Der Fehler

Тигнари сидит на краю кровати, скрестив руки на груди, его уши плотно прижаты к голове, выдавая раздражение, которое ещё не утихло после спора. В комнате царит приглушённый полумрак — свеча на столе даёт лишь мягкий, колеблющийся свет, рисуя на стенах тени. Сайно сидит позади него, неспешно проводя пальцами по пушистому хвосту Тигнари, вычесывая его с осторожностью и заботой. Каждый плавный жест будто стирает остатки напряжения, смягчая жёсткость его позы. — Ты слишком легко даёшь ему задеть себя, — негромко произносит Сайно, пробегая пальцами по густой шерсти. Тигнари фыркает, но не шевелится. — Я даю задеть себя? — его голос ещё чуть напряжённый, но уже не такой острый, как раньше. — Ты сам слышал, что он несёт чушь. Как можно оставаться спокойным, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал? Сайно чуть склоняет голову, продолжая поглаживать хвост, теперь перебирая кончики шерсти. — Справедливо. Но твой гнев не поможет тебе убедить их в обратном. Тигнари молчит, его плечи постепенно расслабляются, дыхание становится ровнее. — Просто мне надоело, — наконец произносит он, устало прикрывая глаза. — Всё это… вся эта игра. Эти бессмысленные поиски виновного, когда мы даже не знаем, что нам делать дальше. Да, мы закрылись в комнате и сидим, ну а что ещё делать простым мирным? Сайно продолжает гладить его хвост, прежде чем тихо говорит: — Тогда не трать силы на то, что тебя только выматывает. Тигнари чуть приоткрывает один глаз, смотрит на него с лёгкой усмешкой. — Ты правда думаешь, что это так просто? Особенно, когда тебя называют животным. Сайно слегка пожимает плечами, его пальцы всё так же аккуратно расчесывают густую шерсть. — Я думаю, что это то, с чего стоит начать. Тигнари вздыхает, позволяя голове чуть запрокинуться назад, опираясь затылком на плечо Сайно. Его уши больше не прижаты к голове, хвост тоже больше не дёргается нервно, а мягко ложится на колени. Он ненадолго закрывает глаза, позволяя себе просто ощущать тепло рук, скользящих по его шерсти. — Ты всегда такой, — тихо говорит он, едва слышно, словно делится сокровенной мыслью. — Никогда не давишь, никогда не злишься в ответ. Будто стоишь в стороне и наблюдаешь. Сайно не отвечает сразу. Он продолжает неторопливо приглаживать хвост, иногда чуть сжимая пушистые пряди между пальцами. Только спустя несколько секунд он спокойно произносит: — Если мы оба будем бушевать, это не поможет ни тебе, ни мне. Тигнари хмыкает, приоткрывая глаза. — Значит, ты решил быть тем, кто поглаживает мне хвост, чтобы я не буянил? Сайно мягко, едва заметно усмехается. — Разве это не работает? Тигнари молчит, но вместо ответа только глубже утыкается в его плечо, закрывая глаза. Лис уже почти проваливается в дремоту, когда слышит размеренный голос Сайно: — Знаешь, как отличить хорошего детектива от плохого? Тигнари издаёт ленивое «мм?», не открывая глаз. — Хороший раскрывает преступление. А плохой — закрывает дело. Повисает тишина. Тигнари чуть дёргает ухом, но даже не шевелится. — …Сайно, — наконец произносит он. — Что это было? — Шутка, — серьёзно отвечает тот, продолжая вычёсывать хвост. — Следующую хочешь? — Нет. — Отлично. Так вот. Почему вора не пускают в библиотеку? Тигнари открывает один глаз, устало глядя на него. — Почему? — Потому что он не возвращает книги. Тигнари вздыхает, прикрывая лицо рукой. — Сайно. — Да? — У тебя потрясающий талант рассказывать самые худшие шутки, которые я когда-либо слышал. Сайно с совершенно невозмутимым выражением лица кивает. — Благодарю. Вот ещё одна: почему тебе бесполезно от меня бежать? — Пожалуйста, хватит… — Я уже сел тебе на хвост. Тигнари дёргает хвостом, но Сайно только крепче удерживает его и продолжает вычёсывать. — Я уйду, — грозит Тигнари, не поднимая головы. — Нет, не уйдёшь, — спокойно говорит тот. — Ты слишком УСтал. Ты ведь лис. — …перестань, Сайно. Тот делает вид, что обдумывает это, и через пару секунд решает: — Нет. Лис вскидывает голову, собираясь что-то сказать, но, встретившись взглядом с Сайно, понимает, что на самом деле не хочет, чтобы тот вдруг замолчал. — Ты неисправим, — устало выдыхает он, падая лицом в подушку. Сайно кивает, словно это подтверждённый факт. Он бережно укрывает лиса одеялом, и сам укладывается сзади, обняв его за пояс. — Именно. Итак, последняя шутка… — Нет! Тигнари поворачивается к Сайно лицом и резко кусает его за плечо. Слабо и осторожно, но довольно ощутимо. — Ай! Помогите! На меня напал лис! — вопит. — Тебя никто не услышит, и никто тебе не поможет. — Вы меня съедите, господин лис? — Да, целиком и полностью, — он придвигается чуть выше и вновь кусает. — Вы проголодаЛИСь? — Сайно! Как ты это делаешь?! — У меня это в крови, Нари. Укусишь и заразишься. — Хорошо, что не воздушно-капельным, — кивнув, фенек укладывается обратно. — Если бы я был капибарой, может, передавалось бы капельно. — Хватит шикать на утки! — Тигнари замолкает не надолго, а потом тяжело вздыхает. — Все-таки за два укуса. — О, нет, ты заражен! Нари подхватил шутки от Сайно! — вопит. — Похоже, это неизлечимо. Симптомы: каламбуры, кринж и внезапное желание тискать хвостик. — То есть «сайноптомы» никак не лечатся, да? — Да. Ты «наризлечимо» болен. — Какой ужас, — показательно тяжело вздыхает. — И как же мне теперь с этим жить? — Я тебя не брошу, Нари. Ты ведь не курение. — А я тебя и не отпущу. — Ты УСпокоился? — Ой, да ну их всех, — фыркает. — Надо было просто не приходить. Только время зря потратили. — И то — верно. Лини сегодня, как с цепи сорвался. — То, что он нервничает, не дает ему право бросаться на всех, — шипит. — Сует везде свой нос куда не надо. Бесит меня. — Ты очень смешной, когда злишься, Нари. Особенно твой напряженный хвост. — Смешно тебе, да? — лисий хвост извернулся и легонько стукнул Сайно. — Конечно, — Сайно обхватил его хвост двумя руками. — Я злюсь, а ему значит весело, — кончик хвоста качается быстрее. — Я понял, зачем ты шутишь. — Не «за чем», а «за кем». В данном случае — за тобой. — … — лисье ухо нервно дернулось, и Тигнари поворачивается к Сайно лицом. — Теперь «перед»? — Так точно. Но ты ведь Нари. Нормально, что ты вот так «нарисовался» передо мной. — Это седьмая твоя шутка после той «последней». — «После дней»? Сейчас же ночь. — Ты когда-нибудь замолкаешь? — Когда мой рот занят твоим? Тигнари тут же припадает к чужим губам, прильнув к кинологу ближе. Он целует долго и жадно, впиваясь настойчивым поцелуем.

