнулся. — Выходит, я свое слово сдержал. — Скар, пожалуйста, успокойся, — Альбедо тянет его обратно на себя. — Откуда Венти мог знать, что в этом мире может ждать ещё что-то, что несет угрозу, кроме людей? Лучше не ссориться. — Я знал, что вам двоим ничего не угрожает, вот и не чувствовал ничего опасного, — Венти ведёт плечами. — К тому же мы так и не поняли: сон это был или нет. — Знаешь, Сяо, в мое время и во «сне» можно умереть. От болевого шока. Для меня сон, не сон — не показатель ни разу. — Ладно, достаточно. Очнулись, это хорошо, но вам нужно время прийти в себя, выглядите все еще неважно, — Алатус поднимается, ухватив Венти под руку, и отходит к двери. — Я бы хотел с Вами поговорить, Сяо, — медик переводит взгляд на Венти, — наедине. Скарамучча резко вскидывает голову, поднимая встревоженный взгляд на Альбедо. В синих глазах не просто страх — немая мольба. Он цепляется в руку, сжимая ее дрожащими пальцами. — Не уходи… — его губы едва шевелятся, а шепот тонет в тишине. — Сейчас? — он кивает на Скарамуччу. — Нет… конечно, нет, не сейчас, — Альбедо слабо улыбнулся. — Никуда не уйду, юноша. Нечего бояться. Тот сон остался позади. — И вы в безопасности, — ворчит Венти. — И там Вам смерть не угрожала. Я же не лгу, значит это правда. — Значит, обсудим позже, — он мягко потрепал Венти по голове. — Мы пойдем. Притянув юношу к себе, Алатус выходит из комнаты, оставив только больше вопросов. — Ты в порядке? — шепчет Альбедо, проводя рукой по темной макушке. — Голова болит, — утыкается носом в шею. — Три дня… Я все еще не понимаю. — Может, нам это правда приснилось? Я мог поранить руку и там, а мозг просто перенёс это в сон… — Одно и то же? Я не верю, — Скарамучча берет Альбедо за запястье, мягко проводя по ране. — Как мы могли во сне с тобой что-то обсуждать? А после знать то, что рассказали друг другу в этом сне. — Общий сон какой-то? Я о том, что этого не было на самом деле, а это было только в наших головах? — Ну… грубо говоря, в мое время все так и работает только через устройство. Но тогда в какой момент мы заснули? Почему они нашли нас на том подоконнике? Обо что Вы поранились до того как заснули? — Затрудняюсь ответить, но мы никак не-… Запинается, а револьвер на поясе вдруг ощутился неподъемной ношей. Альбедо все еще в форме, как и три дня назад, но осознание этого пришло лишь сейчас, когда в голове всплыли кадры, которые он не хотел бы видеть никогда. Скарамучча улавливает, как тело медика вздрогнуло, и замирает сам. Взгляд медленно, боязливо опускается ниже, замечая в полумраке ночи металлический блеск. Сердце начинает биться быстрее. Он поднимает голову, смотря в голубые глаза. — Можем, да…? — шепчет совсем тихо. — Давай я? — Можем… — он стягивает одеяло. — Не уверен, что я справлюсь с этой задачей. От одной мысли трясти начинает. — Тише, — уложив ладони ему на щеки, Скарамучча мягко целует Альбедо в кончик носа и улыбается. — Все хорошо. Я сам. Юноша тянется к поясу. Щелчок застежки на кобуре прорезает тишину, нагоняя тревогу. Он берет в руки револьвер. Холодный металл обжигает кожу, проникая ледяным ужасом сковывающим душу. Вдох. Стараясь унять дрожь, оттянуть это время еще неизвестной истины, он неровно ведет пальцем по гравировке. Помнит, как в первый раз оружие вызвало у него интерес, даже восхищение. Знает, как обращаться с ним, потому Альбедо учил, объяснял, показывал. Сейчас же от одного его вида тяжелеет в груди. Страшно. Скарамучча медлит. Боится, что сейчас все это снова окажется сном, что не знает, где после него очнется. В библиотеке? В той пустоте? В своей комнате? Мысли путаются, в голове звенит боль, сдавливая виски. Сердце замерло, застыло в нервном ожидании. Но он должен. Он не позволит Альбедо снова впасть в то состояние. Не позволит ему плакать и извиняться за то, чего не делал. Движок револьвера щелкнул, вытолкнув барабан. Четыре патрона. Скарамучча вздрагивает, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Он поднимает взгляд. Потерянный, тревожный. — Д-двух… не хватает… — Двух… — повторяет Альбедо. — Один был выпущен Кэйе в ногу. Второй — в стекло. Аха… я не выстрелил, — он облегченно выдыхает. — Не выстрелил в тебя… — Конечно, нет, — откинув оружие на кровать, Скарамучча поддается вперед, заключая Альбедо в объятия. — Все хорошо, Бедо, — шепчет. — Все хорошо… ты этого не делал, ты не виноват. — Но я собирался… просто не успел. А если бы успел? Я очнулся бы тут один?.. — глаза наполняются ужасом, а плечи слабо дрожат. Бледные губы изогнулись в кривой улыбке, и с уст слетел истеричный смешок. — Нет, не один, — он вновь укладывает руки ему на щеки и утыкается лбом, глядя в глаза. — Я здесь. С тобой. Слышишь? — шепчет. — Мы выбрались. Мы вместе. — Погоди… два патрона. Выходит… Выходит, это был не сон. — Не сон… — Не сон… — Альбедо крепко прижал юношу к себе. — Я чуть не убил тебя. Своими руками. Я бы не пережил этого. — Но ты не сделал этого, Бедо, — нежно целует в лоб. — Значит, все хорошо. Все обошлось, и мы снова здесь. Вместе. — … — Альбедо шумно выдыхает. — Ты прав, да. Нужно держать себя в руках. Кхм. Как думаешь, имеет ли Венти отношение к этому? — Держать себя в руках — не значит, держать все в себе. У эмоций должен быть выход, поэтому рассказывай мне, что тебя тревожит, хорошо? Но даже не смей себя винить за того, чего не сделал, — он мягко гладит Альбедо по волосам. — Венти… Он какой-то странный сегодня? — Отчего-то у меня такое чувство, будто один из демонов, о которых мы читали, как-то связан с ним. — Думаешь, другое имя…? — А почему нет? Ваше имя я узнал только в той коробке. Имя Сяо, написанное на его жетоне, отличается от «Сяо». Почему же тогда Венти не может быть не Венти? — Справедливо. А… Вы помните их? — понижает голос. — Те имена в книжке? — Помню каждое, кроме того, второго, на букву «а». Из головы вылетело. Остальные помню. Хочу назвать их Сяо. Без контекста. И узнать, знакомы ли они ему. — Сяо мог бы знать о другом имени Венти, — кивает. — Только может… лучше написать их? — Есть ещё идея. Мы прочитали всего несколько, и из тех, кого мы прочитали, один хорошо подходит под Венти, Вам не кажется? Умение общаться с животными, власть над природой, знание всех дорожек и троп… Может, написать записку, которую подписать именем этого демона? Если это Венти, то, увидев письмо, адресованное самому себе, он может проявить эмоции и как-то дать нам