Der Fehler

Black Fairy — Akira Yamaoka

Туман нависает над домом. Густой, тяжелый. Он уплотняет воздух, словно наполненный свинцом, и погружает особняк в полумрак, едва ли пропуская холодные лучи. Утро здесь наступает с приходом алой безымянной звезды. Она заглядывает в каждую комнату, где размеренное дыхание жильцов все еще погружено в пелену беззаботного тихого сна. Она стучится в каждое окно. Тревожно, но не громко, навязчиво и мучительно долго. Стучится, чтобы напомнить, что снова наступил новый день, что игра все еще продолжается. Беспокойная ночь сменяется не менее тревожным рассветом, который несет в себе только очередной страх. Дом, словно живой, замер в тягучем напряженном ожидании. Воющий ветер свистит, старые деревянные ставни дребезжат и с оглушительным грохотом бьются, словно раненная птица в клетке. Дом дрожит, но продолжает безвольно подчиняться неведомой силе, что породила это странное место. Самурай воротится. Его сон поверхностный, тревожный. Грудь взимается чуть чаще, выхватывая плотный воздух, но вздохнуть спокойно все равно не получается. Хмурится. От тонкой грани между сном и реальностью уже ничего не осталось, но он продолжает лежать с прикрытыми глазами. Разбудить случайно братьев не хочется, поэтому он просто вслушивается в тихое сопение рядом. «Какая утомительная ночь, — пальцы мягко перебирают чьи-то пряди. — Откуда столь крикливое и беспокойное чувство?» Он тяжело вздыхает и, повернув голову набок, утыкается в чужую макушку. В нос сразу ударяет легкий аромат цветов и чего-то сладкого. Юноша крепче обнимает Кадзуху, прильнув ближе, на что тот лишь мысленно усмехается. «Такой странный мир, и в этом мире мне повстречались такие замечательные люди. С ними на душе тепло и уютно, будто дома… Хотелось бы побыть с ними подольше, возможно, увидеть их родной край, но…» Обрывки воспоминаний мелькают в памяти — лица родных и друзей, статная фигура его господина, а затем и блеск металла под луной безмолвной ночи. То «последнее» его воспоминание. «Я ведь не смогу никуда отправиться с ними… Но мне бы очень хотелось, чтобы они вернулись к себе, потому что они этого заслуживают, потому что они мне дороги, и я… — алые глаза чуть приоткрылись, смутившись мыслям, и вновь опустились. — Люблю». Теплые чувства сменялись переживаниями и беспокойством. Они, подобно бушующему морю, накатывали волнами сомнения и тревоги, уводя сознание в беспорядочный поток мыслей. Внутри все кричало, разбивалось о стенки, и рвалось с безжалостным боем наружу. Мир замер. Время словно кто-то выключил, поставил на паузу, сковал льдом, запечатал мгновение. Мыслей нет, тело ему не подвластно. Сердце колотится с такой бешеной скоростью, готовое разорвать грудную клетку лишь бы не находиться здесь. От паники и страха хотелось взвыть, но голоса нет. Нет дыхания. Воздух тяжелый, вязкий, не поступает в легкие, застряв где-то под дыхом. Голова кружится от нехватки кислорода. Виски с болью пульсируют, будто кто-то расцарапывает их стенки, проламывая вмятину. Алые глаза закрыты, но под тяжелыми веками зрачки сужены до маленьких точек. Ужас, что ползет по спине, пересчитывая каждый позвонок, сковывает ледяным страхом. Ощущение угрозы и бессилия смешиваются в один большой кошмар наяву. «Фреми! Лини!» — не успевает прозвучать в мыслях Кадзухи, как вдруг все вокруг вновь кажется обычным. Но чувство тревоги ни утихает ни на минуту, лишь возгорает новым пламенем. Громкий короткий вдох, почти всхлип. Самурай резко распахивает глаза, вслушивается в оглушающую тишину. По-прежнему лишь тихое сопение. Чуть тише. Не синхронное. Не на перебой. Взгляд опускается медленно, боязливо. Лучи утренней звезды падают на золотистые волосы, а те небрежно спадают на щеки, прикрывая веснушки. Тот чуть хмурится, но дышит спокойно, ровно. Кутается сильнее в плед, сжавшись. Самурай оборачивается почти мгновенно и застывает. Рядом лежит юноша. Светлая рубашка его пижамы разорвана. Грудная клетка вспорота. Внутри нее отчетливо видны проломленные кости, внутренние органы и зияющая черная пустота вместо сердца. Кровь все еще теплая, сочится из его груди, пачкает одежду и заливает простыни темно-красной жидкостью. Его лицо спокойное, будто он просто спит, окроплено мелкими алыми каплями. Он лежит, едва касаясь лбом плеча Кадзухи, а пальцы будто слабо тянутся к его руке. «Лини…» Из легких разом выбило весь воздух, а сердце и вовсе перестало биться, расколовшись. Его будто окунули в холодную воду, и с каждой секундой он только глубже погружается ко дну. Дрожащими пальцами он осторожно стирает кровь с щеки. Мягкой теплой, на которой еще несколько часов назад появлялась ямочка от хитрой улыбки. Но он больше никогда не улыбнется и не откроет глаза. Осознание, которое все еще не наступило. Мысль, которая подобно ветру ускользает, не желая ни на секунду удерживаться в голове. Легкий толчок в спину, за ним тихое еще сонное бормотание, которое сейчас звучит, как сквозь толщу воды. — Казу… — он бубнит, прижимаясь ближе. «Фреми…!» — единственное, что пробивается сквозь молчаливую скорбь в мыслях. «Нельзя… Ему нельзя… — даже в голове собственный голос дрожит, а ком в горле не дает вздохнуть. — Надо… увести…» Кадзуха утыкается носом в макушку, и в нос забивается запах цветов, чего-то сладкого и вязкий запах крови. Поцелуй в лоб на прощание. Он уже не такой теплый, чуть холоднее. Тепло исчезает слишком быстро. — Прости… — сухие губы едва шевелятся. Голоса нет совсем, а в уголках глаз