***

Запоздалые лучи утренней звезды лениво освещают комнату. Сквозь пушистую белену зимы они будто теряют свой тревожно алый, наполняя пространство нежным розовым светом, рассеивая напряженность вчерашней ночи. Когда Алатус просыпается, он не спешит открывать глаза, наслаждаясь мягкой пеленой сна, которая окутывает его здесь почти каждое утро. В этом странном, пугающем и жестоком месте ему на удивление спокойно. Спокойнее, чем в какой-либо день, прожитый в своем «мире». «Наверное, потому что Венти всегда со мной, я и не волнуюсь», — он осторожно гладит юношу по спине, стараясь не нарушать чужой сон. — Доброе утро, Сяочка, — на него уставились бирюзовые глаза. — Доброе. Разбудил тебя? — Нет, я давно проснулся, — Барбатос улыбается. «И так каждый раз, — мысленно усмехается. — Ему сон и вовсе не нужен». — Чем займемся сегодня? — Пойдем на улицу? Там столько снега выпало! — Хорошо, пойдем, — он обнимает Венти за пояс и утыкается носом в макушку. — Чуть-чуть полежим. — И пойдем? — Сначала умываться, потом пойдем. Тихие и уютные моменты, в которых хочется оставаться еще немного дольше, запомнить до мелочей и надеяться, что они будут еще. «Будут ведь…?» Разведчик нехотя поднимается, быстро переодевается в форму и поправляет волосы — утренняя рутина, в которой тоже есть что-то свое особенное. — Они все равно у тебя торчат, как у ежика, — хихикает. — Ничего не могу с этим поделать, — Сяо пожимает плечом и переводит взгляд на Венти. — А вот твои косички совсем растрепались. Выудив из шкафчика расческу, Алатус усаживается на кровать за спину юноше. Осторожно стянув ленточки, он неспешно расплетает косы. Пальцы зарываются в шелковистые пряди, бережно расправляя их. Расческа аккуратно скользит от темной макушки к светлым концам. Легкий аромат цветов и свежести ранней весны — то, чем пахнет Венти. Разведчик склоняется ближе и, оставив поцелуй, продолжает расчесывать гладкие волосы. Мягкие пряди скользят сквозь пальцы, пока Алатус медитативно ведет по этим плавным волнам. — Сяочка, давай тебе тоже косичку сделаем? — Не думаю, что на моих волосах получится. — Я попробую? — Хорошо. Венти осторожно перебирает пальцами тёмные пряди, ощущая их мягкость и шелковистость. Его движения неторопливы и лёгки, почти танцующие, будто он играет на музыкальном инструменте, и каждое касание — это новая нота в мелодии. Сначала он проводит расчёской по волосам, аккуратно распутывая и разглаживая каждую прядь. Холодные пальцы едва касаются кожи головы, вызывая заметные мурашки. Затем он берёт тонкую прядь у виска, переплетая её с другой, добавляя новые пряди с каждым движением. Косичка ложится ровно, аккуратными звеньями, каждое из которых создано с заботой и вниманием. Венти заплетает её медленно, без спешки, наслаждаясь процессом, словно сотворением чего-то хрупкого и прекрасного. Иногда он чуть сильнее сжимает волосы, проверяя прочность плетения, но тут же смягчает хватку, не желая причинить дискомфорт. Когда косичка почти готова, он лёгким движением пальцев приглаживает её, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Затем находит тонкую ленту и закрепляет конец ловким узлом, чтобы причёска держалась дольше. Ещё раз проводит ладонью по волосам, проверяя свою работу, и, довольный, чуть улыбается. — Вот так. Самый красивый Сяочка с самым красивым бантиком. Наклонив голову, юноша поцеловал парня в шею. Алатус опускает взгляд, рассматривая косу, и улыбается уголком губ. — Потому что самыми прекрасными руками, — опустив руку под кисть юноши, он целует тыльную сторону ладони. — А мои косички сделаешь? — Сделаем, конечно. Но тебе и так, и так красиво. — Буду ходить тогда так? — улыбнулся. — Правда, волнистое. — Хм? А как тебе самому больше нравится? — Мне нравится, когда я нравлюсь тебе. — Ты мне нравишься всегда, — утыкается носом в щеку. — А что нужно сделать, чтобы наши снеговики новые не умерли, как прошлые? — Нужно, чтобы на улице было холодно. Но погода здесь не понятно как меняется. Так что, если потеплеет, то и новые снеговики отправятся к старым. — А если ветер будет холодный, погода может оставаться холодной? — Может, — кивает. — Будешь обдувать снеговиков холодными ветрами? — Я попробую. Не хочу, чтобы они исчезали. — Не тяжело тебе будет? — Не знаю… Так косички мне сделаешь? — Хорошо. Оставив поцелуй в висок, Алатус тянется за расческой. Осторожными движениями он бережно разглаживает мягкие волосы. Пальцы отделяет несколько прядей у виска, едва касаясь кончиками уха. С нежностью и заботой разведчик аккуратно плетет косу. — Они очень красивые, — сплетает пряди, — и мягкие. — А у тебя колючие. Как иголки ежика. — Не поранился пока заплетал? — усмехнулся. — Поранился, конечно. — Где? — подвязав косу лентой, Сяо берет руки Венти в свои и показательно вглядывается. — Вот тут, — он касается указательным пальцем кончика носа Сяо. — Я пошутил. Алатус приподнимает голову и мягко целует кончик пальца, улыбнувшись. Он передвигается немного в сторону, и вновь взявшись за расческу, возвращается к волосам юноши. — Сегодня тихо. Даже Скарамучча не шумит за стенкой. — Альбедо плохо себя чувствует, вот и не шумит. Или спят еще. — Сяо, а ты правда приревновал меня тогда? Почему? Ты не веришь, что я только тебя люблю? — Верю, конечно, просто… — он нахмурился. — Я считаю, что поцелуй — это проявление любви. А когда видишь такое становится неприятно. — Поцелуй это всегда проявление любви? — Для меня да. — Мм… любой поцелуй? — В губы так точно, — ворчит. — А