Der Fehler

Flëur — После кораблекрушения

— Э-это…? — Скарамучча отшагивает назад, крепко сжав руку Альбедо. — Выглядит, как Луна. Не уже привычная нам алая звезда, которая здесь вместо Солнца, но и не белая Луна, что светила по здешним «ночам». Может, у них появился ребенок? — Вы серьезно, блин?! Что-то мне это совсем не нравится. — Юмор спасает, знаете ли. Ну, как минимум, экономит нервные клетки, — Альбедо хлопает себя по карманам. — И свечу зажечь нечем. Хотелось бы выйти из библиотеки и осмотреть дом. Очевидно, мы не в том же самом месте, где остались наши друзья. — И что будем делать? Пойдем искать выход из библиотеки дальше? Можно выйти через окно, но вариант сомнительный. — Кстати, идея хорошая. Я попробую открыть, если не получится, разобьем стекло. А Вы держитесь за что-то, чтобы постоянно меня чувствовать, хорошо? Край кителя, например. Не хватало ещё нам с Вами разминуться. — Держусь, — юноша крепко обнимает медика за талию и тихо выдыхает. Нехотя, он опускает руки, удерживая Альбедо за край форменной рубашки. Медик пробует поднять оконную раму — бесполезно. Дерево набухло от времени, стекло покрыто слоем пыли и грязи. — Заклинило, — сквозь зубы произносит он и с силой дёргает раму ещё раз. Ничего. — Тогда… — начинает юноша, но замолкает, когда слышит знакомый звук. Щелчок. Альбедо уже достаёт револьвер, поднимает его, направляет прямо в стекло. В глухой темноте вспышка выстрела режет пространство, на мгновение освещая библиотеку ярким, резким светом. Раздаётся звонкий треск. Стекло разлетается осколками, но часть всё ещё держится в раме, острыми обломками торча из дерева. Выбросив пустую гильзу и убрав револьвер, он быстро прячет руку в рукав, кулаком выбивает оставшиеся осколки, не заботясь о шуме. Треск стекла, звон падающих обломков, холодный воздух, врывающийся в помещение — всё сливается в одно. Только когда он проводит рукой по краю рамы, очищая её от мелких кусочков, в темноте мелькает что-то влажное. — Чёрт… — он отдёргивает руку, ощущая резкую, но тупую боль. Скарамучча сразу ловит его за запястье, разворачивает ладонь к себе. На коже блестит тонкая, но глубокая царапина, по которой уже сочится кровь. — Ты порезался, — шепчет он, хмурясь. — Ничего страшного, — Альбедо дёргает рукой, вырываясь, но не слишком сильно. — Главное, что теперь у нас есть выход. Снаружи в окно смотрит мрак. Лес, сад или пустота — пока неясно. Но выбора нет. Альбедо первым ступает за оконную раму, не отпуская руку Скарамуччи. Его пальцы сжимают запястье парня крепко, почти болезненно, будто он боится, что тот выскользнет. Но когда он делает шаг вперёд, его дыхание застревает в груди. Холод. Не просто ночная прохлада, не ветер — а абсолютная, безразличная пустота, от которой стынет кровь. Медик осторожно помогает юноше выбраться, не ослабляя хватки, пока тот не встанет рядом. Но стоять-то больше и негде. Перед ними — ничего. Не тьма, не ночь, не лес, который они могли бы ожидать увидеть. Просто пустота. Пространство без конца, без границ, без смысла. Нет земли, нет горизонта, нет даже звёзд. Только одна вещь нависает над ними, заливая мир призрачным светом. Алая луна. Она висит в пустоте, огромная, неправильная, слишком близкая, слишком чужая. Её свет не согревает, не даёт ощущения времени — он просто есть. Альбедо медленно оборачивается. Библиотека. Но теперь это не библиотека, а просто комната, одинокая, нелепо парящая в этом бездонном ничто. Ни дома, ни фундамента. Просто прямоугольник из камня и дерева, зависший в пустоте, единственная вещь, которая ещё существует. Собственное сердце пропускает удар, а ладонь машинально сжимает запястье Скарамуччи чуть крепче. Они одни. Совсем. — Это всё выглядит слишком непонятно и странно, — Альбедо притянул Скарамуччу к себе и обнял. — Кстати, а где книга? — Книга? Она, а… Я не знаю…? Юноша вздрагивает от холода и прижимается ближе. Все вокруг кажется слишком странным, слишком неправильным, поломанным. Он опускает голову на плечо, продолжая вглядываться в пугающую пустоту. — Может, лучше вернемся…? — В коробку? — усмехнулся. — Кажется, мы здесь одни, юноша. Абсолютно одни… и кроме библиотеки нет ничего. — Как мы здесь вообще оказались? Знаете, это выглядит как мой первый учебный проект. Спроектируйте комнату и… все, аха. — Я не уверен, что сейчас правильно понял Вас, но как будто бы выхода отсюда нет… Вам так не кажется? — Кажется. Даже очень. Но мы же как-то сюда попали? Хотя мы и в тот дом тоже «как-то попали», — судорожно выдыхает. — Получается, живем теперь здесь? Аха… — Только вдвоем. Звучит отлично, если у нас нет потребности в еде. Если есть, значит… Вы умрете первым. — Вы меня съедите? — Ахах, разумеется перед тем, как мы оба умрем, я пару раз Вас «съем». Но я имел в виду пулю в голову. Умирать от голода слишком мучительно, чтобы обрекать себя на такое, имея револьвер. — Эх, стоило захватить то, что мы готовили. У нас было бы немного больше времени. Скарамучча отступает на шаг и тянет Альбедо на себя. Юноша падает спиной в пустоту. Она никак не ощущается, нет боли от падения, а комната библиотеки совсем не отдаляется. Он смотрит в голубые глаза и мягко улыбается, уложив ладонь на щеку. — Лежали когда-нибудь в пустоте? — Нет. Сейчас подумал, что и воды у нас нет, — вздыхает. — Без воды будет совсем туго, конечно. Но ладно… все же, стоит потратить оставшееся время с пользой. — И просто насладиться тем, что мы с тобой вместе? — он аккуратно заправляет светлую прядь за ухо. — Да. Знаете, говорят, что перед смертью вся жизнь в голове проносится. Мы не умрем прямо сейчас, у нас точно есть пару дней в запасе, наверное, но у меня уже воспоминания всплывают. Детство, школа… А ведь мы с Вами так мало успели друг другу рассказать. — Расскажите мне что-нибудь о себе еще. Какие воспоминания пришли первыми? Чего боялись, за что переживали, — Скарамучча приподнимается, чтобы сесть, и укладывает голову медику на