понять, что мы угадали. — Если мы угадаем, есть у меня ощущение, что еще раз окажемся в коробке. Он ведь сразу поймет, от кого это письмо. Я не хочу… Вдруг он закинет кого-то из нас туда одного? — обнимает Альбедо крепче. — Мне кажется, лучше попробовать через Сяо. — Я не понимаю, почему. Допустим, мы будем знать, что он демон, и что дальше? Мы ведь и так понимаем это с тех пор, как они признались, что он сосет кровь Сяо. Очевидно, он не ангел. Мы с этой информацией ничего «такого» сделать не сможем, тогда в чем смысл. — Я не знаю. А в чем тогда смысл отправлять нас туда? Дело в книге? В том, что мы собирались с ними это обсудить? Но они же сами собирались искать информацию о Венти! Зачем теперь ее прятать? — Ладно, Венти руководствуется не логикой, а эмоциями. Это мы уже поняли. Нужно поговорить с Сяо. Наедине. То есть, без Венти. Если просто втроем общаться, он явно что-то заподозрит. Тебе нужно будет взять Венти на себя. Сможешь? — Хорошо… — он мягко тянет Альбедо на себя и падает спиной на подушки. — Думаю, найдется о чем поговорить. Ты это хотел обсудить сейчас с Сяо? — Да. Хотелось бы мнение со стороны. Желательно не под пристальным взором Венти. — Прости, что из-за меня приходится откладывать это, — бубнит, отвернув голову. — Всё в порядке, — Альбедо мягко целует его в щеку. — Значит, впереди у нас вафли, пение, шахматы, игра на пианино, прогулка по зимнему лесу. Ничего не забыл? — Я хотел что-нибудь прочесть на твоем родном языке, но я не хочу возвращаться в библиотеку. Рисование еще… — запнулся. — Тот рисунок остался там, да…? — Он лежал у меня на коленях. Нужно будет спросить у Сяо. Если так, мы нарисуем новый, — он убирает тёмные пряди с лица юноши. — Не хочу, чтобы Сяо его видел, — отводит смущенный взгляд. — Знаешь, мне… снился сон. — Сон? Хороший, я надеюсь? — Да, очень. Такой, как на рисунке… — шепчет. — Там мы легли спать, а проснулся я здесь… не понимая, что происходит. Какой из «снов» был сном, — поджимает губы. — Мне кажется, я до сих пор не понимаю… — Мне тоже снился сон… кошмарный, — вздыхает. — Но мы с Вами проснулись. Мы здесь. Вдвоем. Вы и я. Оба живы. И, знаете, после этой коробки я ещё больше буду ценить каждую секунду с Вами, юноша. — Надо было засыпать со мной и тебе тоже снился бы тот хороший сон, — Скарамучча мягко гладит его по волосам. — Теперь у нас снова есть время, чтобы успеть все-все. Я тоже буду ценить его еще больше. И то, что произошло там… я тоже ценю. — Если бы я уснул вместе с тобой, кошмар бы мог присниться нам обоим. Ну, если б нас оттуда не вытащили. К слову… может, это правда Венти сделал? Он удивительно вовремя. Спусти я курок, я бы не жил без Вас, неважно в каком мире. Это ведь опасность? Выходит, да. — Венти ничего такого не говорил… Кроме того, что он знал, что нам ничего не угрожает. Если это все-таки он сделал, то Сяо похоже ничего об этом не знает…? — И Сяо, наверное, не в лучших руках. — Ну… Венти ведь не вредит ему. Хотя он пьет кровь… — Не вредит, кажется. Он влюблен в Сяо. Даже не знаю, хорошо это или плохо. — Почему плохо? — Его одержимость не кажется нездоровой? — Если так подумать, то… наверное, да. Но Сяо не выглядит подавленным из-за этого? Он тоже влюблен в Венти. — Сяо, мне кажется, не понимает. Он ведь не видит этот одержимый взгляд Венти. — Путает с влюбленным? — Скарамучча приподнимается, заглядывая в глаза. — Доктор, может, мой взгляд тоже одержимый? Безумный, — он склоняется ниже, продолжая шептать, — зависимый… — Думаете? Вы не кажетесь двинутым, в отличие от Венти. — Не кажусь даже чуть-чуть? Годы лечения не прошли зря, — усмехнулся. — Но мне правда очень тебя мало. — Годы лечения? — Ну, после неудавшейся попытки… Мать закрыла меня в дурке. Лучше от этого не стало, но зато она оставила меня в покое, — отводит взгляд. — Потом еще два года с психотерапевтом, но мне не помогало, так что я забил. Да и не дешево это. — А сейчас как ты себя чувствуешь? Считаешь, что тебе нужен доктор? — Нужен. Очень-очень нужен, — юноша опускает голову ему на грудь. — Без доктора мне совсем никак нельзя. — Я довольно отсталый доктор для Вашего времени. — Ничего подобного, — фыркнув, он прижимается ближе. — Самый лучший доктор. Для меня уж точно. — Будем лечиться кровопусканием? — Нет, лучше обнимашками. — То есть, не кусаться? Как жаль. — Вы хотите, чтобы я Вас укусил? — Лечить ведь Вас надо, а не меня. — Иначе я Вас тоже заражу? — усмехается. — Меня можно лечить всем-всем. Доктор, Вам виднее. — Клизма? — Это что? — Вы не знаете? — Альбедо расплывается в ехидной улыбке. — А Вы расскажите, и узнаю. — С удовольствием, юноша. Представь себе, что тело — это величественная река, текущая сквозь холмы бытия. Но порой течение её замедляется, завихрения ила мешают свободному ходу воды, — улыбается. — Тогда мудрый целитель призывает нежный поток очищения. Понимаете? Скарамучча медленно приподнимает одну бровь, смотря на Альбедо слегка неоднозначно. — Целитель возьмёт сосуд, наполненный живительной влагой, и мягко, с уважением, направит его во врата, ведущие в таинственные глубины. Там, в потаённых залах организма, влага пробудит дремлющие потоки, смоет усталость и вернёт реке её былую мощь. Главное — терпение и покой. А затем, когда час настанет, нужно отпустить воду с благодарностью. — … — юноша щурится, прокручивая в голове услышанное, но так и не улавливает суть слов. — Звучит поэтично, доктор, но я так и не понял. — Ах, юность… — он вздыхает, глядя на юношу с тёплой усмешкой. — Хорошо, попробуем иначе. Представь, что ты сосуд, в котором застоялась вода. Нужно лишь впустить в себя живительный поток, сжать его в объятиях терпения и, когда придёт час, отпустить, даруя земле плоды очищения. Так понятней? — … — он медленно качает головой, сильнее хмурясь. — Хорошо, скажу проще. Берёшь грушу, наполняешь тёплой водой, вводишь в задний проход, сжимаешь, впрыскивая в себя жидкость. Держишь, сколько сможешь, потом идёшь в нужное место и освобождаешься от всего лишнего. Теперь понятно? — … — щеки медленно начинают краснеть вместе с приходящими к нему осознанием. — Вы! Да Вы! — схватив подушку, Скарамучча стукает Альбедо по голове. — Да Вы издеваетесь! — А? Эй, Вы же сами спросили! — И Вы этим собирались меня лечить?! Как можно об этом рассказывать так?! — он падает лицом на подушку. — Лучше другое вводите. — В ваше время таким не пользуются? А перед половым