собрались слезы. — Я… защищу его, обещаю… Он бережно прикрывает Лини одеялом, мысленно обещая еще вернуться. — Давайте поспим еще немного… — юноша подминает плед под себя, буркнув куда-то в подушку. Туман холодного утра будто пробрался в голову самурая. Он не думает, просто не может. Глушит любые мысли, слепо действуя. Движения больше механические, но все же осторожные. Кадзуха поднимает Фремине на руки, кутая его в плед. Тот воротится, и самурай изо всех сил старается быть аккуратнее, плавнее, но никак не медленнее. Выходит в коридор, тихо скрипнув дверью. — Куда, мы идем? — сонно спрашивает юноша, потирая глаза. Он не знает. Не знает, что говорить, что отвечать, когда Фремине его спросит, как смотреть ему в глаза. Мысли мечутся, как длинные тени, ползущие за ними по высокими почти бесконечным стенам. Кадзуха прижимает юношу ближе к груди, чувствует, как тот постепенно просыпается, и как больно вновь сжимается сердце. Ветер жёстко колол лицо, хлестал по щекам, как плеть. Фремине моргнул — раз, другой. Мир вокруг плыл, словно во сне, неясный, раздробленный. Он слышал… шум. Нет — бег. Кто-то несет его на руках. Он просыпается медленно, как будто выплывает из-под воды. — К-Кадзуха?.. Небо над ними ощущается чужим. Алая звезда разгорается всё ярче. Вокруг слишком мокро и слишком мрачно одновременно. Взгляд понемногу обретает фокус: брызги — на щеке, на воротнике, на руках… нет, не его. Он резко дёрнулся. Словно ледяной коготь сомкнулся на груди. — Где… Лини? Где он?! — голос сорвался, стал слишком высоким. Кадзуха ничего не ответил. Только крепче прижал его к себе, продолжая бежать, спотыкаясь. Он дышал тяжело, почти с хрипом. Лицо — близко. Губы сжаты в линию. Глаза… не те. И ещё — кровь. Она стекает по его виску, впитывается в волосы. Фремине стало по-настоящему страшно. Брат. Дом. Всё осталось там, позади. — Что… происходит?.. Почему ты… — его губы дрожат. Он вцепился в плечо Кадзухи. С каждым шагом внутри юноши всё холодеет сильнее. — Кадзуха… господин самурай. Остановитесь, пожалуйста. Что происходит? Самурай молчит. Его шаги лишь замедляются, но он продолжает идти. Просто идти куда-то. Подальше от этого дома, от этой «игры», от той комнаты, которая в миг превратилась в чужую. Пустую, холодную, безжизненную. Перед глазами плыло, туман сгущался не только вокруг. Он утягивал мысли, не давая словам складываться в предложение. Не может. Он не может сказать Фремине о том, что его брат мертв. Что не смог его защитить, что просто сбежал. Молчание висит над ними напряженно. Холодно, отстраненно. — Кадзуха! Крик, который проносится оглушительно громко. Навзрыд. Он останавливается. Взгляд пустой куда-то сквозь. Кадзуха прижимает юношу ближе к себе, чувствует, как тот дрожит, как дрожит он сам. — Прости… Он всё ещё надеялся услышать ответ. Хоть что-нибудь. Пусть тихое, пусть лживое — только бы не «прости». Но Кадзуха не смог. Фремине замер. Внутри будто что-то сдвинулось. Он снова поднял взгляд к алой звезде — теперь она казалась багровой трещиной на небе. Что-то в груди начало ломаться, едва заметно, как льдинка в кулаке. — Лини… — одними губами. — Почему он не с нами? Ни шороха в ответ. Только ветер и пульсирующая боль в груди, сначала глухая, потом всё громче, всё пронзительнее. Он вдруг понял, что не слышал брата с утра. Не чувствовал его присутствия. В его мире стало слишком тихо. Слишком пусто. И тогда всё встало на свои места. Медленно. Как лезвие, входящее в плоть. Фремине дёрнулся. Попытался подняться, сбросить с себя эту правду, как сбрасывают покрывало с мертвого. Но Кадзуха не дал. Прижал крепче. Не пускал назад. — Нет, — голос сорвался. — Нет-нет, скажи, что он… Слёзы пришли неожиданно. Горячие, бессмысленные. Грудь сжалась, дыхание оборвалось. — Он же обещал… Он говорил, что не оставит меня… — шепчет Фремине, зарываясь лицом в плечо Кадзухи, будто может спрятаться там. Осознание оказалось болезненным. Жгучим. Разрывающим. И впервые в жизни Фремине захотелось не просыпаться. Вернуться во вчерашний вечер и просто не ложиться спать. Остаться с Лини. Навсегда. — Отпусти меня! Голос сорвался в крик. Резкий, надломленный. Словно кто-то вырвал из него часть души. Фремине забился в руках Кадзухи, точно пленник, дикий зверёныш, которого не спасли вовремя. — Отпусти! — он царапал грудь самурая, бил его кулаками, слабыми, дрожащими. Кадзуха стиснул зубы. Он не отвечал. Только прижал Фремине крепче, будто боялся, что тот сейчас разлетится, исчезнет в мокром, безжалостном мире вместе с голосом, с разумом, с собой. Фремине выл. Это не крик — именно вой. Глухой, звериный, срывающийся на хрип. Его грудь рвалась от воздуха, которого не хватало. Лёгкие будто сжались в кулаки. Он задыхался, хватал воздух, рвался назад, к особняку, к брату, к тому, что уже не вернуть. — Я должен был быть с ним… Я бы поменялся… Ты не понимаешь… — он плакал, не замечая этого. Слёзы смешивались с дождём, текущим по лицу, по волосам, по губам. Всё слилось в один горький поток. — Я… я не хочу… Он вцепился в одежду Кадзухи, как в последнюю нить к жизни, и упал лбом ему на грудь. — Верни его, — всхлипы. — Пожалуйста… Просто верни его… Я не могу… Дождь всё лил. Холодный. Тяжёлый. Он пропитывал одежду, кожу, просачивался внутрь, будто сам мир плакал вместе с ним. И Кадзуха продолжал держать его. Без слов. Потому что слов не было. Лишь когда крики начали стихать, а всхлипы — становиться судорожными, он осторожно опустился на колени прямо в грязь, не