плечо. — Мм… первое, что пришло это школа. Наверное, у всех так? Помню, бабушка была религиозной очень. Настояла на том, чтобы нас с братом отдать в католическую школу. У нас особо не было никакой точки зрения по поводу религии… да и какая она может быть у ребенка? Так вот, за такое монахини нас наказывали. Били, закрывали в подвале, ставили в угол на колени на несколько часов. Сейчас думаю, что как будто бы это может помочь ребенку «уверовать», — усмехнулся. — Давайте друг другу рассказывать истории из жизни? Вот, я начал. Ваша очередь, юноша. — Это ужасно. Навязывать что-то еще и такими способами, — он осторожно берет руку Альбедо в свою, и мягко гладит, не задевая рану. — Давайте. Мне первое, что вспоминается это больницы. Противный запах, писк аппаратов и одинокие бессонные ночи. Я сильно отставал по учебе, поэтому мать приходила только чтобы лично меня отругать за это. В какой-то день она заявила, что если так продолжится, то она просто перестанет оплачивать лечение. Отличная мотивация ребенку, да? — усмехнулся. — Я думал, что если буду учиться лучше, то она меня заберет, но… Потом мне пришлось валяться там еще несколько месяцев, аха. — Это из-за сердца? — Да. Но у меня еще и просто даже по меркам моего времени слабое здоровье. Так что больницы, как второй дом, если не первый. — Это грустно… И у Вас там не было друзей, да? — Нет, как раз наоборот. Там я и познакомился с тем другом. Он, кажется, бывал там даже чаще, чем я. Мы очень хорошо общались, но… даже в мое время не все болезни излечимы. — Мне жаль, — вздыхает. — Вы о чем-нибудь жалеете? — Да… — опускает голову. — А Вы? — Наверное, нет? Как будто… если бы у меня была возможность пережить свою жизнь заново, я бы ничего в ней не менял. — Я бы не ходил, куда не стоило, — говорит тише. — Что Вы имеете в виду? — Вы скажете, что у меня совсем с головой проблемы, аха. Ну, и я сам виноват. — М? Заинтриговали. — … — Скарамучча шумно выдыхает. — Помните, я рассказывал Вам, что в мое время можно попасть в другую «реальность» с помощью устройства? — Да. Что-то вроде того снега, что Вы показывали, да? — Да, только понятнее, наверное, через осознанный сон. То есть лежишь дома, подключенный к устройству, а мозг гуляет где-нибудь в горах, например, — вздыхает. — Лучше бы в горах, конечно. — Да, я понял. Так и что произошло, что Вы жалеете? — Я… Решил, что хочу посмотреть на другую сторону «мира». Официально это запрещено, но я нашел способ туда попасть. Он выглядит как обычный город, но там нет никаких законов. Наркотики, оружие, из которого можно нанести такую травму мозга, что в реальной жизни останешься овощем. Это подпольный мир, где важные шишки могут тихо решать свои вопросы, — вздыхает. — Я зашел в местный бар, а мне там что-то подсыпали, аха. Юноша сидит низко склонив голову. Он нервно заламывает пальцы, впивается зубами в губу. Эти воспоминания оседают комом в горле, вызывают дрожь и мерзкое ощущение грязи по всему телу. Вздрагивает. Сердце начинает биться чаще, а каждый вздох тяжелый, отзывается колющей болью в груди. Говорить об сложно, противно, даже стыдно, но… — Я проснулся на полу в какой-то комнате. Я не понимал, что происходит и почему я здесь, но слышал каких-то людей. Они обсуждали мой реальный домашний адрес, говорили что-то про деньги. Потом подошел какой-то мужчина, я… Я притворился, что еще не очнулся. Меня перетащили на кровать, раздели, — его голос дрогнул, а в уголках глаз скопились слезы. — Обсмотрели, как вещь, потрогали… везде, еще раз обсудили цену и вышли, — всхлипывает. — Ну, я и сбежал… — Они… ничего тебе не сделали? — Альбедо положил ладонь на колено юноши. — Не успели… Думаю, если бы не сбежал, то… продали бы куда-то и в реальности, аха… Вот такой мой мир «без преступности». — Продали? Как раба? В ваше время существует рабство? — Законно нет, конечно, но, — он прикрывает глаза, уткнувшись Альбедо в плечо, — оказывается, и в мое время, где отслеживается каждый «чих», люди пропадают, и их не находят. Или находят мертвыми. — Я рад, что с Вами всё в порядке. Могу представить, как ты испугался тогда, — он мягко обнимает юношу за талию и прижимает к себе. — Я идиот, я знаю, — бубнит. — Не надо было вообще туда ходить. — Хорошо, что обошлось. И не нужно на себя так, все совершают ошибки, юноша. — Ошибки молодости? — слабо усмехается. — У Вас была ситуация, которую можно так назвать? — Хм… Я был очень послушным ребенком. В юности был занят учебой. Потом — война. Не то, что бы у меня было время совершать «ошибки молодости». Конечно, с десяток пациентов, которые умерли на моих руках, я считаю своими ошибками. Как будто, если бы я сделал что-то иначе, их можно было бы спасти? Если бы мне хватило знаний, либо инструментов, либо условий… Да разное в голову идёт по этому поводу. Или это не считается? — Не считается, — обнимает крепче. — И не надо себя винить за тех… людей. Вы сделали все, что смогли, и это никак не Ваши ошибки. — Как будто должны быть какие-то ошибки, но в голову ничего не идёт. Может, это и есть ошибка? Моя юность и молодость прошли как будто мимо меня, потому что я был занят учебой? У брата жена и ребенок, родители тоже рано поженились, а я как будто и не искал отношений. Если судьба существует, то, я уверен, у меня не было личной жизни только потому, что я ждал встречи с тобой. Он поднимает взгляд в голубые глаза, глупо хлопая еще влажными от слез ресницами. Медленно выдыхает, придвигаясь ближе. Его голос тихий, слегка дрожит, теряясь за шумным дыханием. — Я до встречи с тобой как будто и не жил. У меня всегда было ощущение, что я что-то ищу, но этого нет нигде, но… рядом с тобой я чувствую, что наконец-то дома, и что я правда живу. Альбедо, я… тебя люблю, — шепчет. — Так непривычно, когда ты обращаешься ко мне по имени… Обычно это «Вы» или «доктор», — поглаживая юношу по щеке, Альбедо с лёгкой улыбкой смотрит тому в глаза. Его взгляд сейчас не привычно «неживой» и «отсутствующий», а полный нежности, ласки и любви. — Скарамучча, я тебя тоже люблю. — Мне нравится, когда ты зовешь меня так, хоть это и не мое имя, — улыбнулся. — Не твоё? Но ведь ты так представился. — Это мое игровое имя, — усмехнулся. — Я всегда так представляюсь, потому что не люблю свое. Мое настоящее имя — Куникудзуши. Оно у меня ассоциируется только с ссорами с мамой, поэтому оно мне не нравится. — Понятно, я это запомню, — улыбнулся. — Значит… я люблю тебя, Куникудзуши. Юноша мелко вздрагивает, уставившись на Альбедо. В грудь что-то с силой ударило. Еще ни разу он не слышал, чтобы его звали так. Мягко, нежно и ласково. Все это время его имя воспринималось как что-то чужое. Холодное, безразличное, пропитанное отвращением и ненавистью. Приносящее только боль. Никогда и никто еще не произносил его так. Он замер. Пытается уловить это чувство. Трепетное, осторожное. То, что укрывает его душу в мягкий, теплый плед. То, что все еще пытается осознать в нежности голоса, наполненного искренней любовью. — Повтори… пожалуйста. — Я сказал, что люблю тебя, — Альбедо положил обе ладони на его щеки и придвинулся, чтобы соприкасаться с юношей кончиком носа. — Я очень-очень сильно тебя люблю, — шепчет, — Куникудзуши. — Я тебя тоже, — шепчет в ответ. — Почему-то когда мое имя произносишь ты, оно звучит не так ужасно. — Оно прекрасное. Но я буду обращаться к тебе так, как ты сам хочешь. Но знай, что имя у тебя красивое. Оба твои имени красивые. — Мне нравится любое твое обращение. Они все звучат как-то по особенному, когда зовешь ты. — По-особенному? Может, потому что с любовью? На самом деле я все ещё смущаюсь говорить подобные вещи, но… хочется говорить Вам это постоянно. — Наверное, потому что с любовью… Мне тоже неловко такое говорить, но и молчать я не могу, — отводит смущенный взгляд. — Знаете, а не такой уж и плохой исход событий, — Альбедо опускается на спину и смотрит вверх. — Мы вдвоем посреди ничего. Только я и Вы. Как будто так и выглядит счастье. — И совсем ничего лишнего, — усмехнувшись, он укладывается рядом. — Вокруг пустота, но… мы вместе, а больше мне ничего и не надо. — Значит, теперь я могу называть тебя и «Скарамучча» или «Скар», и «Куникудзуши»? — Да, все твое, — улыбается, повернув голову. — А у меня только «Альбедо»? — У меня другого имени нет, — смеется. — Но есть сокращение от Альбедо. Просто Бедо. — «Бедо»? — придвигается ближе, заглядывая в глаза. — Звучит мило. Можно звать тебя так? — Конечно. Из твоих уст это звучит смущающе. — То есть теперь я могу тебя смущать, просто позвав по имени? Мне нравится еще больше, — смеется. Синие глаза блестят искренней трепетной любовью, на губах нежная улыбка, а голос тихий мягкий шепот: — Бе-до. — Ну, всё, я уплыл, — он прячет лицо в чужом плече. — В Вашем мире у людей, которые выбирают себе партнера того же пола, могут быть дети? — Ну, только кого-то одного из «родителей», — впутывается пальцами в светлые волосы. — Не понял. — Забирают нужные клетки, скрещивают и выращивают потом в пробирке. — Клетки забирают у одного? — Да, и в случае однополых пар вторая клетка всегда донорская. — И большие обычно у людей семьи? — Нет, многие даже выбирают оставаться вообще без детей. — И род обрывается? — Ну, да. А что не так? — Нет, ничего, просто непривычно. Нам с детства рассказывают о важности продолжения рода, о том, что нужно много детей нарожать, чтобы кто-то из них дожил до взросления, и прочее. — Это как-то странно. В чем вообще смысл? Особенно, если нет возможности дать ребенку нормальное детство и будущее. Мучать себя и его. Не понимаю. — Чтобы продолжить род? Чтобы кто-то нес фамилию? Многие детки умирают, не дожив до школы. Особенно в бедных семьях, поэтому родители рожают много детей. Чтобы был больше шанс, что кто-то доживет. — Это звучит еще ужаснее. Боюсь представить, какие там условия. — Ну… думаю, дело в том, что младенцы часто болеют, и банально не каждому хватит образованности, например, сбить температуру. — И узнать об этом негде? — Не у всех есть возможность иметь книги или образование, да. Кроме того, голод. А ещё, незнание о правильном уходе. Да и в принципе, думаю, этот список можно продолжать бесконечно. А Вы, юноша, хотели бы детей? — Нет, уж, спасибо. Мне и так хорошо. А Вы? — Затрудняюсь ответить. Мне с детства прививали, что это нужно. Что так у всех, и по-другому никак. Не бывает. Став старше я, конечно, понял, что бывает и прочее. Решил, что посвячу себя медицине, науке, что отношения мне не надо, семья и дети тоже. Как будто буду в отношениях со своей работой и в будущем, может, мои исследования помогли бы спасти кому-то жизнь. А сейчас я думаю, что хотел бы иметь общих детей с тобой. Это же ещё одна частичка тебя, которую я смог бы любить. — Вы! Это… смущает еще больше, — утыкается носом в светлую макушку. — Тебе меня мало? Зачем тебе частичка, когда я тут пока что целый. — Ну, так это же частичка сверх твоей «целостности», — усмехнулся. — Наверное, в детстве ты был таким миленьким. — Вовсе нет, — слабо фыркает. — Представляешь это маленькое, злое, унылое нечто? Вот и не надо. — Конечно! Сразу хочется его за щеки потискать. — А потом оно чихнет на тебя, и будешь весь в соплях. — А минусы будут? — Заразитесь и будете болеть. — Только представь себе маленького меня. Разве не милое? Знаешь, когда я был ребенком, у меня ресницы и брови настолько светлые были, что их не видно было. Эдакое «нечто» без бровей и ресниц. — Самое милое «нечто», — аккуратно отделяет несколько прядей на макушке. — Как ангелочек. У тебя и сейчас ресницы на свету очень красиво подсвечиваются. Особенно с твоими глазами, как хрусталики. — И тоже издалека нет бровей? — Не, они есть. Если еще суровым взглядом зыркнешь, брови сами темнеть начинают. — Значит, надо двоих детей. Одного — мини-версию тебя, а второго — меня. Как тебе такой план? — Ну, если только ради маленького тебя, — укладывает одну прядь поверх