актом? Ну, если двое мужчин. — Ну, не так же… — бубнит. — А как? — Все, хватит! — накрывается одеялом, пряча голову. — Не надо меня лечить, я здоров. — Юноша, почему Вы так смущаетесь? — Альбедо медленно стягивает одеяло. Оставаясь максимально спокойным, таким, как будто ничего «такого» не происходит, он смотрит юноше в глаза. Голос звучит ровно, без тени колебаний: — Неужели Вы не хотите, чтобы я ввел в Вас некоторые жидкости? — Хочу, чтобы Вы вводили в меня только свои жидкости. — Я не против подрочить в сосуд, а потом ввести это Вам клизмой, раз Вы настаиваете. «Боже, как я только могу такое говорить, — Альбедо выдерживает спокойное выражение лица. — Спокойно, надо держаться». — … — лицо юноши залито краской настолько, что, кажется, даже кончики ушей покраснели. — Предпочту… естественным способом. — Вы слишком милый, когда смущаетесь, Вы знали? — Нет… — отводит взгляд, чувствуя, как щеки вспыхивают еще сильнее. — Разве я раньше этого не говорил? — он склоняется ниже и выдыхает юноше на ухо. — Говорили, наверное… — Ой, у Вас повышена температура. Видимо, всё же придётся расшевелить поток живительной влаги. — Да как Вы такое говорите?! — он прикрывает лицо руками. — Я очень стараюсь. — У Вас отлично получается. — Я рад, что Вы оценили.

***

Бездыханный дремучий лес. Он окутан холодной пеленой, что искрится в редких проблесках света. Красная крошечная звезда стоит высоко над горизонтом, в самом центре кроваво-алого неба без единого пятнышка облаков. Ее пустые одинокие лучи едва освещают густоту леса. Тяжелые ветви могучих многовековых деревьев склоняются низко. Слишком низко. Они тянутся вниз, будто желая коснуться путников, что неспешным шагом прогуливаются по лесу. Пушистые ледяные хлопья медленно кружатся, замирают ненадолго в воздухе и продолжают устилать все вокруг. Лес словно погрузился в спячку. Застыл в тревожном ожидании. Терпком, тягучем, немом. Его мертвое дыхание бежит по спинам, шепчет, манит в глубину мрака. Лишь плавно опускающийся снег — напоминание, что время в этом странном месте продолжает свой ход. Он хрустит под легкой поступью самурая и тяжелыми ботинками братьев, ступающих за ним. Ложится на светлые пушистые ресницы, тает на теплой коже рук, цепляющихся под локоть брата. — Сегодня как-то жутко здесь, — Фремине прижимается ближе. — Не могу не согласиться. И все же после медитации мне гораздо спокойнее, а вам? — Конечно, не поспоришь, что медитация успокаивает, но, мне кажется, как будто весь этот лес настроен против нас. Что удивительно, раньше этого ощущения не было. — Как будто раньше он был добрее? И зверьки выбегали, а сейчас так тихо… — Зимний лес, безусловно, тихое местно, но сейчас… — Кадзуха кивает. — Господа, ваши предположения. Может ли это быть как-то связано с игрой? — Вполне возможно. Одна та буря ни с того, ни с сего, чего стоила. Помните? — Лини чуть сильнее прижал к себе брата. — Ветер так ворвался, что я думал, окно вылетит. — Разумеется. Погода, однако, здесь слишком непредсказуемая, — самурай вздыхает. — По-моему, здесь все непредсказуемое и странное. — Не переживай, братик, мы с самураем тебя охраняем, поэтому «странности» никак тебя не ранят. Я уверен. — А вас кто охранять будет? — Мы друг друга? — Кадзуха оборачивается, мягко улыбнувшись. — Так точно! Кстати, давно не было общих собраний. Может, пора провести? Нас всё меньше и меньше. Надо как-то помочь нашему охотнику. — Это верно, да. Стоит поговорить и собраться. Господину Альбедо, кажется, наконец-то полегчало, как и его другу. — Несколько дней не видел их. Это не кажется Вам странным? Сразу после того, как мы поделились с ними информацией. — Сяо говорил, что они заболели, но они же вообще из комнаты не выходили? Вроде, — Фремине осторожно ступает по снегу. — Мне тоже не доводилось пересекаться с ними. И Вы, Лини, правы. Хотелось бы поговорить с ним лично и обсудить ситуацию. — Ну, мы косвенно можем подтвердить, что Сяо не ведьма, иначе Альбедо уже не было бы. Выходит — в трио Сяо-Скарамучча-Альбедо точно есть охотник, а двое других ему помогают. Вот так я думаю. — Охотник просил ведьму потянуть время… Не кажется ли Вам, что он уже может знать, кто является ведьмой? — А мне Сяо кажется все еще странным. Он часто ходит один, но его до сих пор не тронули. Может, в их трио как раз и есть ведьма? Договорились просто… — Однако, если верить господину Сяо, — Кадзуха хмурится, — то те двое были все это время без сознания. А убийство произошло как раз в это время. — Выходит, ведьма это Сяо? — Не думаю, — самурай качает головой. — Тут что-то не так. — Я тоже не думаю, потому что Альбедо очень умный. Ведьме было бы выгодно убить именно его, а у Сяо такая возможность вполне себе могла бы быть, тем более за последние дни. Если это не они трое, и не мы трое, остаются лис, Сайно и сестра Барбара… Если подумать, девушка меньше всего бросается в глаза, но ведь в этом и суть ведьмы, нет? Быть нигде и везде. Неприметной… — Единственная оставшаяся девушка? Подлость размышлять в ее сторону, но… исключать, конечно, все же не стоит. — Сестра Барбара совсем ведь не похожа на ведьму? — Фремине вопросительно оглядывает их. — Может, в том и есть её преимущество? Эдакая, святая невинность, на которую никто не подумает? Предлагаю за ней проследить. — Сейчас же ход охотника, думаешь ведьма себя проявит? — Полагаю, в меньшей степени на общем собрании будет возможность понаблюдать за всеми. — Но это не то, друзья, — Лини качает головой. — Сейчас ход охотника, а значит мы трое в безопасности. Предлагаю разделиться и устроить слежку. За Барбарой, за Сайно и за Тигнари. — Хорошо, брат, я тебе помогу, — Фремине обнимает Лини. — Мы точно знаем, что сестра Барбара с первыми лучами идет молиться, потом прибирает по дому или готовит. Сайно и Тигнари часто ей помогают, а примерно с середины дня их совсем не видно. Сейчас зима так что сомневаюсь, что найдется много желающих погулять. Получается, мы ограничиваемся только территорией дома, это уже легче. — Вы загорелись этой идей? — Кадзуха усмехнулся. — Хорошо осведомлены. Я давно приглядываю за сестрой и думаю, мог бы продолжить? — Да. Ничего подозрительного за ней не замечали? — Признаюсь честно, абсолютно ничего такого. Простое поведение девушки попавшей в пугающие обстоятельства. — Она ведёт себя, по-моему, довольно смело, — Лини нахмурился. — Учитывая, что она одна. Единственная девушка