заботясь ни о себе, ни о мокрой земле. Просто прижал юношу к себе, укрывая его собой, пытаясь спрятать от всей этой бесконечной боли. — Фремине… — голос кажется хриплым, усталым, почти сломленным. — Я здесь. Слышишь? Он провёл ладонью по его мокрым волосам, аккуратно, как будто боится дотронуться до раны. — Ты не один. Я не дам тебе остаться одному… Фремине дрожал всем телом, уткнувшись в его грудь, глотая всхлипы, будто захлёбываясь. Плечи вздрагивают, дыхание сбилось, но руки уже не бьют, не отталкивают — только вцепились в Кадзуху, как утопающий хватается за берег. — Мне жаль, — тихо сказал самурай, склонившись ближе. — Я не смог. Но я… забрал тебя, чтобы ты не видел. Чтобы это не осталось в тебе навсегда. Он говорил медленно, тихо, шёпотом, словно заклинал. — Дыши. Просто дыши со мной… Вот так. Он положил ладонь юноше на спину, чуть поглаживая вверх-вниз. Сердце Кадзухи стучит ровно и уверенно, задавая ритм. Постепенно рыдания становятся тише. Дыхание — ровнее. — Нам нужно пережить это. Я с тобой. До самого конца. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Время размылось, как дождь, текущий по лицу. Фремине больше не плачет. Слёзы высохли, будто их никогда не было. Осталась только тишина — вязкая, тяжелая, как воздух под дождём. Юноша лежит в объятиях Кадзухи, но уже не дрожит, не всхлипывает. Что-то меняется в нём. Тихо. Незаметно. Боль — теперь не вспышка. Она разгорается медленно, изнутри, как пламя в печи. Её не видно снаружи, но она сжигает всё: страх, горе, слабость. На их месте — пустота. А в ней рождается нечто новое. Ненависть. Не горячая, не крикливая — наоборот, холодная, ледяная, как сам дождь, текущий по его щекам вместо слёз. Он не знает, как зовут того, кто это сделал. Но он знает, кто виноват. Ему плевать на ведьму. Это охотник отнял у него брата. Это он лишил его жизни, семьи, мира. Юноша медленно поднимает взгляд. Его глаза пусты, но в этой пустоте — ненависть. Ужасающе спокойная. Словно внутри него сложился приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию. Кадзуха чувствует это. Он смотрит на Фремине, всё ещё держа его за плечи, но уже иначе — не как на хрупкого, потерянного, а как на того, кто сейчас на глазах превращается во что-то иное. — Он должен умереть, — тихо говорит Фремине. — Это справедливо. Это не проклятие. Не угроза. Просто факт. Так должно быть. Боль должна вернуться туда, откуда пришла. И он проследит за этим лично. В одну короткую, леденящую душу минуту он изменился. — Я убью его, Казу. — Фреми… Перед ним уже не просто скорбящая боль, полная слез, нет. Месть. Холодная, решительная. Взгляд стеклянный, горит ледяным пламенем радикальной уверенности. Уверенности в том, что сделает это любой ценой. «Его…? — пазл складывается быстро, почти мгновенно. — Альбедо…» Кадзуха едва не вздрагивает, но остается в молчаливом напряжении. «Если он убьет охотника, так он точно не сможет выбраться, — он бережно поправляет мокрую челку, которая липнет ко лбу и падает юноше на глаза. — К тому же, господин Венти… вероятно может как-то повлиять… Связываться с ним опасно. Я не могу позволить Фремине… направить оружие… Господин Альбедо ведь не… — самурай мягче обнимает Фремине. — Не хочу, чтобы он брал на себя грех…» — Я… клялся Лини, что вытащу тебя отсюда, — он говорит тихо, вдумчиво. — И я сделаю все ради этого. Не надо, Фреми… — Это будет справедливо, Казу, — юноша поднимается, отряхивая грязь с одежды. — Но это ведь… не так. — Не так? А как по-твоему справедливо? — Здесь нет никакой справедливости… Это место само по себе не справедливо. Голос звучит тише, чем обычно, но вовсе не из-за дождя. От не пережитой боли утраты, от страха вдруг стать для Фремине чужим. «С таким взглядом назад не отступают… — Кадзуха осторожно поднимается, склонив голову. — Как же поступить… Надо вернуться в дом иначе он замерзнет, но там…» — Я возвращаюсь, — холодно отвечает юноша. — Они забрали у меня Лини. Я… я ненавижу их. Их всех. — … — тяжелый тихий выдох — маленькое смирение, но никак не принятие. Он прибавляет шаг и берет Фремине за руку, выводя на нужную тропинку. — Ты пойдёшь со мной? Ты будешь стоять за мной, когда я… когда… когда я буду мстить, Казу? — Я буду с тобой, Фреми. Я ни в коем случае не оставлю тебя, — пальцы крепче сжали запястье юноши. — Спасибо, — он уверенным шагом направляется к дому. — Они все должны понести наказание. — Все? — спрашивает осторожно, будто боясь спугнуть. — Все. Мне надоело это всё. Эгоисты. Лини же сказал… Он предупреждал. Он точно знал, кто… но этот глупый охотник решил проигнорировать его. — Как ты… собираешься это делать…? — У военных есть оружие. Я стащу его. — Выкрасть? Они ведь чаще при себе его носят. — Я справлюсь. — Хочешь отнять боем? С Сяо точно не получится. «Нельзя. С ним Венти. Красть оружие у Альбедо, чтобы им же… Ох… Я понимаю тебя, Фреми. Мне бы тоже хотелось, но… Что же делать, — он замедляет шаг. — Не понимаю…» — Я что-то придумаю, Казу, — Фремине обернулся. — Ты на моей стороне? Алые глаза сталкиваются с голубыми. Уверенными, холодными, в то время, как сам он потерян. Каждая секунда молчания будто создает пропасть, возводит невидимую стену, обрывая нить, сплетающую осколки их душ. Но молчать нельзя. Глубоко в душе он знает ответ, чувствует его сердцем, но что-то надломленно вынуждает его думать чуть дольше, чем положено. Чем он обязан. — Да, — он отвечает ровно. — Я с тобой. — Спасибо. Фремине идёт обратно. Он не говорит ни слова. Просто