другой. — То можно. — Назовем их «Скарамини» и «Минибедо»? — Отлично, мне нравится, — смеется. — Отличный план на жизнь, по-моему, — он потирается щекой о плечо юноши. — Будем отмечать их дни рождения, на Рождество рассказывать истории про Пэр Ноэль. Верить в сказки, дарить детям детство и радость, которых у нас с Вами не то, что бы было много. — Зато много радости сейчас. Каждая минута с Вами, — целует в макушку. — Значит, согласен? — Ну, как я могу Вам отказывать? Это не в моих силах. — Отлично. Мама была бы рада узнать, что я все же захотел детей. — Это миру нужно больше «Минибед», — смеется. — Они слишком миленькие. — Ну, у меня есть брат-близнец. У мамы тоже есть. И по её линии у дедушки, как минимум. Значит, есть шансы, что и у меня будет двойня. Выходит, два Минибедо. А если мальчик и девочка? Дочь звучит страшно, конечно. — Бедо и два Минибедо, я в раю. Можно умирать от милоты, — он опускает готовую косичку и принимается плести следующую. — А, дочь страшно, да, аха. — Был бы карандаш и бумага, — вздыхает. — Я бы даже нарисовал это. — Можно вернуться в коробку и поискать там. — Думаю, у нас ещё будет время на это, — он прикрывает глаза. — Не хочется подниматься. Я тут устроился, как довольный кот. — А помурчать? — Ronron… — он ластится, потираясь щекой. — Ronron. — Ну, все, — скулит, уткнувшись носом в макушку. — Теперь в тех записях должно быть «умер от милоты». — Куда умирать? Рано. К слову… — он приподнимается и с непониманием смотрит юноше в глаза. — Если Вы и умрете здесь, то тогда от моей руки. Выходит, это не суицид. Значит, те записи не имеют ничего общего с происходящим тут, и относятся только к каждому из нас в нашем каждом отдельном времени. Разве это возможно без последствий для мира? Мы… не сможем вернуться. Получается, мы действительно не сможем вернуться, ведь это невозможно. — Невозможно, потому что по тем записям мы мертвы, но… здесь как будто все еще живы? Значит будем считаться потерянными? — И никто из нас никак не повлияет на свой мир? То есть, знаете, да, допустим, сейчас мы считаемся пропавшими, но если мы вернемся? А если не вернемся? Выходит, вернемся или нет, мы совсем никак не повлияем на свой мир. То есть, наши судьбы уже написаны? Это… странно. — Если бы вернулись, то сколько бы прошло времени? Я до сих пор не понимаю, мы живы или нет? Я всегда думал, что за смертью ничего нет, но если это и есть загробный мир, то почему мы можем умереть еще раз? Я не понимаю, — вздыхает. — Эти бумажки как будто доказывают то, что нас выдернули из наших миров и здесь мы ещё живы, но в своих мирах мы как будто бы уже нет? Как минимум все те, чье время уже прошло. Вы ведь дальше всех по времени, да? Или Тигнари дальше Вас? Полагаю, все остальные уже точно мертвы для своих миров. — Мое время дальше. Но если бы кто-то был дальше меня, то для него я бы тоже был мертв. Относительно… Получается есть шанс, что в свое время мы живы? — Я так не думаю. Если в свое время мы живы, то как мир может быть дальше? То есть… мы ведь можем что-то изменить в прошлом, что повлияет на будущее. Такого быть не должно. Выходит, все, кроме Вас, точно мертвы. — Ну, если время представить не как горизонтальную прямую, а как параллельные лучи? То есть условно Ваш год параллелен какому-то моему? — хмурится. — Мы лежим в пустоте, рядом коробка библиотеки, а мы пытаемся логически что-то понять, ахах. — В любом случае, так как Вы дальше всех, я уверен, вытащить Вас живым точно можно. И я бы хотел иметь возможность быть с Вами. Это ведь не будет нарушать логику мира… хоть какую-то. — Давайте я заберу Вас к себе, — он мягко гладит медика по щеке. — Обниму так крепко и не отпущу. — Давайте. И заведем там двоих деток. Скорее — троих. Большую собаку и наглого кота. — И будет совсем большая семья, — усмехнулся. — А наглого кота обязательно? — Боишься конкуренции? — Еще чего! Разве какой-то кот может меня заменить? — фыркает. — Мурлыкать будешь? — Ronron, — юноша придвигается ближе, прикрыв глаза, и потирается кончиком носа о щеку. — Ronron… — Ладно-ладно, уговорил, хватит одного кота. А что насчет собачек? — Золотистого ретривера? — То есть, моя конкуренция, да? — Вы вне любой конкуренции. Но вот все-таки Минибедо… Сложно-сложно. — Знаете… а ведь мы, наверное, подошли близко к разгадке, раз нас с Вами сюда засунули. — Думаете, в той книге что-то было? Можно будет попробовать сходить поискать ее в этой коробке? — Она же исчезла прямо у Вас из рук. Очевидно, нас сунули сюда, а её забрали. — Думаешь, нас не выпустят, да…? — Думаю, нет. Хотя, если нет, значит, мы успели прочитать то, что не должны были… Только я ничего не запомнил. — Я помню только про то, что там был какой-то демон-всезнайка, — вздыхает. — Получается, что смысла не было. — А я помню только имена. Баэл, Вуаль, Астарот, Барбатос и ещё кто-то… Хотя, вряд ли это уже важно. — Есть что-то, чего Вам бы хотелось больше всего сейчас? — Нарисовать нашу с Вами будущую семью. А Вам? — Хочу увидеть это, — улыбнулся. — Порисовать с Вами тоже, хоть это все еще выглядит так себе, аха. — Пойдем искать в коробке карандаш и бумагу? — Пойдем! Через окно или попробуем найти дверь? Как твоя рука кстати? — он берет ладонь Альбедо в свои руки. — Сильно болит? — Уже забыл о ней. Нормально, — Альбедо поднимается, утягивая юношу за собой. — Правда, темновато, конечно, но как-нибудь я думаю, разберемся. — Ничего не нормально, — Скарамучча шипит, прижимая его руку к своей груди. — А тут даже обработать нечем. — Да и неважно. Мы умрем раньше, чем я подхвачу заразу из этого «ничего». — Но болит ведь, — мягко целует место возле раны. — Уже не болит, — он прижимает юношу к себе. — Точно? Что-то неправдоподобно. — Меня котёнок поцеловал. После такого ничего не болит. — Значит буду целовать Вас еще чаще, — целует в висок. — В коробку? Только не поранься, пожалуйста, еще раз. — Я хорошо убрал стекло, так что мы не поранимся. — Больше так