среди толпы мужчин. Неужели, ей совсем не страшно… Конечно, сейчас, когда Кэйа больше не маячит, угроза вряд ли есть, но все же. — Да и Казу присматривает ведь… — Нет, если подумать чуть глубже, — самурай остановился. — Говоря о смелости, эта девушка каждый раз бросается улаживать конфликт. С самого начала. — Да. Вскочила между вооруженными парнями, — Лини усмехнулся. — Как будто бессмертная. — Подождите! — Фремине выходит чуть вперед. — По правилам ведьму ведь никто кроме охотника убить не может. — Хотите сказать, что ее смелость выражается по этой причине? — Но ведь любой из вооруженных мог бы быть охотником? — Если мы говорим о том первом дне, то помнится мне, роли не были распределены, — Кадзуха медленно двинулся вперед. — Точно, да. Правил не было. Значит, она сама по себе такая безрассудная, что просто бросилась под дуло пистолета. Хм… — Может, думает, что ее бог защитит? Или кому она там молится, — Фремине цепляется под руку Лини. — Кстати, она молится Архонту? Архонтам? Я о таких не слышал. А вы? — Понятия не имею. В моей вере такого нет, а других я и не знаю. — Я про такое не слышал. Хоть мы и много учили про религию, — Лини остановился. — Зима так внезапно настала, да? — Снова, — он обнимает брата за пояс. — Интересно, смена времен года тоже как-то связана с игрой? — И враждебно настроенным лесом, — самурай хмурится. — Пойдемте скорее в дом. У меня плохое предчувствие. — Вам не кажется, что в доме живет какая-то сущность? — шепчет Лини, поспевая за Кадзухой. — Которая ветер по дому гоняет? — тихо усмехается Фремине. — Вполне возможно, что это из-за строения дома, однако… — Кадзуха замирает, остановив и братьев, и вслушивается в тишину беззвучного леса. Он оборачивается. Медленно, словно ведя что-то невидимое, скрывающееся за ветхими ветвями деревьев. — В дом, — строго проговаривает он. — Тихо, но очень быстро, — ухватив их за руки, самурай быстрым шагом, почти полубегом, направился к выходу из леса. — Что-то случилось? — Лини ускорил шаг. — Вы выглядите встревоженным… — Не хочу вас напугать, господа, но за нами следит какой-то зверь, — он ускоряет шаг. — Зверь…? — Фремине крепче цепляется за Лини. — Довольно большой… но не медведь, — вслушивается. — Скорее… Самурай резко остановился. — В сторону! Гулкий стук клинка о ножны. Кадзуха выбегает перед братьями, со всей силы толкнув их назад. Выпад. Точный, четкий, молниеносный. Острие катаны сталкивается с клыками дикого зверя. Тот, уперевшись пастью, скалит зубы, рычит, впивается когтями в рукав кимоно. Его зрачки сужены. Смотрят безумным взглядом в холодные алые глаза. Точно бешеный пес, он сцепился, чтобы пролить кровь. Шаг назад. В сторону. Оружие режет глотку, срывая оглушающий вопль. Самурай меняет хватку, выравнивает спину и заводит клинок вверх. Удар. Лязг лезвия прорезал тишину, разнося жалостливый протяжной скулеж. Раненый зверь упал мордой в снег. Его белая шерсть окроплена багровой кровью, сочащейся из глубокой раны. Волк тихо скулит и тяжело прерывисто дышит, не сводя хищного взгляда. Самурай медленно опускается перед ним на колени. Алые капли застыли в его пепельных волосах, залили его светлые одежды и окрасили лезвие катаны. Из-под пушистых белых ресниц красные глаза смотрят на него с сожалением и сочувствием. — Прости… — пальцы с осторожностью приглаживают мягкую шерсть. — Но ты хотел ранить тех, кто мне дорог… Я облегчу твои страдания… Крупные капли слез катятся по щекам, смешиваясь с кровью. Холодный металл блеснул в алом свете, нанося последний удар. Он опускает ладонь меж ушей зверя, прикрывая ненадолго глаза. Тихий шепот, почти безмолвный, как слова раскаяния и прощания. Кадзуха утирает лицо рукавом и поднимается, возвращаясь к братьям. — Прошу прощения… за это, — он убирает клинок в ножны и протягивает руку. — Вы не ушиблись? — Казу… ты… — голубые глаза смотрят на него с ужасом. — Твоя рука! — Я даже сообразить ничего не успел… — Лини медленно моргает. — Казу, ты ранен? — Поцарапался немного, — он неловко усмехается, тихо шмыгнув. — Немного? — Фремине поднимается, помогая встать и брату. Он подходит к Кадзухе, оглядывая плечо. — Вовсе не немного! — Пойдём, нужно срочно домой, вдруг это животное заразное какое-то? Нужно, чтобы доктор тебя посмотрел, — Лини берет самурая под руку. — Оно не выглядело больным, — обернувшись, он бросает сочувственный взгляд. — Он был очень напуган… — Напуган, но напал? Звучит не правдоподобно, — Лини спешит увести Кадзуху в дом. — Его что-то напугало там. — В лесу? — Фремине поспевает за ними. — Или сам лес? — Возможно, даже сам лес. Сегодня очень неспокойно здесь. — Скорее-скорее, — Лини ускоряет шаг. — Больно? Выглядит очень неприятно. — Зря я вас сюда повел, — вздыхает. — Вы правы, эта рана неприятная, но не настолько, чтобы я мог от нее умереть. — И все равно надо промыть и перевязать, — ворчит. — Кажется, раньше животные на нас не нападали… — Не нападали, — Фремине соглашается. — Они были как будто даже дружелюбные? — Сами в руки шли, да… В лицо самурая ударил поток холодного, леденящего ветра. Он обжигает кожу, покалывает, неприятно опаляет морозом. Порыв был настолько сильным, что чуть не сбил с ног и Кадзуху, и братьев. Пошатнувшись, Лини прикрывает лицо рукой. — Как будто метель начинается. «Убийца», — прошептал ветер на ухо самураю. Порыв, как показалось Кадзухе, «отправился» чётко туда, где остался волк. Он медленно оборачивается назад, но вместо красных пятен и туши зверя, лишь сугробы снега, которые скрыты за тяжелыми ветвями. «Мы разве так далеко ушли…?» — Нужно возвращаться скорее. Этот лес сегодня чересчур опасен, — Кадзуха прибавляет шаг. — Всё в порядке? Ты как будто насторожился ещё больше, — Лини ускоряется, утягивая за собой и брата, и Кадзуху. — Мы ведь были почти у выхода к дому, разве нет? — хмурится. — Меня все это очень беспокоит. Не стоило… Не стоило вас сюда вести. — Мы же не потерялись…? — Хм… мы идём по своим же следам, — Лини кивает на снег. — Или это не наши? — он остановился. — Думаешь, кто-то еще пошел в лес? — Фремине крепче прижимается к брату. — Это… — Кадзуха остановился, уперев взгляд под ноги. Внезапно позади них взвился ледяной ветер. Он налетел с такой силой, что воздух наполнился сухим хрустом изморози, а снег взметнулся вихрем, застилая обзор. Морозное дыхание сумерек пронзило их до костей. Лини и Фремине замерли на месте. Их тела окутал