в щеку? — Тоже ведь проявление любви. Например, к родным людям. — А в лоб? — И в лоб. Разве нет? — Мм… значит, целовать никого нельзя, кроме тебя? — Я не запрещаю тебе, — качает головой. — Просто… тебе бы не было неприятно, если я бы когда-то поцеловал? — Я не знаю. Ты не целовал, поэтому я не понимаю. — Я и не хочу, — подплетает косу лентой. — Я думал, люди и просто так целуются. Как мы со Скаром. Это же было просто так. — Может, кто-то целуется и просто так, но для меня у поцелуев есть смысл, — поднимает взгляд в бирюзовые глаза. — Расскажи, Сяо. Какой поцелуй что обозначает для тебя. Он приподнимает брови и смыкает губы, ощущая, как щеки покрылись румянцем. — В лоб — проявление заботы. В щеку — нежности и мягкости, — пожимает плечом. — А в губы — страсти. — Но у человека ещё много мест, куда можно целовать. — Я же не буду все перечислять, — он усмехается и опускает голову на плечо. — Мне перечислить? — Мои ответы от этого не изменятся, но если хочешь. — Какие ответы? Везде, кроме названного тобой, что выражают поцелуи? — Мое мнение, да. Многие места обозначают примерно одинаковое вот и все. — Хорошо, — улыбнулся. — Я это запомню. И целовать буду только тебя. — Люблю, — шепчет, прикрыв глаза. Лёгкий порыв ветра пробегает по комнате, взъерошивая пряди волос и заставляя тонкую занавеску колыхнуться. В воздухе кружит нечто лёгкое, почти невесомое, паря, словно перо. Бумажный журавлик, белоснежный и изящный, бесшумно опускается на кровать. Венти останавливается, переводя взгляд на незваного гостя. Его пальцы осторожно поднимают фигурку, чувствуют гладкость бумаги, её тёплую лёгкость. Одно движение — и журавлик разворачивается, превращаясь в письмо. Он делает шаг к окну, позволяя утреннему свету пролить бледное сияние на раскрытый лист. Внутри — рисунок. Тонкие линии создают образ небесного сада. Светлые колонны вздымаются к бесконечному голубому своду, переплетаются с нитями облаков. Воздух в этом нарисованном месте кажется наполненным прозрачным сиянием, будто само солнце прячется между этих величественных арок. И почему-то Венти точно знает, что это — Селестия, парящая среди безграничного неба. Она кажется далёкой, недосягаемой, но в ней есть что-то зовующее, что-то неотвратимое. Юноша задерживает дыхание. Его пальцы невольно сжимаются, чуть смяв края бумаги. «Почему? Почему именно сейчас?» Губы чуть приоткрываются, но ни одного слова не срывается с них. Взгляд мечется по изображению, выискивая хоть намёк на объяснение. Слишком точно. Слишком знакомо. В груди поднимается чувство — не страх, не печаль, а нечто глубже, запутаннее. Будто старая струна, заброшенная и забытая, вдруг вновь натянулась, готовая зазвучать. «Что это значит? Напоминание? Предупреждение? Или… зов? Я не понимаю…» Бумага дрожит в его пальцах, а ветер вновь проскальзывает в комнату, ласково касаясь его щёки, словно кто-то невидимый протягивает руку. Венти медленно переворачивает лист, будто боится того, что увидит. Бумага чуть шуршит в тишине комнаты, а его пальцы дрожат, когда взгляд падает на ровные, аккуратные строки. «︙∦ ηγ⊹η𒑱 𒌋︙⁋∂⊿∧. ○η∧  η︙ ᦂ○⊹︙𒁹 γ∯∦β∧𒁹ь 𒌋∧ᦂ∧, ┌┐○𓊇𒁹○ᦂγ ∦ζ⁋∧  ┌┐⁋○∂○⇂⊹∧︙𒁹𒌋∝ » — «Ей нужны сердца. Она не может убивать сама, поэтому игра продолжается», — почти шепотом читает юноша. Глаза его расширяются. В груди что-то сжимается, будто ледяной коготь прошёлся по рёбрам, впиваясь прямо в молчаливое сердце. Он перечитывает снова. И снова. Чувствует, как тело пробирает холод. Ладони вспотели, а дыхание стало неглубоким, прерывистым. Слова не просто пугают — они выбивают почву из-под ног. Его голова начинает гудеть, мысли скачут, но ни одна не задерживается надолго. — «Она не может убивать сама», — повторяет, видя вопросительный взгляд Сяо. — «Она». Юноша резко выдыхает, едва не сминая бумагу в ладони. Чувство тревоги сдавливает грудь. Руки чуть сильнее сжимают лист, а взгляд скользит ниже, встречаясь со второй строкой, вписанной с пугающей уверенностью: «𒁹𒑱 ┌┐○ᦂη∦𒅂` ᦂ︙η∝ , ∯∧⁋∯∧𒁹○𒌋？» — «Ты помнишь меня, Барбатос?» — зачитывает. Воздух будто стал гуще, тяжелее, липким туманом окутал комнату. — «Барбатос», — повторяет. — Имя, которое я называл только тебе, Сяочка. Грудь болезненно сдавливает, а пальцы судорожно сжимают край листа, ногти впиваются в бумагу. На мгновение Венти кажется, что земля уходит из-под ног. — Помню? Сайо? Я ничего не знаю… Селестия, «она», дом… Сяо, я не понимаю. — Все хорошо, — разведчик обнимает юношу, гладя по плечам. — Мы со всем разберемся, но сначала тебе нужно прийти в себя, — он тянет Венти к кровати, усаживая его к себе на колени. — Это мой дом, — юноша указал пальцем на рисунок. — Селестия. — Это тот сад, который тебе вспомнился недавно? — Сяо вглядывается в рисунок. — Да. Это мой дом. Сайо пишет мне оттуда. Он у меня дома. А игра… кто такая «она» и почему он сказал, что она не может убивать? — «Она»… — хмурится. «Если Сайо — человек с того рисунка, то «она» скорее всего та женщина… Венти назвал ее мамой? Если это так, то зачем ей сердца? Слишком много «если», — вздыхает. — С другой стороны, как будто это объясняет, почему Венти ничего не помнит». — Я слышу твои мысли, Сяо, — обиженно бубнит юноша. — Ой, прости. Мне показалось, что такое может тебя обидеть, вот и не стал говорить вслух. — Я ведь слышу твои мысли. Всегда. Даже когда не напоминаю об этом, и ты думаешь о чем-то стыдном. — Совсем всегда-всегда…? — утыкается носом в макушку. — Угу. Даже когда ты думаешь о том интиме, что был между нами. — … — он шумно выдыхает. — Зато ты все знаешь, кхм. — Знаю. И буду тебе это напоминать, когда захочу смутить. — Мне кажется, теперь я об этом точно не забуду. — Кх, — хихикнул. — Ладно, вернемся к теме. — Да. Сайо обратился к тебе по имени и спросил помнишь ли ты его, так? Получается, он знал тебя до того, как ты оказался здесь, когда ты был еще у себя дома… И он пишет оттуда, хм. — Я тоже думаю, что он на том рисунке. Значит, «она» это моя мама. — Это не первая