не делай. Или хотя бы не рукой. — А чем? — Можно же было просто ногой распинать или стряхнуть рукавом. — Рукавом и делал же. Ворчун. — И все равно порезался, — тихо шипит, подходя к комнате. Лунный свет — единственное, что остаётся неизменным. Тусклый, алый, он льётся через выбитое окно, очерчивая их силуэты, медленно растекаясь по каменному подоконнику. Альбедо находит карандаш первым. Старый, короткий, с затупленным грифелем, но всё ещё годный. Бумага лежит рядом, пожелтевшая, но чистая. Удерживая юношу за руку, он отходит к окну и устраивается на подоконнике, вытягивая ноги, спина легко опирается на деревянную раму. Лист ложится ему на колени, и уже через секунду карандаш мягко скользит по поверхности. Линии складываются во что-то осмысленное быстро, без заминок. Сначала появляются двое — он и Скарамучча. Альбедо рисует их силуэты уверенно, без колебаний. Узкий разрез глаз Скарамуччи, привычная резкость в чертах. Свои волосы он оставляет растрёпанными, лёгкой тенью обозначая детали. — Ты добавил себе слишком красивую прядь, — замечает Скарамучча, присаживаясь рядом. — Зависть? — уголки его губ Альбедо приподнимаются. Юноша фыркает, но ничего не говорит, а художник продолжает. Рядом появляются трое детей. Пока что просто силуэты, но он рисует их с теплотой, с осторожностью, будто боится сделать неправильную черту. — Дети, — тихо замечает Скарамучча, наблюдая за линиями. Альбедо кивает. В смущении юноша отворачивается, но не может скрыть лёгкой тени улыбки. — Думаю, им повезёт с таким отцом, как ты. — И у них будет второй, который будет хмуриться и закатывать глаза. Идеальный баланс. Скарамучча закатывает глаза прямо сейчас, но Альбедо только хмыкает. Рядом с детьми появляются животные. Сначала собака — большая, лохматая, с добрыми глазами. Она будто улыбается, её хвост нарисован лёгкими быстрыми штрихами, создавая ощущение движения. — Всё-таки собака? — А ты хотел змею? — Ты хотел кота. Художник пожимает плечами и тут же добавляет кошку — грациозную, сидящую чуть в стороне, с хвостом, свернувшимся в кольцо. — Вот так. Скарамучча смотрит на рисунок. В лунном свете он кажется ещё более нереальным — словно та жизнь, что они рисуют, действительно существует где-то там, по ту сторону пустоты. — Дай мне, — вдруг говорит он. Альбедо удивлённо поднимает брови, но передаёт карандаш. Юноша, поколебавшись, делает пару неровных линий. Карандаш в его руке ложится грубо, движения резкие, но он старается. — Кто это? — спрашивает Бедо, заглядывая в рисунок. — …младшая. Скарамучча добавляет мелкие детали — неуверенно, будто боится испортить картину. Блондин наблюдает, а затем, не говоря ни слова, накрывает его руку своей, чуть направляя. — Мягче. Линии должны быть плавными. Они продолжают рисовать вместе, их силуэты сливаются в алом свете луны. Тьма за окном остаётся такой же бездонной, библиотека — такой же одинокой, но теперь на бумаге появился рисунок. И в нём — целый мир, которого здесь нет. — Четверо, получается? — Альбедо уткнулся носом Скарамучче в шею. — Получается, так, — шепчет. Его пальцы бережно перебирают светлые пряди, мягко поглаживая Альбедо по голове. На губах нежная улыбка, а теплый взгляд направлен на рисунок. — Знаешь, я хочу верить в то, что где-то в параллельной вселенной мы живем именно так. — На самом деле… я тоже хочу верить в это… ronron. — Самый милый котенок, — он целует Альбедо в лоб. — Если бы в начале игры мне сказали, что доктор будет вот так мурчать мне на ушко, я бы ни за что не поверил. — Я бы тоже. Да и вообще, что буду вот так ластиться к другому мужчине. Это… до сих пор взрывает мне мозг. — Тсс… Не думай об этом. Мне твой мозг еще нужен. — Думаю, он нам обоим уже не нужен. Кстати, интересно, Сяо ищет нас? — Не знаю, наверное? Нас уже давно нет там… Венти говорил, что может чувствует опасность, и раз «охотник» внезапно пропал… Как думаете, там уже все в воздух взлетело, аха? Хотя он, вроде, должен понимать, что нас нет не просто в доме. — Раз Венти не почувствовал опасность, то тут одно из двух: моя смерть ни на что не повлияет либо же сюда нас засунул именно Венти. — Думаешь, Венти такое умеет? — хмурится. — А если это вообще его игра? Как-то жутко от этого, аха… И в чем мотив. — Я думаю, в этом замешан кто-то из упомянутых демонов. У нас забрали книгу, а нас сунули сюда именно после того, как я вслух зачитал несколько из них. Может, нельзя было называть их имена? Услышал и пришел заткнуть нас. — Интересно, если позвать еще раз, что-нибудь еще произойдет? Но ты уже назвал, ничего не изменилось. Если смысл именно в том, чтобы заткнуть, то… мы уже никому и ничего не расскажем, аха. — На удивление, я не чувствую грусти или сожаления. Вы со мной. Мы умрем вместе. Никакой игры. Только пустота. Приятное чувство. — Мне спокойно, даже не страшно, но я совру, если скажу, что не хотел бы побыть с тобой дольше, — улыбнулся. — Парный суицид получается? Мм, романтично. — Жаль, у нас не получится сделать все одной пулей, чтобы одновременно. Но я пойду сразу вслед за Вами. — А потом переродимся и найдем друг друга снова? — Это обязательно! Даже не обсуждается, — Альбедо осторожно поцеловал его в щеку. — Как думаете, сколько времени уже прошло? Чувствую себя измотанным. Может, это странное место истощает? — Или просто мы устали, — юноша сползает чуть ниже, и мягко обняв Альбедо, укладывает голову ему на грудь. — Но ощущение, что мы тут весь день торчим, если не больше. Вы кстати не хотите спать? — Да, чувствую сонливость. Но мне страшно, что если я усну, то ты исчезнешь. Даже моргать страшно. — Почему это я исчезну? Я тут, — потирается щекой. — Слышу твой голос, как бьется твое сердце… Ты такой теплый. — Книга тоже была тут. И Сяо с Венти где-то были. Мне очень страшно даже думать, что я могу открыть глаза, а тебя нет. Скарамучча приподнимается. Его ладони ложатся на щеки Альбедо. Он осторожно утыкается лбом в лоб медика, соприкасаясь