леденящий страх, но дело не в нем. Они просто… остановились. Ни одного движения. Ни одного вздоха. Их взгляды застыли, как у кукол, лишенных жизни. Ветер не просто охладил их — он вырвал у них саму возможность двигаться. Кадзуха тоже застыл, но иначе. Его сердце все еще бьется, мысли мечутся в панике. В отличие от братьев, он может ощущать колючий мороз на коже, слышать, как воет ветер, видеть, как снег, кружа, ложится на плечи застывших друзей. Он попробовал окликнуть их, но голос застрял в горле. Не от страха — от чего-то другого. Мир вокруг будто замедлился, застыл, но он… он продолжает осознавать, что происходит. И это пугало больше всего. Перед ним появляется юноша — белая мантия ниспадает мягкими складками, но ветер будто не смеет тронуть ее. Белоснежные шорты, укороченный топ, митенки, одинокий чулок — его одежда слишком легкая для такого холода, но он не дрожит. На груди сияет бирюзовый ромб, отбрасывая мягкое свечение, а на бедре темнеет зигзаг, словно вырезанный в самой ткани мира. Изумрудные глаза сверкают, пронизывая взглядом насквозь. Темно-синие волосы с бирюзовыми прядями едва колышутся, словно сам ветер подчиняется ему. Он стоит на снегу, но не оставляет следов. А потом делает шаг вперед — невесомый, бесшумный, как будто движется не по земле, а по воздуху. — Убийца, — шепчет юноша, и его голос Кадзухе кажется знакомым — именно его он слышал с шепотом ветра. — Если тебе интересно, волк уже в лучшем мире. Он ушел спокойно. Алые глаза уставились на юношу перед ним. Сердце сковал страх. Мороз бежит по телу, словно проникая под кожу. Он пробует ответить, но из груди срывается сиплый хрип. Кровь убитого им зверя вдруг ощутилась обжигающей, неправильной, греховной. Самурай будто не чувствует собственного тела, не подчиняется самому себе. Он медленно падает на колени, не смея оторвать взгляда. — Я… с-сожалею. М-мне правда… очень жаль, — слова вырываются сами. — К-кто Вы? — А на кого я похож? — юноша присаживается на корточки и смотрит в алые глаза. — Н-на Бога…? — Ого, так меня здесь ещё не называли, — улыбнулся. — Волк на вас напал? Расскажи мне. — О-он… х-хотел навредить дорогим мне людям… — Твой голос дрожит. Тебе холодно? — юноша положил ладонь Кадзухе на плечо, и ветра вокруг самурая стали теплыми. — М-мне страшно… — зачарованно отвечает. — Я тебя не обижу. И твоих друзей тоже. Как минимум, сейчас, — он наклоняет голову вбок. — Почему волк напал на вас? — Я… не знаю… — Тебе страшно, потому что почему? — Вы… пугаете, господин…? — Я не буду назвать свое имя. Оно тебе не нужно, Каэдэхара Кадзуха. Но я не сделаю тебе или твоим друзьям сейчас ничего плохого. Почему я тебя пугаю? — Благодарю… — он шумно выдыхает. — Вы появились чересчур неожиданно, и… мои друзья они…? — бросает краткий взгляд на братьев и тут же возвращает его к юноше. — Для них остановилось время. Они не чувствуют холода или ещё что. А когда я уйду, время пойдёт дальше. Они даже не заметят ничего. — Я Вас понял… — пальцы чуть сжали снег под собой. — Позволите ли Вы мне задать Вам вопрос? — Задавай. — Почему Вы явились мне? — Потому что ты убил моего волка, разве не очевидно? — П-прошу прощения, — он низко опускает голову. — Я правда… не хотел этого делать. — Ты сделал это быстро. Мой мальчик не мучился. Я тебя прощаю. И он тебя тоже простил. Я умею разговаривать с животными. Даже с умершими. Он не держит на тебя зла. — С-спасибо… — Кадзуха продолжает сидеть с опущенной головой. — Подскажите пожалуйста… Вы знаете, почему он это сделал…? — … — юноша отрицательно качает головой. — Я почувствовал, что ему больно, вот и пришел. В последнее время весь этот мир кажется немного «больным», — он поднимается на ровные ноги. — Но лично к тебе у меня нет претензий. — Ко мне…? — он поднимает взгляд вслед за юношей. — Вы знаете, почему мы в этом мире? — Нет. Как и вы, я тоже тут застрял. Как и вы, пришел в себя без некоторых воспоминаний. Сейчас я помню уже гораздо больше, чем было, когда только очнулся. Тем не менее, я ещё не понимаю, что это за мир, кто его создал, какова его цель. Но я всегда рядом. Зачастую — в доме, — улыбается. — И всегда был. Вам нет смысла меня бояться, ведь я уже давно рядом, просто вы меня не видите. — Так вот что это было за чувство… — самурай глупо хлопает глазами. — Вы… тоже игрок? — Моей куклы нет на доске. Что за чувство? — Чувство чего-то странного. Иногда в доме… возникало. — Может быть, — улыбается. — Вряд ли я игрок, ведь это было бы нечестно, но могу сказать тебе кое-что. — Ч-что? — Сяо — хороший человек. Держи это в голове, когда в следующий раз подумаешь о том, что он странный. — Я Вас понял, — нервно сглатывает. — Позвольте еще один вопрос. Вы знаете, кто является ведьмой? — Нет, я не знаю. Но я знаю, кто охотник. И знаю, кого он проверил. Одна из причин, почему я веду с тобой этот диалог. — Вы хотите направить меня, чтобы я помог охотнику? — Если б я мог. Тем не менее, я знаю, кто ты. Поделись своими сегодняшними рассуждениями с Сяо. А, и ещё, ты ведь посмотрел мне в глаза, да? — Да… — не отводит взгляда. — Значит, скоро ты тоже увидишь «нечто». Когда это произойдет, просто постарайся держать в голове, что это лишь воспоминания. Это не происходит сейчас. Думаю, понимая это, тебе будет легче. Тем, кто видел «это», было сложно. Ты симпатичен мне, поэтому предупреждаю. — Хорошо, — медленно кивает. — Вы очень любезны, господин. — Не хочу заставлять Сяо ждать, — он улыбнулся. — Я пойду. Сможете выйти из леса, если будете идти за ветром. Я вас выведу. На этот раз. — Благодарю Вас, — он низко склоняет голову в поклоне. — Позвольте последний вопрос. Я… мне не стоит о Вас рассказывать, да…? — Поступай, как считаешь нужным. Тебе всё равно никто не поверит. — Я Вас услышал. И внимательно отнесусь к каждому Вашему слову. Позвольте еще раз выразить Вам мою благодарность. — Почему-то я уверен, что ты доживешь до конца «игры». Может, это моя симпатия говорит? Ты напоминаешь мне кого-то. Никак не могу вспомнить, кого. — Это высшая похвала с Ваших уст, которой я не заслуживаю, — качает головой. — Может быть. Иди за ветром, Кадзуха Каэдэхара. Юноша испарился так внезапно, как будто его здесь и не было. В ту же секунду ветер сбил с ног Лини и Фремине, заставив братьев упасть в снег. — Какой сильный ветер, — Фремине прикрывает лицо рукавом. — Вы в порядке? — Так, нельзя на холодном, — Лини вскочил и потянул брата