игра. Неизвестно сколько времени это продолжается, но ты, наверное, здесь давно. Получается, она тебя сюда отправила, но зачем? Следить? Но ты ведь спал? — И ничего не помню. Может, выгнала меня? — С чего ей тебя выгонять? Если бы она хотела, чтобы ты не знал про игру, то и не отправляла бы сюда? — А зачем тогда? Я ведь ничего не помню. В чем смысл? И этого Сайо я не знаю. — Может, вправду она что-то сделала с твоими воспоминаниями и оставила спать здесь… — он прижимает Венти к себе ближе. — Странно, конечно, почему тогда не дома? Потому что там Сайо? — В первый раз он писал кровью. А сейчас уже нашим карандашом. На нашем журавлике. Что может заставить существо писать кровью? У него нет пера? Кисти? Ничего нет? — Ему нужно было любым способом передать послание. И я сомневаюсь, что в твоем доме не нашлось бы чем написать. Выглядит, как крик о помощи, — вздыхает. — Но сейчас он даже нарисовал рисунок. — У него сейчас было больше времени, может? А мы дали ему карандаш. Вряд ли приятно кровью рисовать. — Попробуем написать ему еще раз? Если у него получилось отправить, то, может, и ответить сейчас сможет. — Да, хорошо. Что нужно написать? — Мы можем отправить рисунок и уточнить «она» это твоя ли мама. Думаю, он должен знать. — Хорошо. Юноша встал с чужих колен и отошел к столу. Рисунок лежал в верхнем ящике стола, где его оставил Сяо. Сделав поверх него заметки, Венти передал лист Алатусу. — Журавлик. Разведчик усаживается за стол. Он быстро складывает бумагу, хоть мять рисунок не хотелось, но выбора нет. — Знаешь, есть одна легенда, — тихо начинает он. — Если сложить тысячу бумажных журавликов, то можно загадать желание, и оно обязательно сбудется. — Тысячу? Давай сложим? Что загадаем? Всегда быть вместе. Давай? — Давай, — тихо усмехается, расправляя журавлику крылья. — Пятый готов. — Лети, дружок, к Сайо, — ветер подхватил журавлика и унес в окно. — Как думаешь, он быстро ответит? — Мне кажется, да, — Сяо провожает «птицу» взглядом. — А мы об этом будем кому-то рассказывать? — Я бы рассказал об этом Альбедо, но не сейчас. После того, как походит. — Думаешь, он может что-то умное сказать по этому поводу? — Да, еще одна голова нам не помешает. Тем более прошлое письмо мы отправляли при них. — Ладно, — улыбается. — Сделаем так, как ты считаешь нужным, Сяочка. — Если ты не хочешь, мы можем не говорить, — он тянет юношу обратно на себя, приобняв. — Все-таки это касается тебя, так что ты здесь руководи. — Мне все равно, так что сделаем, как говоришь ты, — Венти усаживается к нему на колени. — Ты лучше разбираешься в общении с людьми. — Хорошо, — кротко целует в кончик носа. — Но если что-то не так, то говори. Не хочу, чтобы тебе было неприятно. — Я скажу. И по мне ведь видно сразу, нет? Альбедо так сказал. — Видно, но мысли у нас читаешь ты, — усмехнулся. — Читаю только твои. Мысли других мне не нужны. У них на лбах все написано. Скар думает про доктора в платье, доктор думает, что его мама бы расстроилась, Лини — про Фремине, Фремине — про Лини, Кадзуха — про них двоих, монашка постоянно молится, лис — охраняет Сайно, а Сайно придумывает тупые шутки. — А я о тебе. — Верно. А я — о тебе. Только о тебе. Я тебя люблю. — И я тебя люблю, — шепчет. Журавлик прилетел тихо, почти незаметно — едва уловимое движение воздуха, лёгкое касание складок бумаги по подоконнику. Венти вздрагивает и вскидывает голову. На белом дереве окна лежит новый маленький вестник из мира, который он забыл. Горло перехватывает от волнения. Не вставая с колен Сяо, он медленно тянется к подоконнику, будто боится, что журавлик исчезнет, если дотронуться слишком резко. Бумага тёплая на ощупь — как будто её только что держали чьи-то руки. Разворачивает. На рисунке, что они отправили Сайо, теперь есть подписи: «Астарот. Твоя мама». «Барбатос. Ты». «Сайо. Я». Венти невольно замирает, глядя на три фигуры. Мать, которую он не помнит. Себя, которого не узнает. И Сайо — имя, которое почему-то делает ему больно. Его пальцы пробегаются по бумаге. Он смотрит на затертое лицо матери — лёгкие, мягкие линии, почти призрачные. На себя и на третью фигуру. Сайо. Грудь сдавливает болезненное чувство. Что-то забытое, что-то потерянное, но невероятно важное. — Моя мама… — Венти морщит нос. — Я не помню. Астарот? Как будто я не знаю это имя. — Астарот? — он крепче прижал Венти к себе. — Кажется, Альбедо говорил, что в той книге было это имя. — В книге, где они и моё имя нашли? — Да, там были еще какие имена, но я их не запомнил. — Может, это моя мама тогда засунула их в коробку? — Думаю, да, — хмурится. — Наверное, поэтому мы и не нашли ту книгу. Скорее всего, она забрала ее с собой. — Нужно узнать у доктора, помнит ли он что-то про Астарот, — Венти становится на пол. — Ой, или лучше пока ещё что-то у Сайо узнать? Он ведь быстро ответил нам. — Давай спросим еще у Сайо, зачем Астарот сердца? И, может, ты хочешь спросить что-то еще? — Сяо достает бумагу. — Да, хочу. Взяв карандаш, он принялся писать, проговаривая вслух: — Зачем ей сердца? Почему я ничего не помню? Кто ты для меня? Ты в безопасности? Подняв голову, он передал лист Алатусу. — Вот так. — Отлично, — он смотрит на неизвестный ему язык и кивает так, будто понимает, что именно на нем написано. — Надеюсь, он ответит также быстро. Алатус быстро, но аккуратно сворачивает бумагу, складывая ее в журавлика. Он усаживает его к себе на ладони, и мягкий ветер, подхватывая его, уносит вновь высоко в небо, где алая звезда скрывает за собой то, что является для Венти домом. — А это и есть Сайо, да? — Сяо опускает взгляд на рисунок, и в груди тлеет что-то тревожное. — Угу. Он так сильно похож на тебя, да? Ой… надо было спросить у него про тебя! — Не думаю, что он знает про меня, — качает головой. — Видимо правда просто похожие друг на друга люди. — Такое бывает? — Скар говорил, что бывает. Ну, не двойник же я какой-то? Да, и ты говоришь, что мы разные люди. — Точно разные! — Значит, это и не так