кончиками носа. Юноша мягко улыбается. Взгляд синих глаз необычайно теплый, ласковый, блестит трепетной любовью. — Бедо, — нежно шепчет он, — прикрой глаза. — Только вот так, — он опускает ладони на талию юноши и покорно закрывает глаза. — Хорошо. Тот тихо усмехается и тоже прикрывает глаза, выдыхая. Молчит. Вслушивается в мерное дыхание Альбедо, чувствует тепло его рук и как пушистые волосы щекочут кончики пальцев. Ему и самому страшно. Хочется оттягивать неизбежный конец как можно дольше. В груди колет и сжимается от одной мысли, какого будет любимому человеку уходить после него. Хотел бы забрать эту ношу на себя, но знает — не сможет. — Можешь открывать, — даже сквозь шепот слышна легкая дрожь в голосе. Глаза и нос щиплет, и Скарамучча часто моргает, смахивая подступившую влагу. — Видишь? Я тут. Все хорошо. Пушистые светлые ресницы поднимаются, и взгляд Альбедо, мягкий, нежный, полный любви, устремился юноше в глаза. — Вижу. Ты снова плачешь. — Эй, не на это надо смотреть, — улыбается. — А на что мне ещё смотреть, если Вы постоянно плачете, юноша? — Неправда, не постоянно, — фыркает. — В перерывах между фырканьем и пошлостями. — Богатое разнообразие, да? — Более чем, — улыбнулся. — Мне другого не надо. — У тебя очень красивая улыбка. — А у тебя? Я так редко ее вижу, что даже не могу вспомнить. Либо ухмылочка, либо слезы, либо недовольная моська. Покажешь? — Доктор, Вы ее видели буквально только что. — А? Где? Ухватив Скарамуччу за щеки, он растягивает его губы в улыбке. — Вот это? Вот это Ваша улыбка? Или, может… Не договорив, он притянул юношу поближе к себе и принялся щекотать по рёбрам. Достаточно, чтобы сорвать смех, но осторожно, чтобы юноша лишний раз не напрягал спину. Скарамучча смеется звонко и заливисто. Он даже не пытается выбраться, лишь слабо оттягивает руки медика от себя, играючи. Юноша прячет лицо в изгибе его плеча, на что Альбедо лишь наклоняет голову, заглядывая в синие глаза. Его улыбка легкая, непринужденная, даже простая, но искренняя. Он смеется так свободно и беззаботно, словно мир вокруг них самый обычный и настоящий. Счастливый. Так, будто у них в запасе есть еще целая вечность. — Бедо! Ну, ахах, хватит! — Кстати! — Альбедо резко вскочил и сразу притянул юношу к себе. — Кто-то обещал мне в следующий раз вести в танце. Я всё ещё жду. — Чтобы я вел?! — он уставился на Альбедо. — Я же Вам все ноги отдавлю. Усмехается. Перехватив медика за руку, он тянет его в сторону, и они вновь оказываются за пределами комнаты. Юноша шагает спиной вперед, крепко держа Альбедо за руки. Он не перестает улыбаться, глядя в такие родные голубые глаза. — Танцевать здесь звучит интереснее, чем в коробке, ведь так? — Жаль нечем коробку поджечь, чтобы соблюсти традицию, — усмехнулся. — Луна у нас красная, все остальное как будто тоже. Так что сделаем вид, что это все уже горит вокруг нас? — Трупа не хватает. Но когда тут появятся трупы, танцевать мы уже не будем. — Значит, надо танцевать прямо сейчас! Улыбаясь, он тянет Альбедо на себя. Останавливается и поднимает голову наверх. Они стоят в самом центре этой пустоты под огромной алой луной. Скарамучча поднимает руку, словно пытается за нее ухватиться. Ничего. Сухо кашляет в кулак. Старается сделать серьезный вид, но отчего-то улыбка никак не сходит с губ. Он отстраняется меньше, чем на полшага, выравнивает спину и поднимает взгляд на Альбедо. — Puis-je vous inviter à danser? — протягивает руку. — Bien sûr. Теплые руки неуверенно ложатся на талию медика. Неловко, робко, смущенно. Юноша начинает осторожно шагать, стараясь вести. В памяти мелькают воспоминания о том дне, который сейчас кажется таким далеким, но таким значимым. Когда он впервые в своей жизни танцевал. Танцевал с Альбедо. И второй его танец — последний, сейчас он разделяет с ним. Здесь, где нет ни времени, ни неба, ни границ, в абсолютно опустошенном пространстве, два силуэта плавно кружатся в вальсе. Их окружает бесконечное ничего, всепоглощающая темнота, и только холодные, как последнее дыхание смерти, лучи багровой луны освещают нежные взгляды, направленные друг на друга. Скарамучча ведет неумело. Его движения лишены всякого изящества и грации, но каждое наполнено чувством, невинной ласковой любовью и говорят больше, чем слова. Он сбивается с ритма, спотыкается, то и дело задевая Альбедо. И каждый раз смеется. — Я предупреждал! — улыбается. Медик же тихо усмехается, позволяя ему делать эти маленькие ошибки. Он слегка тянет юношу на себя, совсем аккуратно, невесомо помогая и направляя. Тот улавливает каждый едва заметный наклон и тут же перестраивается, принимая каждую подсказку. Бездонное небытие под их неторопливыми шагами подобно мягкому облаку. Оно не отражает звука тяжелой обуви военного и неумелых движений юноши. Пространство вокруг них внеземное, призрачное. В нем нет логики, нет какого-либо смысла, поэтому они создают его сами. Танцуя здесь, в полной пустоте, сердца обоих полны любви. Юноша ступает медленнее. Он придвигается ближе, мягко соприкасаясь лбом ко лбу. Прикрывает глаза и нежно улыбается. — Знаешь, — его голос звучит тише их дыхания, — в тот день, когда ты пригласил меня на танец, я впервые понял, что влюбился. — Теперь знаю, — Альбедо улыбнулся. — Как будто это было так давно… Хотя, наверное, нет. Но столько всего уже произошло. — У меня такое странное ощущение, будто я знаю тебя всю жизнь, и в то же время этого так мало. — Да, у меня тоже. А если вдруг Сяо заметит, что нас нет, и они с Венти как-то вытянут нас отсюда, что бы ты хотел ещё сделать? — Сейчас думаю, что много чего. Приготовить что-то еще вместе, прочитать с тобой книгу на твоем родном языке, учиться писать и рисовать дальше, еще раз вывалиться в снегу, снова услышать как ты играешь на пианино… Ты кстати так и не спел мне. — И в шахматы мы не сыграли, — улыбнулся. — А спеть я и тут могу. — Не сыграли. Я бы тебе проиграл, — усмехнулся. — Спой? У тебя