разворачивается, словно что-то внутри него щёлкнуло, как задвижка. Его шаги тяжёлые, но ровные. Без колебаний. Взгляд направлен вперёд, туда, где ждёт правда, облитая кровью. Дождь льётся без остановки, промачивая одежду до нитки, цепляясь за волосы, стекая по лицу, но он этого не чувствует. Холод давно стал частью его тела. «Кто там из них? Мы так и не узнали, Сяо или Альбедо. Комната Сяо ближе… Выходит, начну с него». Особняк — тёмный, изломанный силуэт на фоне алого неба — становится ближе с каждым шагом. Позади идёт Кадзуха. Молча. Осторожно. Как тень. Он не пытается остановить, не зовёт, не встаёт поперёк пути. Только следует. В его взгляде — тревога, но он знает: вмешательство сейчас лишь усугубит ситуацию. Фремине теперь словно состоит из стекла и льда — одно неверное слово, и всё рассыплется. Деревянные ступени у входа в особняк гулко отдаются под ногами. Фремине поднимается по ним без дрожи, не оборачиваясь. Дверь скрипит, как будто сама сопротивляется. Внутри — тишина. Густая, удушливая. Стены впитали в себя недавний ужас, и он всё ещё витает в воздухе, оседает на плечи, вжимается в кожу. «Наверное, спят ещё. Аха… Конечно, ведь у них все хорошо», — юноша направился на кухню, где без единой мысли взял нож. Фремине идёт дальше. Минует куклы, которых стало ещё меньше, и направляется по ступенькам наверх. «Брат ведь сказал. Он ясно и честно сказал. Почему они не послушали?» Губы сжаты в тонкую линию. Глаза не дрожат. Он холоден. Не как человек, замёрзший под дождём, а как что-то, что перестало быть живым внутри. Его шаги не ускоряются, когда он поворачивает в нужный коридор. Он не замирает перед дверью. Просто толкает её, и та открывается. И Кадзуха замирает в проёме — не решаясь войти. Только смотрит на силуэт мальчика, остановившегося в проеме. Фремине входит в комнату Сяо без колебаний. Его шаги тихие, уверенные, как у охотника, приближающегося к дичи. На лице — всё та же мёртвая тишина. Ни дрожи. Ни страха. Внутри него — только цель. Холодная, точная, как лезвие. «Это он виноват. Они все виноваты». Он знает, кого винить. Знает, кто замешан. Кто позволил этому случиться. Кто ничего не сделал. И кто теперь должен ответить. «Это будет справедливо». Но в комнате — пусто. Он останавливается на пороге, зрачки расширяются. Первое, что бросается в глаза — взъерошенная кровать, будто кто-то вскочил с неё в спешке. Простыни смяты, наволочка сползла набок. На одеяле — мятая военная рубашка, небрежно брошенная, как будто её сорвали в торопях. Рядом — пояс. И пистолет. Пистолет лежит отдельно, точно положенный, не забытый. Словно Сяо оставил его специально. Юноша стоит неподвижно. Несколько секунд — ни звука. Он смотрит на оружие, потом — на пустую комнату. Его плечи немного подрагивают, но не от страха. Скорее от разочарования. Фремине медленно приближается к кровати. Садится. Ткань мокрой одежды прилипает к простыням, но он не замечает. Протягивает руку, почти машинально касается пистолета. Металл холодный, как мысли в его голове. Он не сжимает рукоятку. Не поднимает. Просто держит пальцы рядом. — Сбежал, — шепчет Фремине. Ни капли эмоций. Только констатация. — Значит, первым будет Альбедо. Он тянется к пистолету. Пальцы сомкнуты крепко, без дрожи. Холодный металл ложится в ладонь. Звук щелчка — затвор на месте. Оружие готово. Как и он. Фремине встаёт. Медленно. Плечи прямые, глаза горят — не болью уже, нет — чем-то иным. Спокойной, пугающей решимостью. Он не спешит, но и не сомневается. Каждое его движение — острое, как лезвие ножа. Он выходит из комнаты, шаги уверенные. Дождь всё ещё слышен сквозь разбитое окно в коридоре, но он уже не кажется холодным — он просто фон, ничтожная деталь. Кадзуха тихо следует за ним, делает шаг вперёд, подаёт голос: — Фремине… стой. Пожалуйста. Но юноша идёт дальше, не слышит. Или не хочет слышать. — Это не выход, — самурай пытается снова, тише, с болью. — Отомстить — не значит вернуть. Не станет легче… Фремине проходит мимо. Не оборачивается. Не отвечает. Словно между ними теперь — стена. Воздух вокруг него меняется. Он больше не ребёнок, которого нужно успокаивать. Не слабый и хрупкий, каким его видел брат. Он оборачивается. Комната Альбедо. Фремине не замедляется ни на секунду. Подходит к двери и с силой бьёт по ней ногой. Раздаётся глухой грохот — хлипкое дерево прогибается и отлетает внутрь, ударяясь о стену. В комнате — темно. Только тусклое сияние из-за штор ложится на пол. Альбедо и Скарамучча просыпаются почти одновременно. Вскочили, чуть не свалившись на пол. Постель спутана, волосы взъерошены. На лицах — удивление, сменяющееся тревогой. Фремине уже внутри. Он стоит в проёме, в руке — пистолет. Его рука не дрожит. В глазах — только ледяная, ровная решимость. Альбедо пытается сделать аккуратный шаг вперёд, чтобы прикрыть собой Скарамуччу, в голосе сонная растерянность: — Что Вы… Фремине?.. — Ты знал, — перебивает тот. Его голос звучит тихо. Но в этой тишине — что-то острое, хрупкое. Как ледяной скрежет. — Ты позволил ей убить моего брата! Скарамучча неосознанно прижался к медику. То ли пытаясь найти защиту, то ли пытаясь закрыть его собой. — Фремине, — Альбедо глубоко выдыхает. — Давайте поговорим, — его взгляд метнулся на Кадзуху, стоящего за спиной юноши. Проронив истеричный смешок, Фремине поднимает пистолет. Наводит. Прямо в грудь Альбедо. Его рука всё так же спокойна. Выстрела пока нет — но напряжение в воздухе натянуто до предела, как струна перед разрывом. — Он