на себя. — Мы в порядке. Нужно отсюда выбираться. Следы совсем сдувает. — Идем. Ухватив братьев за руки, Кадзуха уверенно ступает вслед за ветром. Он не морозный и ледяной. Наоборот, ощущается мягче, свежее, с едва уловимым сладковатым ароматом весенних цветов. Самурай шагает вовсе не по следам. По сугробам, в которые они глубоко проваливаются. — Мы разве в ту сторону идем? — Фремине прижимается ближе. — Следы ведь вели не сюда. — В ту, — спокойно отвечает Кадзуха. — Я вспомнил это место. Вам не о чем волноваться. — И мне кажется, что не в ту… Казу, если бы это был не ты, я бы думал, что нас ведут на убой. — Это… более короткий путь. «У меня вовсе нет сомнений ни в едином слове этого юноши… — самурай ступает быстрее. — И все же… Что это было…?» — Казу, не обязательно так сжимать мою руку, — Фремине шагает за ним. — Прошу прощения, — он чуть ослабляет хватку. — Вам больно? — Нет, это не у меня рука в крови! — Ох, сегодня ты тоже ведешь себя странно, — ворчит Лини. — Сейчас придём и сразу в ванную. Нужно промыть твою рану. — Я странно…? — Особенно сейчас, да. — Прошу прощения, если вас это пугает. — Нет, но хотелось бы понимать, все ли у тебя в порядке. Мы беспокоимся. — Все в порядке, — он мягко улыбнулся. — Вот вернемся в дом, и точно все будет в порядке. — Не в порядке! У тебя кровь все еще идет. — Фремине, малыш, не нервничай так, — Лини мягко улыбнулся. — Сейчас домой дойдём и все сделаем. Утащим Кадзуху в ванную, промоем и перевяжем. Хотел попросить доктора, но вспомнил, что ему нездоровится. Справимся сами. — Можно попросить Тигнари? Он тоже, вроде, доктор. — А можно справиться самим. Тигнари не напрягает вас? — Но он ведь ничего такого не сделал, — Фремине смотрит на брата. — Даже если ведьма он, сейчас не его ход. — Все хорошо. Беспокоить другого человека попусту это лишнее. — Фреми, думаешь, мы не справимся сами? — Я переживаю… — Это простая царапина. Немного глубокая, но все еще царапина, — Кадзуха мягко улыбнулся. — Но Вы мило волнуйтесь. — Ничего подобного! — отводит взгляд. — В смысле? Фреми самый милый малыш. — Полностью согласен. — Вы опять за свое. — О! И правда дом! Но как? — Лини ускорился, заметив выход из леса. — Как ты нашел выход, Казу? — Я ведь говорил, что вспомнил путь, — он привычно мягко улыбнулся. — Даже в такую метель ты смог понять, куда нам идти. Это удивительно. — Значит, идём в ванную. «Ветра и правда вывели нас из этого леса очень быстро…» — Кадзуха проходит в дом, утягивая братьев за собой. Его шаги постепенно замедляются, но Лини и Фремине уверенно ведут его в ванную. Только сейчас, когда они наконец-то вернулись, боль в плече вдруг стала ощутимой, пронзительной, глухой. Самурай сжимает руку, но кровь продолжает течь из рваных порезов, и если бы не братья, он бы давно упал у порога дома. «Мы его не видим, но он всегда где-то здесь…? — взгляд алых глаз растерянно скользит по коридору. — Какого-то мне этот юноша напоминает… кого…» Путь до комнаты проходит мимо него. Сейчас он погружен в собственные мысли, вопросы, на которые нить к ответу каждый раз ускользает. Кто этот юноша? Почему появился так внезапно и рассказал обо всем этом? «Он сказал поделиться нашими рассуждениями с господином Сяо… — Кадзуха проходит в ванную, продолжая блуждать в рассуждениях. — Рисунок! Точно! Этот юноша был на рисунке вместе с господином Сяо…» Его усаживают на бортик ванны. Алые глаза уставились в одну точку перед собой. Мыслями он не здесь, раз за разом возвращаясь к этой странной встрече и прокручивая диалог. «Не хочу заставлять Сяо ждать», — звучит голосом юноши в голове, словно эхом отражаясь от невидимых стенок. — Брат, смотри здесь есть бинты, — юноша указывает на шкафчик. — Я тогда сбегаю за одеждой. «Если он так сказал, — Кадзуха чуть хмурится, не обращая внимания на диалог, — выходит, он и есть тот юноша, который всегда ходит с ним? Это и есть Венти…?» — Отлично… Разговор братьев звучит будто под толщей воды. Во всем теле ощущается слабость и тяжелая усталость. Губы чуть приоткрыты, он старается дышать глубже, удерживая свое сознание здесь. «Время остановилось, когда мы разговаривали, — взгляд медленно поднимается на юношу. — Лини и Фреми ничего об этом не знают, и вряд ли поверят… так он сказал». — Казу, — Лини возвращает внимание самурая на себя, положив ладони ему на щеки. — Лини вызывает Кадзуху. — А? Да? — он смотрит в лиловые глаза потерянным взглядом. — Прости, ты что-то говорил? — Говорил. Я могу немного одежды с тебя снять? — Угу… В полумраке небольшой комнаты мерцает одинокая свеча, отбрасывая дрожащие тени на стены. Тихий звук льющейся воды смешивается с едва слышным дыханием двоих людей. Самурай сидит на краю ванной, его спина прямая, но плечи чуть расслаблены от усталости. Тяжёлая ткань кимоно уже сползла с одного плеча, обнажая спину и глубокую рану, оставленную зверем. В воздухе ещё витает слабый запах крови, но он постепенно смывается теплой водой. Лини, склоняясь к нему, осторожно снимает оставшуюся часть одежды, его пальцы касаются кожи с ласковой заботой. Он берёт мягкую мочалку, смачивает её в тёплой воде и медленно, бережно, проводит по ране. Самурай вздрагивает, но не издаёт ни звука. Только его дыхание на миг становится глубже. — Извини. Нужно сначала промыть. Эм… А Фреми пошел подобрать одежду и подготовить постель. Тебе нужно будет отдохнуть. Лини не спешит, его движения плавны и внимательны, словно он боится причинить ему ещё больше боли. Вода бежит по плечу самурая, стекая тонкими ручейками вниз, унося с собой остатки битвы. Затем юноша откладывает мочалку и берёт чистый бинт. Лини обрабатывает рану, его прикосновения нежны, но уверены. Самурай сидит молча, позволяя другу заботиться о нём. В мягком свете свечи его силуэт кажется хрупким. Лини осторожно проводит пальцами по краям раны, проверяя, нет ли новых следов крови. Его прикосновения лёгкие, почти невесомые, но самурай всё равно чувствует их каждой клеткой своего тела. Он не привык, чтобы кто-то заботился о нём так нежно. Юноша молчит, но его дыхание становится глубже, теплее, когда он наклоняется ближе, склонив голову к плечу самурая. Лини берёт бинт, разворачивает его, и кончик ткани скользит по коже. Юноша касается его пальцами, едва ощутимо, двигаясь медленно, с осторожностью, будто боится причинить боль. — Держись, — тихо говорит он, его голос звучит мягко, почти шёпотом. — А потом ещё