красивый голос, я люблю его слушать. — Давай я спою, когда мы совсем устанем? Уснешь под мой голос… — Звучит приятно. Договорились. Вернемся в коробку? Тут холодно. — Вернемся. Кстати, ноги ты мне не отдавил. Я ожидал худшего. — Я очень старался. Тебе понравилось? — Это было прекрасно, — обняв юношу за талию, он уводит его к окну. — Я прирожденный танцор? — смеется. — Однозначно, Куникудзуши. Ты самый лучший партнер, с которым мне доводилось танцевать. — Очень смешно, Бедо, — усмехается и прячет смущенный взгляд в его плече. — Где смешно? Не знаю такого, — он проходит в библиотеку через окно и помогает юноше забраться. — Поверю, если помурчишь, — Скарамучча усаживается на подоконник, укладывая голову Альбедо на грудь, и обнимает его за талию. — Чтобы котик мурлыкал, его надо за ушком погладить. — Это обязательно, — юноша мягко вплетает пальцы в светлые пушистые волосы, ласково поглаживая за ухом. — Ronron, mon chaton… — Альбедо прикрывает глаза. — Если мы отсюда как-то выберемся, я бы хотел погулять с Вами по лесу… снова. — Котики любят забираться на подоконник и смотреть в окно, да? — гладит по волосам. — По зимнему лесу хочу. Зима ассоциируется с Вами. — Зима было бы хорошо, да. И те ягоды ничего такие… Ну, я про зимние, а не про те, которых наглотались братики и самурай, хотя… — Мне кажется, мы и без тех странных ягод с Вами вполне справляемся. — Да… как будто переживаю какой-то особо активный период. Постоянно хочется быть с Вами. — У меня проснулся тактильный голод рядом с Вами. Иногда у меня ощущение, что моя тактильность Вас уже достала, но мне все равно мало. Хочу постоянно касаться, обнимать, целовать, — вздыхает. — Мне всегда не хватает. — Ваша тактильность мне приятна. Как будто и ничего не нужно больше мне в этом мире, лишь бы Вы рядом. — Этот мир почти идеальный. Только Вы, я и коробка, — прижимается ближе. — Еще бы ресурсы на вечное существование… — Вы можете пить мои слезы, а я буду кусать Вас за щеку. Как Вам такой рацион? — Плюс, мы можем доставать друг из друга белок. — Проживем здесь долгую счастливую жизнь, — ластится. — Расскажите мне о себе что-нибудь еще. Какое Ваше любимое блюдо? Какой цвет Вам нравится? Какое животное любимое или какое ассоциируете с собой? — Я люблю вафли. Жаль, здесь нет вафельницы, чтобы их приготовить, а в печи у меня никогда не получалось. Знаете, что это такое? — Нет, но звучит, как что-то сладкое. — Да, сладкое. Как толстые и хрустящие сладкие блины, — улыбнулся. — А у тебя есть любимая еда? Кроме моих щек, разумеется. — Так нечестно, они самые вкусные! На втором месте те булочки, которые мы делали. В том доме была очень вкусная еда, в целом. В моем мире она либо очень дорогая либо отвратительная. Проще было съесть капсулы. Они дешевле и нет мерзкого привкуса. — Вкусная? Я бы не назвал её вкусной. Из приправ только соль, из оборудования — печь. Скорее, обычная еда? — Это обычная еда? Все равно вкуснее, всего, что я пробовал у себя, — тихо зевает. — Ой, да Вы утомились уже? — Альбедо обнимает его обеими руками. — А как же любимый цвет и животное? Мне нравятся все цвета. Всегда больше всего интересовал белый, потому что на нём можно что-то нарисовать, а когда влюбился в Вас, полюбил темно-синий. Глубокий, как Ваши глаза. А животное… Наверное, больше всего я похож на собаку. Ваша очередь отвечать. — Я не сплю! Рано еще, да. На собаку — нет, никак. У Вас кошачьи повадки и Вы мурчите, это без вариантов. Такой маленький беленький миленький котеночек, — прижимается ближе. — А цвет мне всегда нравился черный — спокойный, простой, универсальный. Но теперь мой любимый — Ваш цвет глаз. Он всегда немного разный. Сначала мне казалось, что он как лед — холодный, строгий. Потом, как горная река. Все еще холодная, но к ней хочется тянуться, найти ее начало. А сейчас… как бескрайнее чистое небо. — Выходит, мы не сильно оригинальные с Вами. Полюбили цвет глаз друг друга и ходим довольные, — улыбнулся. — В Ваши глаза невозможно не влюбиться! Ну, как минимум равнодушным точно не останешься. — Думаете? Разве они не кажутся неживыми? — Совсем не кажутся, — он приподнимает голову, заглядывая в глаза, и улыбается. — Самые живые и теплые. — Достаточно, чтобы согреть Вас? — Даже очень. Я ведь говорил, что греюсь об Вас. — Я думал, Вы подразумевали что-то пошлое. — Ну, не всегда же я о пошлом, — он скрывает зевок за тыльной стороной ладони и укладывает голову обратно на грудь медика. — Пора петь? — Нет! Я не хочу спать. Я соврал, — пальцы скомкали ткань рубашки. — Мне страшно. Я не хочу расставаться. — Эй, мы ведь не расстаемся ещё… Без воды человек может прожить от трех дней. Конечно, не без симптомов и последствий, но ведь может, — Альбедо гладит его по голове. — Правда, я совсем не понимаю, сколько дней уже прошло. «И чувствую себя ужасно уставшим, измотанным и истощенным. Как будто прошло уже не менее двух, но вместе с тем — отказываюсь принимать такое. По ощущениям не больше пары часов». — Я тоже не знаю, но мне кажется, что мы уже как минимум здесь сутки, и получается второй день не спим. Я боюсь засыпать. — Почему боишься? Я тут. И ты тут. Я тебя обнимаю. И буду обнимать и дальше. — Ты тоже будешь спать? — поднимает встревоженный взгляд. — Конечно. Спою тебе, если ты не передумал, немного полюбуюсь спящим котенком, поцелую в лобик… и спать. — Не передумал. А потом проснемся и займемся чем-нибудь еще? — Обязательно. В этой пустоте столько интересных занятий можно придумать, — Альбедо медитативно поглаживает юношу по голове. — Рисовать, читать, выть на луну, танцевать, петь, убираться. — Получается, план на завтра есть. Отлично. Скарамучча придвигается к лицу медика. Сухие губы кротко касаются губ Альбедо. Нежно, ласково и чувственно. Он мягко улыбается, а теплый влюбленный взгляд направлен в голубые глаза. — Споешь? — он укладывается обратно, крепко обняв Альбедо. — Спою, да, — медик целует его в нос. — Я тебя очень сильно