мёртв, — произносит Фремине. — А ты позволил этому случиться. Это твоя вина, Альбедо. Это ты отнял у меня то, что мне дорого. Слова падают тяжело. Комната замирает. Только дождь за окнами шепчет что-то своё, тихое, бесконечное. Альбедо сидит, побелев, не делая резких движений. Он понимает: всё висит на волоске. Любая попытка оправдаться, объясниться — будет воспринята как ложь. Как слабость. Как ещё один удар. Но Фремине вдруг замирает. Его взгляд остаётся прикован к Альбедо, но в нём появляется движение. Мысль. Перелом. Что-то скользит внутри — медленно, будто трещина, разрастающаяся в стекле. Убить — слишком просто. Быстро. Он не почувствует того, что чувствовал Фремине. Не поймёт. Не проживёт. Фремине моргает. Его рука слегка дрожит — не от нерешительности, а от новой, холодной идеи. И он поворачивает пистолет. Медленно. Почти лениво. На Скарамуччу. Тот замирает, дыхание сбивается. В глазах — вспышка ужаса, настоящего, живого. Он не сразу осознаёт, что ствол теперь направлен на него. Лицо бледнеет. Альбедо делает шаг вперёд: — Нет, Фремине. Прошу Вас, не трогайте его. Он не причастен. Но тот смотрит прямо на Скарамуччу. Глаза — холодные, безжалостные. — Тогда ты поймёшь, каково это — когда у тебя забирают. Когда теряешь то, ради чего живёшь. Он медленно сжимает палец на спусковом крючке. Альбедо в панике кидается вперёд: — Фремине, стой! Не он! Возьми меня! Только не его! Но слова тонут в тишине, и дождь снаружи начинает барабанить сильнее. Момент — натянутый до предела. Фремине смеётся. Сначала тихо. Почти шёпотом. Смех скользит между губами, как змеиное шипение, но с каждым вдохом он становится громче, резче — и вот уже разносится по комнате, высокий, надтреснутый, как стекло, тронутое молотком. Это не радость. Это слом. Отчаяние, вывернутое наружу, настолько сильное, что уже не вмещается в плач. — Вот оно, да? — он кивает Альбедо, пистолет всё ещё направлен на Скарамуччу, хотя рука чуть дрожит от напряжения. — Больно? Страшно? Смотри на него, Альбедо. На того, кого ты можешь потерять. Смотри, как я смотрел на брата! Это твоя вина! Это виноват во всех смертях в этом доме! Ты ничтожество, ты не охотник, ты просто мусор. — Фре-… — Скарамучча успевает лишь начать, как юноша сразу прервал его. — Заткнись! Ты мешаешь нам разговаривать. — Фремине, — голос Альбедо хрипнет, он делает шаг вперёд, подняв руки. — Пожалуйста. Ты не убийца. Вся эта игра… все эти смерти были несправедливы. Но ты не убийца… — Ага, убийца тут ты! — глаза горят безумием, подрагивают. — Это ты виноват! Я проснулся в крови! Я даже не успел попрощаться! Его руки — холодные, понимаешь? Я обнимал во сне своего мертвого брата! Ты, мусор, ты позволил всё это! Лини тебе ясно сказал, блять!!! Какого черта ты не послушал?! Скарамучча прижимается к стене, не издает ни звука. Кого-кого, а его Фремине точно слушать не собирается. — Всё, что у меня было, — шепчет юноша, рука слабеет, но решимость всё ещё ярка. — Теперь будет у тебя. Это честно. Это по-настоящему честно. Я потерял брата. А ты потеряешь его. И я не дам тебе время проститься. Взгляд метнулся на Скарамуччу. Тот сразу почувствовал, как холод пронзает его от позвоночника до кончиков пальцев. Холод не от дождя, не от страха за других — от осознания, что он действительно может умереть. Здесь. Сейчас. В этой комнате. От руки того, кого явно не подозревал бы. Всё внутри Скарамуччи сжалось в немой, сдавленный крик. Сердце колотится так яростно, что кажется — сейчас разобьёт грудную клетку. И в этот миг, когда щелкнул металл, когда наступила та одна секунда необратимости — он не кричал, не умолял. Он просто всей кожей чувствовал смерть. Острую, близкую, как лезвие у горла. Его зрачки расширились, взгляд застыл, дыхание пропало — он посмотрел в полные ужаса глаза Альбедо, выдавил из себя улыбку, ведь именно таким ему хотелось, чтобы любимый человек его запомнил. Фремине сжимает спуск. . . . Но — глухой удар. Пистолет выбит в сторону — с хрустом он отлетает к стене, и рука Фремине рефлекторно дёргается. Перед ним — Кадзуха. Ветер врывается в комнату сквозняком, развевая его волосы. Он стоит прямо перед ним, ладонь всё ещё горит от силы удара. Скарамучча безвольно сползает по стене. — Хватит, Фреми… — голос самурая мягкий, но твёрдый. — Всё. Всё уже случилось. Это больно, но это не то, чего хотел бы твой брат… Фремине ошарашен. Он будто не узнаёт его в первый миг — а потом резко падает, точно весь мир обрушился внутрь. Он цепляется за Кадзуху, судорожно, со звуком, похожим на всхлип. И срывается. — Он… он ушёл… я не могу… я не могу без него… — он вгрызается пальцами в ткань на груди Кадзухи, и его тело сотрясается от истерики. — Почему?! Почему?! Почему никто… никто ничего не сделал?! Он не должен был… НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ! Кадзуха крепко обнимает его, не отпуская, прижимая к себе так, будто хочет удержать Фремине на этом берегу, чтобы тот не утонул в собственной боли. — Я здесь, — шепчет он. — Я с тобой. Ты не один. Пожалуйста… дыши. Фремине кричит. Сначала в голос, потом — захлёбываясь, потом — срываясь в шепот. Его тело дрожит, будто он замерзает изнутри. Он выжимает из себя последние силы в этом крике, в этих слезах, в этом отчаянии. Комната замирает. Альбедо опустился на колени, смотря в пол абсолютно мертвым взглядом. Фремине продолжает кричать. Голос срывается, уже не различить слов — только спазматичный, надломленный хрип, будто выдираемый изнутри. Его руки