важно, — заправляет бирюзовую прядь за ухо. — А если вы с ним родственники? — Мой потерянный брат-близнец? — Вы не настолько похожи. А ещё мне кажется, что он старше тебя. — Даже если родственники, то я его не знаю, как и он меня скорее всего. — Я спрошу у него. Подождём ответ, — юноша усаживается к Сяо на колени. — Получается, мои ветра идут в Селестию, да? Следуя за ними, я могу попасть домой? — Я думал, ты их сам направляешь? — Первый раз я отправил их просто в небо… не задумываясь. Получается, они пошли домой? И оттуда пришел ответ. — Но теперь ты знаешь, куда ты их отправляешь. Журавлик знает, куда лететь. Получается, и домой ты можешь попасть, — взгляд невольно направляется в небо. — Я тоже подумал об этом. У меня ведь есть крылья… значит, могу? — Улетишь от меня вслед за журавликом? — усмехнулся. — Даже не думай! Я возьму тебя с собой! И тут тебя никогда ни за что одного не оставлю! — Я же шучу, Венти, — целует в висок. — А я уже испугался, что ты хочешь оставить меня… — Ни в коем случае. Я же не смогу без тебя, — шепчет. — Навсегда вместе, да? Навечно? — Всегда, — он утыкается юноше в плечо. — Настолько сколько я смогу. — Сколько сможешь? — Всю свою жизнь, — кивает. — А после? — А что у нас после жизни? Буду с тобой призраком скитаться? Или перерожусь, и будешь меня растить? — усмехнулся. — Я не дам тебе умереть, — улыбается. — Любыми путями, Сяо. — Остановишь время и будем жить так? — поднимает взгляд, улыбаясь. — Найду способ, чтобы ты жил вечно. Со мной. — С тобой. Хорошо, — он мягко целует Венти в губы. — И ты согласен? Каким бы ни был способ? По телу вдруг пробежал холодный ветер, и Алатус дернулся, не оборачиваясь на распахнутое окно. Он продолжает смотреть в глаза перед собой, которые едва заметно мерцают бирюзой. — Я, — запнулся, — хочу быть с тобой, Венти. — Мой хороший Сяочка, — юноша целует его в нос. — Увереннее, я ведь не кусаюсь, ехе. «Увереннее?» Разведчик выдыхает и поддается вперед. Его ладонь ложится на щеку, мягко очерчивая линию скул, а нежный поцелуй опускается на губы юноши. — Или чуть-чуть кусаюсь… — Венти опускает взгляд на шею разведчика. — Проголодался? — он трется щекой о висок юноши. — Чуть-чуть есть. Пальцы скользнули к вороту рубашки, расстегнув несколько верхних пуговиц. Сяо молча наклоняет голову вбок, подставляя шею. Руки юноши легко лежат на плечах разведчика, а в глазах играет что-то загадочное, голодное. Сяо немного напряжён, но не отталкивает. Он не двигается, не пятится назад, даже когда Венти склоняется ближе, а его дыхание касается кожи. — Ты дрожишь, — шепчет Барбатос, уголки его губ чуть приподняты. — Это естественная реакция, — спокойно отвечает военный. Венти улыбается шире, наклоняется ещё ближе, так, что их носы почти касаются. Его пальцы ласково пробегаются по шее Сяо, задерживаются у ключицы, затем скользят вверх, чуть сжимая его подбородок. — Мой хороший, любимый Сяочка. И в следующий миг он впивается клыками в его шею. Сяо вздрагивает, но не отталкивает. Боль острая, но быстрая, мгновенно сменяющаяся тянущим ощущением, от которого дыхание сбивается. Венти прижимается теснее, его руки скользят по спине Алатуса, пока он пьёт медленно, смакуя. Губы горячие, чуть влажные, а язык аккуратно касается кожи, сглаживая след укуса. Сяо чувствует, как уходит тепло, как лёгкая дрожь пробегает по телу. В этот раз он насытился быстрее. Венти отстраняется, не спеша, задерживая момент. Его глаза мерцают, губы чуть приоткрыты, в них всё ещё пульсирует жажда. — Спасибо, — говорит он тихо, обводя пальцем место укуса. — Ты даже не представляешь, насколько ты… вкусный. — Не уверен, что хочу это знать, — он слабо усмехается, проводя пальцем по уголку губ юноши, стирая алую каплю. — Теперь сытый? — Сытый. Почему ты не хочешь это знать? — Вот и хорошо, — мягко гладит по щеке. — А для меня кровь, как кровь. Ничего особенного нет. — Твой вкус не только в крови. Твое семя тоже вкусное. Ты пробовал? — Нет, кхм, — на бледном лице выступил румянец. — А хочешь попробовать? Я с тобой поделюсь. — Венти… — он роняет голову юноше на плечо, скрывая смущение. — Ты мне интересен больше. — Можешь меня на вкус попробовать. Но я знаю, что я безвкусный. — Пробовал что ли? — бубнит. — Ревнуешь, что забрал твое? — Ревную. Это ты себя не чувствуешь, а я, как минимум, ощущаю твой запах, — Алатус ведет носом по шее. — И он мне очень нравится. — А какой я на вкус? — Такой же вкусный, как и запах. Свежий, сладковатый, как в поле цветов после дождя. — Романтично звучит. Сяромантик. — Я не очень умею красиво говорить, но тебе хочется говорить подобного больше. — Потому что я от этого улыбаюсь? — Да, — улыбнулся в ответ. — Сяо, а какая у тебя мама? — Отец рассказывал, что она была милой женщиной с большим сердцем. Очень любила животных и всегда ругалась на отца, когда он выбирался на охоту, — он слабо усмехнулся. — Даже наш свирепый пес по его словам превращался в щенка, сразу вилял хвостиком и на задних лапках прыгал. — А ты её не знал? — Нет, она умерла сразу после моего рождения, поэтому только по фотографиям и рассказам отца. — А отец у тебя какой? — Он сложный человек. Серьезный, строгий, сдержанный. Часто ругал меня в детстве, но никогда не повышал голос. Я, конечно, на него злился, но сейчас понимаю, что он не знал, как по-другому помочь мне не совершать ошибок. Знаю, что несмотря на внешний холод, он все равно меня любит и поддерживает как может, — улыбнулся. — Надеюсь, с ним все хорошо. — Ты говоришь о них с любовью. Мне это нравится. Я бы хотел с ними познакомиться. — Уверен, ты бы им понравился, — пальцы осторожно поправляют бирюзовую прядь у лица юноши. — Несмотря на то, что я тоже мальчик? — Не знаю, как отреагировала бы мама на нас, но папа точно был бы не в восторге, — вздыхает. — Но просто как человек, ты бы точно понравился. — Почему «не в восторге», если я хороший? — Тут дело не в тебе. В мое время наши отношения считаются неправильным. — Потому что мы два