люблю. Куникудзуши, безумно тебя люблю. Ты это понимаешь? Чувствуешь? — Да. Я тебя тоже, — шепчет. — Очень-очень сильно люблю тебя, Бедо. Ты ведь тоже это понимаешь? Я люблю никак не меньше. Больше! — бесшумно зевает. — Даже больше… — Я понимаю. И чувствую. Хочу, чтобы ты знал, что я счастлив с тобой. Мой мозг все ещё пытается отрицать чувства к мужчине, но я на самом деле счастлив. Я чувствую. — Ты говорил, что мозг нам уже не нужен. Выключай его и радуйся спокойно. А я буду радоваться за тебя и вместе с тобой. — Верно… Закрывай глаза, мой хороший, я за тобой присмотрю. И спою, как и обещал. Время здесь тянется странно — слишком медленно, слишком тяжело. Они не знают, сколько прошло часов или дней, но тела начинают подавать первые тревожные сигналы. Губы пересохли, стали шершавыми, потрескавшимися. Альбедо пару раз проводит языком по нижней губе, но это не даёт никакого облегчения — только неприятное чувство сухости. «Думаю, если бы наше «завтра» в этом странном мире наступило, я бы уже не смог петь, — медик лишь на секунду повернул ладонь порезом к себе — рана уже не выглядит такой свежей, как будто он получил ее только-только. — Прошло, наверное, двое суток… Как будто звучит мало. Ощущается совсем не так…» Дыхание у обоих стало тяжелее. Каждый вдох чуть глубже, чем должен быть, словно организм пытается извлечь из воздуха хоть каплю влаги. Альбедо медленно проводит рукой по лицу. Лоб горячий. Может, просто кажется. Может, нет. Убрав волосы со лба Скарамуччи, он касается и его — тоже горячий. «Да. Однозначно прошло больше двух дней». Он смотрит на рисунок, лежащий рядом на подоконнике. Люди, которых не существует. Жизнь, которая, возможно, никогда не случится. В желудке неприятная пустота, но жажда сильнее голода. Кожа сухая, будто натянута, а мысли уже путаются. «Спутанность сознания. Некуда дальше тянуть. Лучше уйти в спокойствии, чем я не смогу сделать один точный выстрел, и умирать в мучениях». Лунный свет всё так же стелется по камню, мягкими бликами очерчивая их силуэты. Альбедо сидит на подоконнике, вытянув ноги, рука лениво покоится на боку Скарамуччи. Тот лежит, прерывисто и тяжело дыша, его голова прижата к плечу медика. Он устал. Обезвоживание, отсутствие сна, тягучая тревога — всё давит на него, но сейчас он наконец начинает проваливаться в дрему. Альбедо смотрит вниз, на его спокойное лицо, затем чуть сильнее сжимает его плечо. — Люблю… — сквозь сон шепчет Скарамучча, голос его чуть слышен. — Mon chaton… — Альбедо поцеловал его в лоб. — Сладких снов… Он начинает петь. Тихо. Спокойно. Голос его не громкий, но тёплый, мягкий, он скользит в темноте, ласково окутывая Скарамуччу, словно тонкий плед. Звуки дрожат в воздухе, переливаются, цепляются за тени на стенах. Это не весёлая песня, но и не грустная. Она просто… есть. Как что-то далёкое, из другой жизни. Юноша слабо вздрагивает, но его дыхание постепенно замедляется. Пальцы Альбедо лениво проводят по его плечу, следуя за ритмом мелодии. — Я здесь, — почти шёпотом добавляет он между строчками, не прекращая петь. Тишина отвечает ему. Но теперь в ней нет пустоты. Есть только дыхание Скарамуччи. Спокойное. Ровное. Он уснул. Голос Альбедо не дрожит. Он всё так же спокоен, так же ровно льётся в темноту, но теперь каждый звук отдаётся эхом где-то глубоко внутри него самого. Он поёт. Поёт, потому что обещал. Поёт, потому что это единственное, что он ещё может дать Скарамучче. Брюнет спит тихо, спокойно. Его дыхание ровное, размеренное, грудь чуть вздымается под лёгкой тканью. В этом сне он, возможно, не чувствует жажды, не ощущает пустоту вокруг, не знает, что в этой комнате нет будущего. Медик гладит его по плечу, лениво, задумчиво, его пальцы почти невесомы. Вторая рука покоится на его талии. На поясе — револьвер. Альбедо не смотрит на него, но ощущает его присутствие так же отчётливо, как чувствует тепло Скарамуччи рядом. Он знает, что будет дальше. Песня подходит к концу. Он чувствует это — мелодия закругляется, приближается к последним нотам. Но он боится. Конец песни обозначает конец всего. Если он закончит, ему придётся поднять оружие. Ему придётся убить того, кто подарил ему целый новый мир. Его собственные губы пересохли. Глотка саднит от жажды, голос теперь звучит хрипловато, но он не прекращает. Он снова и снова повторяет последние строки, растягивая их, удлиняя, прячась в мелодии, будто это способ оттянуть неизбежное. Он поёт. Потому что, пока звучит песня, Скарамучча жив. Последние ноты затихли. Их словно уносит в пустоту, точно проглатывает бездонное ничто за окном. Теперь в комнате только тишина. Не мягкая, не успокаивающая — холодная, давящая. Альбедо медленно выдыхает, опуская взгляд вниз. — Скар… — шепчет он. Тишина. Слишком долгое молчание. Медик чуть сжимает пальцы на его плече, но тот не реагирует. Дыхание у него есть. Он всё ещё здесь. Жив. Но надолго ли? «Хочу, чтобы он ушел спокойно. Простая смерть… без мучений. Выходит, я солгал, и завтра мы не увидимся. Надеюсь, он простит меня… другого выбора нет. Пока я в здравом уме. Пока рука не дрогнет». Рука тянется к револьверу. Металл холодный. Настоящий. Вес ощущается слишком отчётливо. Он кладёт его на подоконник, рядом с собой. Глаза опускаются вниз. Взгляд встречается с оружием. И страх вцепляется в него ледяными пальцами. Оно кажется тяжёлым не только физически, но и в другом смысле. Будто внутри него заключён не просто металл, а что-то большее. Выстрел прозвучит оглушительно громко. Он прогонит тишину, разорвёт её, но не принесёт облегчения. Альбедо сглатывает, но в пересохшем горле только режущая сухость. Страшно. Но он всё равно поднимает револьвер. Поднимает, потому что не позволит Скарамучче умирать в мучениях. Юноша спит у него на плече, сопит, чуть улыбается во сне, совсем не подозревая, что в этот момент, подавляя слёзы и уняв собственную дрожь, Альбедо направил на него револьвер. — Repose en paix, mon chaton…