дрожат, сжимаются на плечах Кадзухи, ногти вонзаются в ткань. Всё внутри него — рвётся, крушится, вытекает наружу с этой болью, с этим ужасом, с этим бессильным гневом, которому больше некуда деться. Он бьёт кулаком в грудь Кадзухи, один раз — не сильно, будто просто хочет почувствовать, что тот настоящий, что он есть, что он не исчезнет. Потом ещё, резче — почти в отчаянии. — Зачем… — вырывается с хрипом, — зачем ты не остановил это… почему я ничего не смог… почему он умер, а не я… почему… почему… Он словно захлёбывается. Каждое слово — как рвущий горло осколок. Слёзы текут по лицу, не прекращаясь. Кадзуха не говорит. Он просто держит. Крепко. Не позволяя Фремине разлететься на куски. Он убаюкивает его дрожащим дыханием и своим спокойствием. Фремине продолжает шептать, всё тише: — Он больше не проснётся… он… не вернётся… он не обнимет меня… не скажет, что всё хорошо… я… я ничего не чувствую, кроме пустоты… Колени подгибаются. Кадзуха опускается вместе с ним, не отпуская. И тогда тело Фремине слабеет. Мышцы наконец поддаются — не от воли, а от истощения. Его веки дрожат, взгляд путается, теряет фокус. Всё вокруг как будто уходит под воду. И в следующий миг он просто падает — без звука, без последнего слова. Кадзуха успевает подхватить его, прижимает к себе. Тот больше не двигается. Только грудь поднимается едва заметно — он дышит. Он жив. Но сознание уже покинуло его. В комнате — тишина. Только стук сердца Кадзухи, его хриплое дыхание… и капли дождя, разбивающиеся о подоконник. Самурай убирает мокрые пряди с горячего лба юноши. Медленно с заботой. Он едва заметно выдыхает с толикой облегчения, но все же сквозь тягучую ноющую боль. «Тебе надо отдохнуть, Фреми, а я обо всем позабочусь…» В мертвом молчании комнаты ощущается что-то тяжелое, плотное и при этом пустое. Воздух пропитан лишь холодной сыростью, зависшем напряжении и страхе, которые все еще ощущается кожей. Кадзуха поднимается, прижимая юношу ближе к себе. Спиной он чувствует взгляд полный ужаса, направленный на него, слышит учащенное дыхание, но все это остается там же — позади. Несколько шагов в сторону, и самурай останавливается на пороге. Алые глаза ни на минуту не отрываются от бледного лица юноши на его руках, такого уставшего, но спокойного во сне сейчас. — Надеюсь… — произносит он тихо, будто дуновение слабого ветра, лишенного воли, — в этот раз охотник примет верное решение… «Верным решением было бы пустить мне пулю в лоб, — Альбедо бы опустил взгляд на оружие, но даже на это не хватает ни сил, ни смелости. Тело, скованное страхом за Скарамуччу, просто впало в ступор. — Будь я чуть-чуть умнее, будь я внимательней, удалось бы избежать не только смерти Лини, но и других, но… почему эта роль вообще выпала мне… И почему даже сейчас эгоизм внутри меня говорит, что ничего бы не поменялось, даже знай я, кто ведьма? Я и правда тянул бы время, лишь бы подольше остаться с ним? Венти прав во всех своих высказываниях о людях…» — …примет, — Альбедо с трудом переводит неживой взгляд на Кадзуху. Тот медленно кивает. И снова молчание. Оно тянется долго почти бесконечно, но произошедшее едва ли может удержаться в сознании. — Не хотелось бы… — снова начинает Кадзуха, так же тихо и надломленно, — случайно стать следующим, точнее… — запнулся. — Я… просто не могу… оставить его одного… Он бросает беглый взгляд на Скарамуччу, который продолжает испуганно смотреть на него, вжимаясь в стену, и опускает глаза на Альбедо. — Уверен, Вы понимаете… — Я понимаю… Вряд ли мои слова на что-то повлияют, но… мне жаль. — Ничего уже не изменить… В наших силах лишь повлиять на то, что будет происходить дальше. — Верно… Вам нужна помощь, чтобы… чтобы навести порядок? — Мы много времени провели под дождем. Боюсь, что он может заболеть… — он прижимает Фремине к себе. Скарамучча тихо подползает к медику и крепко обнимает его со спины, уткнувшись в плечо. — Могу я… попросить вас набрать теплой воды в чашу и принести? — Да. Сейчас Сделаю, — Альбедо поднимается на дрожащие ноги, утягивая Скарамуччу с собой. — Почему он был с оружием Сяо? — Потому что Сяо оставил свое оружие в комнате, а сам куда-то ушел… И подумать страшно, что было бы, будь он у себя. — Хорошо, я понял. Воду принести сюда? Вы останетесь в нашей комнате? — Нет, мы… будем в другой, — он шагнул в коридор. — Пожалуй, нам нужно выбрать другую комнату… на время… да… не сейчас… не туда… — Кадзуха начинает бубнить, крепче прижимая юношу. — Я понял. Мы принесем воду и чистую одежду. Будет хорошо, если вы умоете его чуть-чуть. — Умою, да… Уже машинально Альбедо берет Скарамуччу за руку — ему нужно чувствовать, что юноша здесь, и что он в порядке. Молча, на ватных ногах, медик направляется на кухню. Доска с куклами сейчас ощущается как никогда болезненно, но он старается не смотреть и просто ускоряет шаг, утягивая Скарамуччу за собой. Тот не отстает ни на шаг, крепче цепляется под локоть медика, низко склонив голову. По телу все еще бегает дрожь, а мысли в голове сбиваются, обрываясь, мелькают и так же быстро исчезают, оставляя только гнетущую пустоту и страх. — Бедо… я очень испугался… за тебя, — шепчет едва слышно. — И я… за тебя, — он аккуратно обнял парня за талию. — Всё из-за меня… Он прав во всем, что сказал, но… я почему-то ничего не чувствую сейчас. Опустошение какое-то. Отчаяние. — Неправда, — Скарамучча фыркнул. — Это все из-за этой тупой игры, из-за того, кто все это устроил. Ты не виноват в этом, Бедо. — Если б я послушал