горячий чаек попьем. Лини слегка кусает губу, завязывая бинт, стараясь не натянуть его слишком сильно. Тонкие пальцы ловко закрепляют узел, и в этот момент юноша невольно оказывается совсем близко к лицу самурая. Тёплый воздух его дыхания касается его шеи, губ, он чувствует слабый аромат его кожи — едва уловимый, но обволакивающий. На мгновение Лини замирает, его пальцы всё ещё держат край бинта, а глаза медленно поднимаются, встречаясь с взглядом Кадзухи. Между ними всего несколько сантиметров, и тишина, наполненная чем-то тёплым, чем-то несказанным. В комнате тихо потрескивает свеча, отблески огня скользят по лицу Лини, по линиям его напряжённых скул. Он не отводит взгляда, будто изучает Кадзуху, будто ловит каждую мелочь — дыхание, которое стало чуть глубже, тепло его кожи, едва заметное дрожание напряжённых мышц. Затем, словно вспомнив, зачем он здесь, Лини медленно убирает руки, но перед этим его пальцы ненароком скользят по обнажённому плечу. Лёгкое, почти случайное прикосновение. Юноша вздыхает и отворачивается, убирая бинты обратно в небольшую шкатулку. Но его сердце всё ещё стучит быстрее обычного, а кончики пальцев будто хранят тепло чужой кожи. — Вот так… — Лини снова кладёт ладони на щеки самурая и смотрит ему в глаза. — Как себя чувствуешь? — Теперь гораздо лучше, — он мягко улыбается. — С Вашей заботой и вниманием раны будто и вовсе нет. — Не стоит так безрассудно бросаться на дикое животное, — юноша вздыхает. — Мало ли, что оно могло вам сделать. — Оно могло ранить вас, — вздыхает. — Это была бы куда более сложная проблема. — И что бы мы делали, если бы они убило тебя, Казу?! — Вы… — запнулся. — А могло бы убить нас всех. Моя рана это меньше, чем мы отделались. — Сумасшедший… — Лини насупился. — Нельзя так делать… Я же, мы же… я же… глупый! — юноша несильно щелкнул Кадзуху по носу. Самурай сидит неподвижно, лишь глупо хлопая белыми ресницами. Алые глаза смотрят на него с теплотой и легкой усмешкой. — Вы мило злитесь, — улыбнулся. — Чего? — Лини нахмурился ещё сильнее. — А, ну, повтори, что ты сказал. — Говорю, что Вы очень милый сейчас. А еще Вы дуете губы, когда злитесь. «А когда улыбается на щеке появляется ямочка. Мило». — Я, значит, злюсь, а ему мило, да? Да ты хоть представляешь, как мы испугались?! Как я испугался! — ворчит. — Все ведь в порядке, — он мягко гладит юношу по руке. — Мне правда жаль, что так вышло… Самурай улыбается, чуть кривя губы, и смотрит на Лини, который, надутый, скрестив руки на груди, демонстративно отворачивается. — Я буду осторожнее, — с лёгкой улыбкой повторяет он, будто пытаясь успокоить друга. Лини фыркает, щеки всё ещё надуты, но в глазах нет раздражения. Скорее скрытая забота. Он молчит, но его плечи напряжены — как будто он хочет что-то сказать, но сдерживается. Самурай не сводит с него взгляда, затем медленно протягивает руку и мягко касается кончиками пальцев его щеки. Лини вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. — Не дуйся, — тихо произносит Кадзуха, его голос тёплый, почти шёпот. Юноша медленно поворачивает голову, их взгляды снова встречаются. В тёплом свете свечи его глаза кажутся глубже, мягче. Самурай бережно проводит пальцами по его щеке, убирая упавшую прядь волос за ухо. Он делает это так естественно, будто привык касаться его вот так, будто это не в первый раз. Лини задерживает дыхание, его губы чуть приоткрываются, а сердце будто забывает, как биться. — Ты правда обещаешь? — тише спрашивает он, почти неосознанно наклоняясь ближе. Самурай лишь слегка кивает, его пальцы теперь ласково скользят по линии подбородка Лини, затем опускаются ниже, к ключице, оставляя после себя тёплое покалывание. Воздух между ними снова становится плотным, наполненным чем-то невидимым, но ощутимым. Лини прикрывает глаза на мгновение, будто наслаждаясь этим прикосновением, этим мгновением, в котором есть только они. — Хорошо, — наконец выдыхает он. — Ты мне пообещал. Но Кадзуха не отстраняется. Напротив, его ладонь остаётся на чужой коже. — Ваше сердце сейчас бьется слишком громко и быстро, господин Лини. Я правда в порядке, ни к чему так волноваться. Лини моргает, задержав дыхание, и резко опускает голову, словно его только что разоблачили. — Громко?.. — тихо повторяет он, будто не верит. Волна эмоций — смесь облегчения, злости на Кадзуху за его беспечность и чего-то ещё, чего-то тёплого, тянущего грудь изнутри, медленно нарастает внутри Лини. И прежде чем он успевает передумать, его руки тянутся к Кадзухе. Он обхватывает самурая за плечи, крепко, горячо, так, что ткань его одежды сминается в пальцах. Лини прижимается к нему, ощущая тепло его тела, его ровное дыхание, которое совсем не совпадает с бешеным ритмом собственного сердца. Самурай сначала замирает, явно не ожидая такой реакции. А потом медленно, чуть осторожно, поднимает руку и кладёт ладонь на спину Лини, поглаживая его лёгкими движениями. Юноша глубоко вдыхает, чувствуя запах его кожи, едва уловимый аромат дерева и стали, и на секунду просто остаётся так, уткнувшись лицом в его плечо. А потом, будто поддаваясь внезапному порыву, он приподнимается и оставляет лёгкий, тёплый поцелуй на его щеке. Неуверенный, чуть неловкий. Лини тут же отстраняется, уставившись в пол, пока его уши краснеют. Кадзуха несколько раз моргает, приподняв брови. Он смотрит на юношу, который старательно прикрывает лицо челкой. Его взгляд теплеет, а на губах появляется нежная улыбка. Самурай чуть наклоняется, заглядывая в лиловые глаза. Те сразу прячутся, притупив взгляд в сторону. Тонкие пальцы касаются светлых прядей, осторожно убирая их за ухо. Кадзуха поддается вперед. Губы мягко касаются щеки юноши, оставляя легкий поцелуй. Голова склоняется в бок, утыкаясь в плечо Лини. Он прикрывает глаза, позволяя себе полностью расслабиться и дать волю чувствам, позабыв о мыслях. — Глупый. Вот ты какой, — бубнит Лини, поглаживая Кадзуху по плечу. — Быть может, мне просто нравится, когда Вы обо мне заботитесь. — Я буду заботиться о Вас просто так. — Вы уже и так многое для меня делаете, — тихо выдыхает. — Как и ты для нас. Кхм… Как твоя рука? — Болит немного, но иначе быть и не может, — тихо усмехается. — Вы сами ведь не пострадали? Я довольно грубо и резко вас толкнул. Мне жаль. — Не пострадали, — ворчит. — И хватит «о нас». О себе бы переживал. Юноша наклоняется к самураю и касается губами его