мальчика? Я могу сделать себе визуально женское тело. — М?! — он отводит голову в смущении. — Не надо. Мы все равно никогда с ними не увидимся, а мне ты нравишься таким, какой ты есть. — А у тебя были когда-то женщины? — Нет, у меня никого не было до тебя. — И ты не хочешь никого? — Не хочу. Кроме тебя мне никто не нужен. — Какой хороший ответ, — юноша улыбнулся. — Сайо не отвечает. — Долго уже, да, — Сяо переводит взгляд в окно. — Наверное, сейчас он снова не может отвечать… — Как думаешь, кто я, Сяо? Ангел? Демон? — Честно говоря… я не знаю, — он поднимает голову на Венти, улыбнувшись. — И мне это неважно. Главное, что я могу быть с тобой. — Если я ангел или демон, то кто моя мама? — Думаю, тоже кто-то из подобных существ. — Сайо знает и меня, и ее. Может, это она не дает ему общаться? — Возможно. Если это из-за нее ты ничего не помнишь, то она, наверное, поэтому и не подпускает Сайо к тебе. — Удерживает его где-то в неволе? Не дает ему писать и общаться со мной. А он не может сбежать. Значит, он не такой, как я, да? Не демон? — Если бы у него были какие-то способности, он бы скорее всего связывался с тобой как-то иначе. Ну, или, может, его способности слабее, чем ее или твои? — Мне почему-то кажется, что он… человек. Как ты. — Он знает тебя давно. Если он человек, то… как он так долго живет? Или это из-за того, что время здесь стоит? — Или мама? — Каким-то способом удерживает в нем жизнь? — нахмурился. — Дождаться бы от него ответа. Он ничего на том рисунке не писал кроме имен, да? — Да… или я не заметил. Алатус тянется к рисунку на столе и бегло его осматривает. Надписи на неизвестном ему языке не говорят ему ни слова, поэтому он передает его Венти, вглядываясь в чужую мимику. — М… нет, тут только то, что я уже зачитал, — вздыхает. — Хочешь, я научу тебя писать свое имя? — Хочу. И твое тоже. — Мы к доктору пойдем? Кажется, хотели, но ответил Сайо. — Можем пойти проверить как он, — кивает. — Тогда учиться будем позже. — Мы будем им рассказывать? — Посмотрим по ситуации. Учитывая состояние Альбедо, сейчас не лучшее время. — Мирные победят в любом случае. Значит тогда, когда я почувствовал ведьму, дело было не в том, что она нацелилась на охотника, да? — Не знаю. Но сейчас ты не можешь ее определить хоть и сталкивался с этим человеком, да? — Но тогда ведьма была уже в образе ведьмы? То есть… начала свой ход. Может, в этом дело? — Имеешь ввиду смену облика? — Ее намерение убивать? — Но во всех других случаях этого не было? Из-за расстояния? — Или из-за того что она думала о тебе? А потом переключилась на доктора? Мотив был направлен на тебя сначала? — На меня? — удивлено вскидывает брови. — Хм, убрать сначала нас двоих было бы логично. Для всех я «один», возможно, поэтому. Интересно, что заставило ведьму переключиться на Альбедо. — Она была в образе Скара. Выходит, если она знала, что Альбедо — охотник, то, может, хотела подставить перед ним Скарамуччу? А потом вдруг поняла, что лучше просто убрать его? — Скорее наоборот. Если знала, кто охотник, то надо избавиться. Проще всего было через Скара, но не получилось, поэтому потом ведьма обставила все так, чтобы подозрения пали на него. — Ладно, — отмахнулся. — Это неважно. Ты останешься жив, так что и плевать на игру, нет? — Но если можно избежать лишних жертв, я хотел бы, — вздыхает. — Пойдем к Альбедо? — А тебе не все равно на жертв, Сяо? Разве они все не мертвы, Как доктор предположил? — Если они мертвы, то и я ведь тоже, — усмехнулся. — А мы живы, как минимум здесь. — Ты не мертв! — Значит, и остальные тоже. Выходит, что смысл все же есть, — он поднимается, придерживая Венти за руку. — Ты глупый? — Да, — спокойно отвечает. — Кажется, мы давно это выяснили. — Точно. Постоянно забываю, — улыбнулся. — Да, идём к доктору. Алатус выходит в коридор. Дом наполнен привычной утренней тишиной, но сегодня в ней нет сопровождающего безразличия. Скорее наоборот. Воздух будто пропитан тревожным ожиданием, боязливым и угнетающим. — Даже слишком тихо, — разведчик проходит к нужной двери и стучится. — Я тебя защищу, — Венти обнимает его за плечи. — Не бойся. — Не сомневаюсь, — улыбнулся. Дверь открылась настолько внезапно и при этом бесшумно, но Сяо не сдвинулся ни на шаг. Скарамучча стоит на пороге, скрестив руки на груди. — И вам доброе. Чего хотели? — Что опять с лицом? Мы просто пришли проверить Альбедо. — Тц, с каким родился, — тот фыркает и закатывает глаза, но все же отступает, пропуская гостей в комнату. — Недовольный, потому что не удовлетворенный? — Венти всматривается в синие глаза. — Нет, потому что Альбедо все хуже и хуже. Если бы Сяо было плохо, и ты ничего не мог бы с этим поделать, думаю, ты бы тоже ходил недовольный. — На нас то ворчать зачем, — Сяо качает головой. — Док, все настолько плохо? — Я в порядке, в порядке, — он поднимается с кровати, оторвав голову от подушки впервые за это утро. — Юноша драматизирует. — Ну, почему ты такой упрямый, — Скарамучча тихо шипит и усаживается на край кровати, придерживая Альбедо. — Не похоже, что ты в порядке. Вид у тебя болезненный. — Я ещё что-то осознаю. Значит, в порядке. Но нужно решать, что делать с ходом. — «Что-то», — юноша устало вздыхает. — Ты все еще думаешь над этим? Я думал, ты решил время потянуть. — Думаю. Думаю, потому что не могу решить, кого проверить… убить точно не смогу. — Фремине или Барбара? — Или лис. — Может, тогда его? При следующем ходе ведьмы будет понятнее куда проверять. Например, если жертвой будет Сайно, то ведьма кто-то из тройки. — А если это будет Барбара? Лини какой-то уж слишком настырный. — Барбару выгодно держать в живых еще и потому, что на нее теперь много подозрений. Если это не она, ведьма убьет кого-то, но точно не её, мне кажется, — Альбедо прикрывает глаза. — Будь я ведьмой, я бы убил Лини. — Так подозрений будет еще больше, — Сяо кивает. — Может, ведьма все-таки работает не одна? — Скарамучча обнимает Альбедо. — Сайно и лис? Из них я не проверил