его… Он был бы жив. — Послушал и убил бы того, кого даже не проверил? И что было бы дальше? Это все… неправильное. Это место, и «игра»… все, — он опускает голову на плечо Альбедо. — Нужно нагреть воду… — вздыхает. — Если бы он выстрелил… — пальцы на талии Скарамуччи дрогнули. — Но… обошлось… — Скарамучча истерично усмехнулся. — Откуда у него оружие Сяо? Где они с Венти вообще? Почему он не пришел? Он обещал… — Он выстрелил. И руку ему подбил Кадзуха. Не Венти. И до сих пор от Венти ни слуху, ни духу. Как и от Сяо. — Куда они могли уйти так рано? В лес? Когда ход ведьмы? Тц… Странно это. Нехотя он послабляет объятия, только чтобы схватить чашку, поставить ее под воду и вновь прильнуть к Альбедо. — Более, чем странно. Военный не расстанется со своим оружием просто так. — И Венти ведь должен был почувствовать, что нам что-то угрожает. Или они ушли слишком далеко? Не понимаю. — Я тоже не понимаю. Но что-то мне это все не нравится. — Мне тоже. Очень. Альбедо ставит воду на печь и разводит огонь. — Как будто если бы Сяо был в комнате, ему бы тоже досталось. Но там Венти. Сдаётся мне, Фремине бы ветром сдуло. — Я в этом уверен. Но Кадзуха сказал, что их не было. Получается, Фремине сначала пошел к Сяо, увидел, что там никого, и забрал оружие? — Скарамучча шумно выдыхает. — И куда они делись в такой момент? — Дурное предчувствие. — Ну, вот вернутся, и спросим у них. — Думаете, вернутся? — А Вы думаете, что нет? С чего бы им не возвращаться? — Военный не оставит свое оружие просто так. И Венти не видно и не слышно. — … — Скарамучча обнимает Альбедо за талию. — И что… будем делать? — Для начала найдем одежду для Фремине, отнесем воду и уберемся в комнате. — В нашей комнате…? — В их комнате. Я так понимаю, Лини там. — Не хочу туда идти… — Останешься в нашей комнате? — Нет! — он крепче прижимается к медику. — Без тебя не хочу. — Тогда пойдёшь со мной? — Пойду… — Поступим так, как скажет Кадзуха. Как будто ему виднее в данной ситуации, мне кажется. — Угу. Кажется, Фремине сказал, что Лини… на кровати, — Скарамучча вздрагивает и жмурится, качая головой. — Вам не нужно туда идти, — Альбедо выдыхает. — Если ты туда пойдешь, то и я пойду, — бубнит. — Значит, не будешь туда смотреть, ладно? Скарамучча молча кивает, прижавшись к Альбедо. — Мы же справимся, да…? — Я планирую следующим ходом убить. — Ты… уверен в этом…? — Возможно, говорю сейчас на эмоциях, но состоянием на сейчас, как будто, уверен. Только ещё не определился, кто именно. — Время подумать еще есть… Ты хочешь закончить это все, да…? — Думаю, сейчас во мне говорят эмоции. Я не хочу, чтобы нашего с тобой времени было меньше, но для этого нужно продолжать игру. — Обсудим это потом? На холодную голову. Сейчас главное, что ты в порядке. Что мы… в порядке. — Вы правы, юноша. Альбедо осторожно снимает с печи ковш с тёплой водой. Пар мягко поднимается вверх, закручиваясь в воздухе, словно дыхание дома. Вода не кипит — лишь приятно согревает металл. Взяв ковш, придерживая полотенце другой рукой, он выходит из кухни. Слабый свет колеблется, отбрасывая мягкие тени на стены. Коридор кажется бесконечно длинным, но он идёт уверенно, хотя страх глубоко в душе все ещё треплется. Комната, в которой недавно не было ничего, кроме тишины и пыли, теперь полна дыхания. Там — Кадзуха и Фремине. Один — молчаливый, другой — опустошённый до края. Захватив из шкафа в своей комнате чистую одежду, Альбедо чувствует, как сердце сжимается, когда он подходит к двери. Он не спешит, будто боится. За ним почти неслышно движется Скарамучча. Он держится за его локоть, не отрываясь. Его пальцы цепкие, дрожащие, и Альбедо не прогоняет — просто идёт, позволяя ему быть рядом. Скарамучча молчит, но во взгляде — всё ещё живёт страх, застывший с того самого момента, когда Фремине поднял на него оружие. Он не отпускает Альбедо, как будто только его присутствие удерживает реальность от распада. Они вдвоём подходят к двери. Альбедо выдыхает. Потом тихо толкает её плечом. Входит — с ковшом, с теплом, с молчаливой, почти незаметной заботой. — Мы принесли воду и одежду. Как он? — Все еще пребывает во сне… Это хорошо… Так лучше. Как будто так он ощущает меньше боли. Самурай благодарно кивает и ставит ковш на тумбу, а сам опускается на пол возле кровати. Мягкая ткань погружается в теплую воду. С бережливой осторожностью, будто он касается чего-то совершенно хрупкого, Кадзуха протирает лицо юноши. — Я пойду приберусь у вас в комнате, если Вы не возражаете? — У нас в комнате…? — пальцы слабо дрогнули. «Лини… не хочу отдавать тебя им. И я обещал тебе вернуться… — он осторожно промакивает светлые волосы. Чуть медленнее, вдумчивее. — Но я боюсь оставлять Фреми одного. Вдруг он проснется, а меня не будет? А идти вместе… Я не могу позволить ему снова впасть в отчаяние». Он опускает полотенце в воду, и та быстро мутнеет. Облокотившись спиной о кровать, Кадзуха сидит на полу, поджав к себе колени. Алые глаза, обычно яркие и мягкие, сейчас помутнели, будто и вовсе стали отражением здешнего неба. «Ты простишь меня, Лини? Если… я останусь сейчас с Фреми… приду чуть позже… наверное, даже не один…» — Могу я… доверить его вам…? — голос слабый дрожит, будто боясь быть услышанным, будто сам не верит в то, что срывается с губ. — Да… конечно, — Альбедо чуть сжал руку Скарамуччи. — Мы обо всём позаботимся. Вам нужно оставаться с Фремине. — И Вам бы тоже умыться и переодеться, — бубнит Скарамучча. Кадзуха бросает растерянный взгляд на