лба. — Тц… горячий. Может, все же позвать доктора. — Думаю, не стоит, — чуть качает головой. — Немного полежу у Вас на плече, и все пройдет. — Я думал уже вести тебя в комнату. Не хочешь? — Нужно постирать вещи и почистить оружие. — Постираем, когда ты переоденешься. Я, вроде, хорошо помыл твое плечо и грудь и руки… А Фреми в комнате подобрал одежду. — Да, благодарю, — он нехотя поднимается. — С этим я разберусь сам. Самурай присаживается на корточки, чтобы осмотреть клинок. В какой момент он снял его с пояса, или даже кто-то из братьев убрал катану сюда, Кадзуха не помнит. Тело будто залито свинцом, ощущается тяжелым и неподъемным. Голова кружится, отчего его движения замедленные и немного неловкие. Однако, забота о мече после боя это то, к чему он приучен с детства. Проверить лезвие на наличие сколов, по возможности заточить заново, осмотреть рукоять и крепление, но для начала хотя бы избавиться от крови. Простая рутина, которая давно вошла в привычку, стала частью его жизни. Каждое действие четкое, скорее механическое. Он быстро оглядывает ножны, затем вынимает клинок. В слабом свете мерцающих свеч металлический отблеск холодного лезвия кажется каким-то неправильным, чужим. Алые глаза встречаются с отражением в зеркальной поверхности катаны, окропленной темной багровой кровью. Зрачки сузились, а в грудь словно с силой что-то ударило, выбивая дыхание. Он отшатывается назад и оседает на пол, с громким лязгом выронив оружие из рук. — Ты проиграл, Каэдахара Кадзуха. Ты обесчестил своего господина. — Да, — его голос звучит спокойно и ровно. — Я понимаю, что это значит. Я отправлюсь за ним сегодня же, на закате солнца. — Цени оставшееся тебе время. Попрощайся с семьей как подобает. — Слушаюсь… Сердце колотится так быстро, готовое проломить грудную клетку. Он замер, не сводя взгляда с клинка. Холодный ужас охватывает его с головой, словно окуная в ледяную воду. Горло сдавило резкой тупой болью, фантомной, но затрудняющей дыхание. Руки опускаются на шею, сжав пальцы, будто пытаясь унять то, что мешает ему вздохнуть. — Ч-что…? — полушепот разбивается о шумные прерывистые вздохи. В голове стоит звон, заглушаемый громким стуком собственного сердцебиения. Время сейчас будто вновь остановилось, замерло, растягивая нарастающую тревогу, а мир вокруг сузился до единственной точки — собственного отражения. «…это лишь воспоминания. Это не происходит сейчас», — мягкий, звонкий голос прозвучал так, будто он слышит его наяву. Кадзуха медленно выдыхает, прикрыв глаза. Ладонь ложится на грудь, чтобы контролировать дыхание. В пальцах все еще пляшет дрожь, но мысли подобно ласковому ветру разгоняют накатившую панику. «Верно. Все в порядке. Он сказал, что это происходит не сейчас, — глубоко выдыхает. — Но это были воспоминания…?» — Эй, ты в порядке? — Лини машет ладонью у него перед лицом. — Я? А…? «Это правда были мои… воспоминания? — он смотрит на юношу. — Тогда почему я… жив? Почему забыл о том, что произошло?» — Д-да… просто голова, — алые глаза медленно возвращаются к клинку, — закружилась… «Он говорил, что кто-то тоже видел подобное… Господин Сяо? Интересно кто еще… Вероятно, господин лекарь и тот юноша, — выдыхает. — Слишком много всего…» — Ты выглядишь очень странно, Казу, — Лини уложил ладони ему на щеки. — Вернемся в комнату? — Прошу прощения. Все же самочувствие мое и вправду не очень. — Я могу взять твой меч? И тебя заодно через плечо. — Меня? Зачем? — Помогу дойти до комнаты, — Лини нырнул Кадзухе под руку. — Меч отдашь? — Хорошо, — медленно кивает. «И что же мне теперь со всем этим делать…? Наверное, пока не стоит рассказывать им. Будут ведь сильнее волноваться и… Лини наверняка пойдет с вопросами к Сяо. Сяо… надо поговорить с ним как-то. Но сначала обдумать все самому». Взяв у друга ножны, Лини чуть поморщился, ощущая тяжесть. «И как он так просто размахивал этой железякой?» — мысленно возмущается, уже направляясь на выход из ванной комнаты. — Как ты себя чувствуешь? — он обнимает Кадзуху за пояс, пытаясь взять как можно больше веса чужого тела на себя. — Честно говоря, очень странно. Думаю, я… мне… нужно просто немного отдохнуть. Мне неловко за предоставленные неудобства. И тебе нужно перетягивать весь мой вес на себя, — он слабо улыбнулся. — Я могу идти, просто немного медленнее. — Тц, я сам разберусь, — ворчит. — А тебе надо отдохнуть. Сейчас уложим тебя и будешь спать, понял? — Слушаюсь, — тихо усмехается. — Сон был бы кстати. — Вот и отлично, — Лини толкает дверь в комнату и проходит туда вместе с Кадзухой. — Сейчас ляжешь спать, а мы с Фреми твой сон охранять будем. — Долго же вы, — Фремине тут же подбегает к ним и забирает у Лини меч. — Чуть-чуть задержались и разговорились, — Лини усаживает Кадзуху на кровать. — Может, сначала спать, а потом переоденешься? — Спать в грязной одежде? — Справедливо. Думал, что переодеваться не очень удобно… ну, с бинтами. Может, просто снимешь кимоно? Боюсь за твое плечо. — И укроем тебя еще одним пледом. Так и не замерзнешь. — Угу… Словно сквозь пелену, он просто следует тому, что ему говорят. Пальцы опускаются на пояс, с легкой дрожью самурай тянет ленту, пока голова против воли вновь наполняется мыслями. «Их компания довольно близка, и часто их можно заметить вместе. Логично предположить, что и про Венти они тоже знают…» — Я помогу, — Фремине подходит ближе, осторожно забирая ленту из рук. «Может, в таком случае поговорить с ними со всеми сразу? Но если они не знают, то это введет в еще большее заблуждение…» — Ау, Казу, мы тут, — Лини стягивает с его плеч кимоно. — Освободи голову сам, иначе я заставлю тебя это сделать. — А? Прошу прощения, — качает головой. — Я снова задумался. — Казу, ты совсем неважно выглядишь, — Фремине хмурится. — Ложись, — Лини осторожно укладывает его на кровать и накрывает одеялом. — тебе тепло? Комфортно? — Да, — улыбнулся. — Вы очень заботливые. — А как иначе? — Фремине присаживается на край кровати и мягко убирает челку с лица Кадзухи. — У тебя температура. — Может, всё-таки пригласим доктора? — Не стоит. Если вы ляжете со мной, это будет лучше любого лекарства. — Но если тебе станет хуже, ты должен нам об этом сказать, понял? — Лини забрался на кровать к стенке. — Во сне? — усмехается. — Да, — Фремине укладывается рядом. — Мы проследим. — Я в вас и не сомневаюсь, — он сонно бубнит. — Хватит разговаривать, Казу, — Лини поправляет одеяло. — Спи.