никого… — Я бы проверил лиса. Если следующей жертвой будет Лини, то тратить ход сейчас на проверку его брата глупо. — А если жертвой будет кто-то из оставшихся троих, значит, ведьма точно Фремине, — подытожил медик. — Ещё один труп, получается, точно будет… — Главное, что не больше. Не такой уж и плохой расклад, — разведчик хмыкнул. — Думаете? — Вполне. Учитывая осторожность ведьмы. — Значит, лис, да? Или Фремине? Я… забыл. — Вы с Сяо только что решили, что лис, — Скарамучча мягко гладит медика по голове. — То есть вот как это выглядит, — Алатус чуть приподнимает брови. — Что лис? — медик нахмурился. — Голова болит. — Что Вы проверите лиса. — Настолько…? — Я говорил, — Скарамучча фыркает. — Ого, — Венти в интересом наблюдает за Альбедо и Скарамуччей. — Как будто в его голове вообще ничего не держится. — Это звучало грубо, юноша, — медик приложил ладонь к своему лбу. — Что за поколение… — Венти, можно тебя попросить проследить за Альбедо, когда он все-таки решит сделать ход? Если он будет медлить слишком долго, то проверит первого, кто попадется, — он осторожно укладывает голову Альбедо на свое плечо, поглаживая. — Да. Может, будет лучше делать ход сейчас? Раз уже решили, что это лис? А я провожу. — Бедо, что скажешь? — шепчет. — Да, лучше не тянуть, иначе… лис, да? — он поднимается. — Я схожу. — Я с тобой. Сяочка, а ты будешь тут? — Думаю, да. Меньше подозрений заодно за Скаром пригляжу. — За мной приглядывать не надо. Кто за кем еще будет смотреть, если тебя опять кошмарить начнет? — Не начнет. Это недолго и время ведь остановится. — Хорошо, тогда мы пойдём. Особняк погружён в полусонное затишье. Долгие коридоры, освещённые слабым светом свечей, будто бы сужаются, теснят стены. Воздух плотный, тяжёлый, и Альбедо идёт медленно, точно каждое движение даётся с трудом. Венти шагает рядом, бросая на него короткие взгляды, но ничего не говорит. Альбедо не жалуется, не останавливается, не просит поддержки, но его движения чуть медленнее, чем обычно, а рука порой вздрагивает, когда он касается стены. Когда они проходят через один из залов, за дверью раздаётся лёгкий звук шагов, а затем появляется Лини. Он стоит в дверном проёме, осматривая медика внимательным взглядом. — Хм, Вы неважно выглядите, доктор, — лениво замечает он, скрестив руки на груди. Альбедо едва заметно поднимает голову, прищуривает глаза, но не отвечает сразу. Венти усмехается, пожимает плечами. — Да, не выспался. Лини скользит взглядом по лицу Альбедо, задерживается на его руках. — Бледнее, чем обычно. Уверены, что с Вами всё в порядке? Альбедо отводит взгляд, словно обдумывая ответ. — Просто устал, — коротко отвечает он. Лини не выглядит убеждённым, но не настаивает. Он вздыхает, качает головой. Хочется продлить разговор, но на его плечо опустилась ладонь самурая. — Доброе утро, господа, — Кадзуха манерно кивнул. Только сейчас Альбедо обратил внимание, что все трое одеты в куртки. — Собрались подышать воздухом? — Да. Пойдём во двор, — Лини обнимает за плечи Фремине, который старается даже не смотреть на Альбедо. — Доктор, может, Вас проводить? — Кадзуха наклоняет голову. — Не нужно, спасибо. — Вы выглядите неважно. Ветер, которого здесь не может быть, слабо подбросил волосы самурая, и тот сразу отступил назад. «Похоже, тот юноша сопровождает его». — Я в порядке, — Альбедо коснулся ладонью стены. — Хорошо вам погулять. — Отдыхайте побольше, доктор, — Лини улыбнулся. Сжав руку брата в своей, он направился на выход из дома. Кадзуха же бросил на Альбедо ещё один взгляд, но отчего-то уверенность в том, что тот юноша здесь, лишь усилилась. Беспокоиться как будто не о чем, поэтому самурай сопроводил братьев на улицу. Утро холодное, воздух свежий и звенящий, словно хрупкий лёд. Снег ровным, нетронутым слоем покрывает землю, а белые хлопья медленно кружатся в воздухе. Лини с Фремине выходят за порог, оставляя за собой чёткие следы. Кадзуха идёт рядом, легко ступая по снегу. Он глубоко вдыхает морозный воздух, позволяя холоду наполнить лёгкие. — Тишина, — замечает он, оглядываясь. — Она кажется слишком плотной. Лини хмыкает, прячет руки в карманы и прищуривается, глядя вдаль. Брат идёт чуть впереди, рассеянно чертя что-то носком сапога по снегу. Кадзуха прикрывает глаза, прислушивается, но слышит только скрип снега под ногами. Никаких птиц, никакого ветра. Только их дыхание растворяется в холодном воздухе. — Сегодня без медитации, я думаю, — Лини морщит нос от холода. — Мы же тут замерзнем совсем. — Просто погуляем, — самурай кивает. — Разве это безопасно? Твоя рана до сих пор не зажила, Казу. — Глубоко в лес заходить не будем. Не о чем беспокоиться. — Как думаете, он пошел «туда»? — Лини берет в ладони немного снега. — Не знаю, но сдается мне, что скоро охотник сделает свой ход. — У него такой вид болезненный, — Фремине приседает на корточки и лепит снег. — Еще и один ходит. Куда его «друзья» смотрят? — ворчит. — Думаешь, за ним никто не присматривает? — Лини перекидывает снежок из руки в руку. — Рядом с ним у меня вдруг было такое странное чувство, как будто кто-то и правда присматривает за ним. — Рядом с военными мне всегда не по себе, — юноша пожимает плечом. — Он будет в порядке, нет сомнений. — Да? Почему Вы так уверены, Казу? — Мое внутреннее чувство говорит, — улыбнулся. — Ветер нашептал? — Именно так, — он усмехается и опускается рядом с Фремине. — Какой большой у Вас шар. — Это будущий снеговик, — кивает. — Эй, не рассматривай шары моего брата! — Чего? — Кадзуха поднимает удивленный взгляд. — Лини! — зачерпнув немного снега в ладонь, Фремине кидает в брата снежок. — Ай! Эй! Я же пошутил, ну! — он бросает снежок в брата. — Если ты не против ему показать, то и я не возражаю. — Не шути так! Фремине поднимается и кидает в Лини еще один снежок, пока его щеки раскраснелись не только от мороза, но и смущения. В то время как самурай, склонив голову вбок, продолжает непонимающе смотреть на братьев. — Почему? Смешно же вышло? Или… в каждой шутке…- — Прекрати! — он слабо бьет Лини по плечу. — Глупый-глупый брат! — Эй! Я вообще-то о твоих шарах переживаю! — ухватив Фремине за пояс, Лини плюхнулся в снег вместе с братом. — Хватит! Я тебя сейчас в снегу вываляю! — Звучит больше, как предложение нежели угроза, — Кадзуха закрепляет низ снеговика. — Давай-давай, — Лини переворачивается, оказываясь над Фремине, и улыбается. — Казу, тут твоя помощь нужна. — И кому же из вас? — усмехнувшись, он подходит к братьям, опуская на них взгляд. — Эй! Понятно же кому! — Да, понятно же кому. Вскочив, Лини прыгнул на Кадзуху, а вслед за ним — Фремине сделал то же самое. Вдвоем они все же смогли повались самурая в снег. — Очевидно же, — Лини улыбается, усевшись у Кадзухи на бёдрах. — Тебе. — Получается, я попался. — Сдаешься? — Фремине хитро улыбается. — Я вам и не сопротивляюсь. — Попался, как глупый-глупый, — Лини победоносно улыбнулся. — Кстати, а на мои шары посмотреть не хочешь? — Вы тоже успели начать лепить снеговика? — Нет, я о чем-то поменьше снеговика говорю. — Лини… — Фремине падает головой на его плечо. — Господа, я не понимаю. — Я про снежок, — он кладёт на грудь Кадзухи снежок. — Фреми, а ты о чем? Маленький извращенец. — Это все ты, — бубнит. — Казу, ты ведь взрослый, да? У тебя было много женщин? — Вовсе нет, — машет руками. — Моя семья пыталась найти невесту, но… ничего не получилось в общем. — Почему не получилось? — У нас была назначена помолвка, но за несколько дней до этого мы отправились в бой. Это было долгое сражение, и когда я вернулся, то узнал, что она уже скончалась от болезни. — Ты ее любил? — Я ее не видел ни разу, — качает головой. — И все же мне грустно. — Получается, ты ее не знал даже? — Фремине с удивлением смотрит на самурая. — Верно. — Тогда почему тебе грустно? — Если бы не я, она, вероятно, не прожила бы дольше, но хотя бы побыла с семьей, а не погибала, ожидая неизвестного ей человека. — Значит, ты никогда ее не целовал? А кроме неё у тебя не было других? — Нет, — он неловко смеется. — Что за странные вопросы, господа? — Получается, мы с братом украли твой первый поцелуй? — Кхм, — Кадзуха отводит смущенный взгляд в сторону. — Ой… — Фремине прикрывает лицо ладонями. — Правда? — Лини широко улыбается. — Как непристойно, господин самурай. — Виной тому были те странные ягоды. — Хм. Юноша поднимает задумчивый взгляд вверх. Молчит, явно размышляя о чем-то, а затем легко наклоняется и едва уловимо целует самурая в губы. — Вот так. Ягод не было. — Вы… Алые глаза уставились на Лини, глупо хлопая ресницами. Рука опускается на лоб, прикрывая часть лица, оставляя видимой только мягкую улыбку. — Боже… — он тихо смеется. Фремине шумно выдыхает. Сквозь смущение юноша тянется к брату и осторожно целует его в щеку. Мягко ухватив самурая за кисть, он аккуратно отодвигает руку от его лица. Легкий поцелуй также невесомо ложится на щеку Кадзухи. — Не было, — бубнит, соглашаясь с Лини. Самурай молчит. Глаза бегают по алому небу, избегая взглядов, направленных на него. Его губы слегка приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, явно подбирая слова. — Мне… — тихо начинает, — вероятно, не следовало бы… Но… — запинается. — Это… это взаимно… — Фреми, давай его съедим? — Давай. — А? За что? — Начнем со щек, — Лини опустился и ухватил самурая за щеку. — Это можно, — Фремине повторяет за Лини. — Ну, что вы делаете… — Едим тебя, — бубнит Лини, «жуя» чужую щеку. — Это немного неловко… — Ты против? — Нет, что Вы. Но вы сидите на снегу и можете заболеть. — Это ты лежишь на снегу, а мы сидим на тебе. Казу, тебе холодно? — Фремине заглядывает в алые глаза. — Нет. Вы теплые. — И ты очень горячий, Казу. — Не замерзнем, получается, — усмехнулся. — Друзья, — Лини взял руку Кадзухи в свою, переплетая пальцы, а во вторую — взял ладонь брата, — если «охотник» сейчас совершит ошибку, давайте позаботимся друг о друге ещё больше? — улыбнулся. — Что ты имеешь ввиду? — он берет самурая за руку. — Кроме нас троих есть и другие игроки. Это прозвучит эгоистично, но пусть умирает кто-то из них. — Если бы это зависело от нас, — Кадзуха вздыхает, прикрывая глаза. — Хотел бы я помочь вам выбраться отсюда. — Но мы можем держаться втроем. Так мы обезопасим друг друга? Наверное. — Будем ходить так все время? — Да! Так спокойно, — Фремине чуть крепче сжал их руки. — И спать будем так, — Лини кивает. — И вообще, надо найти клей и склеиться. — И появилось бы новое трехголовое существо, — самурай кивает. — «Трёх»? — Лини ехидно улыбнулся. — Двух? — Шести. Кадзуха недоумевающе смотрит на Лини, склонив голову, пока Фремине прячет лицо в его плече. — Что такое, господин самурай? У вас другая математика? — Не понимаю Вашей. — Хватит, пожалуйста… — А что такое, Фреми, — Лини широко улыбается. — Смущаешься? — Вы, кажется, понимаете, о чем говорит Лини. Объясните. — Надеюсь, не понимаю, — бубнит. — Ладно-ладно, — Лини поднимает руки вверх. — Сдаюсь. — Я так и не понял-… — Все, хватит, — Фремине опускает указательный палец на губы Кадзухи. — Кхм. Брат, наверное, Казу пора вставать, а то он простудится. — «Вставать»? — Лини! — юноша толкает брата в бок. — Ты ж мой хороший. Упав с самурая, юноша упал в объятия к брату, повалив его в снег. — Вот так. — Так ладно, — он гладит Лини по голове. — Вы в постели не належались? — Кадзуха усмехается, стряхивая с себя снег. — Лежать вот так — это другое, Казу. — Да, снег мягкий. И его так много, — Фремине улыбается. — Казу, падай к нам? На нас. — На вас? Вы слишком хрупкие, — он укладывается рядом. — Могу так. — Казу, о чем ты мечтаешь? — Хочу, чтобы вы смогли вернуться домой. — А если вне игры? Если просто подумать о том, чего хотелось бы? — Пожалуй, — он переходит на шепот, — оставаться с вами. — А почему шепотом? — Потому что это немного смущает… — Казу, ты милый. — Я вас люблю, — Лини обнимает брата и берет Кадзуху за руку. — Обоих. — Я тоже. — И я, — тихо добавляет Кадзуха, приобняв братьев.