Скарамуччу, на что тот вцепился в руку медика. Вытянув руки перед собой, самурай оглядывает себя так, будто видит в первый раз. Белые одежды вымокли, низ испачкан в грязь и размытую землю. Широкие рукава заляпаны в кровь, почти смытую дождем, но пропитавшую плотную ткань. С волос все еще мелко бьют капли по плечам, а холодная ткань липнет к телу. — Вы правы… — кивает. — Мы тогда пойдем? — неуверенно спрашивает юноша. — Еще одна просьба. Могли бы вы передать оружие владельцу? Оно осталось у вас. — Обязательно. Вы, кстати, их не видели? Кхм… то есть, его. Не видели Сяо? — Не видел их, — он поднимается и, склонившись над чашей, умывает лицо. — Я знаю про юношу, что сопровождает господина Сяо. Все еще не представляю, что бы было, если бы они были у себя… — Вы знаете про Венти? Откуда? Вы его тоже видите? — Не вижу — чувствую. А вы видите его… всегда? — он обернулся. — С тех пор, как он позволил нам себя видеть, да. — Значит, мои догадки были верны. И давно вы его видите? — Давно. Не с самого начала, конечно, но давно. Может, пока Фремине спит, Вы сходите умыться и переодеться? Мы со Скаром побудем тут. Потом Вы вернетесь, и мы пойдём к вам в комнату? — Я боюсь его оставить даже на минуту. Боюсь, что он проснется, а меня нет. Если бы я был уверен, что он проспит определенное количество времени, то… возможно. Но его сон хоть и крепкий, но поверхностный, я не могу себе позволить уйти. — Может, принести Вам сюда ведро воды? Сможете умыться и привести себя в порядок прямо тут. Одежду тоже Вам принесу. — Здесь есть шкаф, найду что-нибудь там. Воды будет достаточно, спасибо. — Хорошо. Идём, — взяв Скарамуччу за руку, Альбедо вышел из комнаты. Глухой стук двери, и комната вновь погружается в тишину, только тяжелые капли дождя продолжают барабанить по стеклу. Здесь холодно, тоскливо, сыро и до щемящего чувства под ребрами одиноко. «Правильно ли я поступил?» — он поднимает взгляд на юношу. Фремине спит, слегка нахмурив брови. Его дыхание спокойное, ровное, не те ужасны крики, от которых разрывалось не горло — душа. Усталость залегла глубокой тенью, прячась от веснушек под глазами. «Стоило ли мне отомстить вместо него…? Но… дело ведь не в охотнике, не в ведьме, а в том, что сама эта «игра»… абсолютно неправильная. Но искать виновных, чтобы выместить на них это все…? Когда на самом деле больше всего я злюсь на себя». Самурай тихо поднимается с пола, даже прогнившее дерево под его ногами не скрипнет, будто боится нарушать это молчание. Он опускает руки в чашку, вода уже остывшая, но Кадзуха совсем не замечает ее холода. «Я не смог отстоять честь своего господина, не смог защитить жизнь того, кого любил, не смог помочь единственному дорогому, кто у меня остался…» Он опускает взгляд в отражение. Сквозь мутную темную воду на него смотрят тусклые глаза. Потерянные, уставшие, пустые, будто из них выдернули весь смысл. Он вглядывается долго, почти забыв, какого это ощущать время. Не признает. Отражение — потускневшее, израненное, чужое. Это не он. Кадзуха делает шаг назад. Берет чашу, ставит на подоконник. Открывает окно, впуская морозный воздух и дождевые капли, и выплескивает воду туда. «Я должен позаботиться о том, что сейчас. О ком еще могу… — пальцы сжались. Самурай закрывает окно, оставив чашу на подоконнике, и присаживается на пол, уложив голову на край кровати. — Прости, Фреми… но я правда не могу позволить тебе брать грех убийства на себя. Даже если ты… меня за это возненавидишь». — Прости… — шепчет, уткнувшись лбом под бок юноши. Дверь приоткрылась с тихим скрипом. Альбедо прошел первым. Скарамучча — за ним. Медик поставил ведро около стола: — Мы пойдём в комнату тогда? — Пожалуйста… Мне все еще дурно… просить об этом, но… — Всё в порядке. Пожалуйста, позаботьтесь о себе и о Фремине, — Альбедо покрепче взял руку Скарамуччи в свою. — Я скажу Вам, когда мы закончим. — Благодарю. И… мое решение не было спонтанным. Я с самого начала не собирался позволить Фремине убить кого-то, — он глубоко вздохнул. — Но в тот момент его решимость было не сломить ничем, поэтому вам пришлось пережить это. — Спасибо Вам за это… Мне не хватает сейчас слов или эмоций, но знайте, Кадзуха, что я Вам благодарен. Даже думать не могу о том, что было бы, не выбей Вы оружие. Скарамучча сильнее прижался к Альбедо, крепко обняв его за талию. — Мне тоже не хватает… Я видел множество смертей, молился за упокоение душ товарищей, но… потерять дорогого сердцу человека… ощущается совсем иначе. Слишком… выбивает… — голос дрогнул. — Поэтому прошу вас… — Вы можете на нас положиться. — Благодарю. Кивнув, Альбедо выходит из комнаты, уводя за собой Скарамуччу, и реальность перед глазами самурая вновь теряет свое дыхание. Замирает, точно притаившись, будто боится стать громче мыслей. Он сидит неподвижно, лишь вслушивается в тихое сопение. Немного хриплое, но живое. Подушечки пальцев мягко гладят юношу по руке, невесомо, успокаивая то ли Фремине, то ли себя его присутствием. «Горячий», — Кадзуха устало выдыхает и прикрывает глаза. Только сейчас, кажется, события начинают собираться в картину. Ужасную, окровавленную, изорванную. Ложится тяжестью на ребра, с которой вдох ощущается невозможным, удушливым. Он будет царапать грудь, сжимать сердце, застревать комом поперек горла. Но перед глазами возникает что-то другое. Что-то далекое, смазанное, едва ощутимое… Солнечные лучи скользят по коже, оставляя на ней приятное весеннее тепло. Мягкий ветер колышет светлые волосы и разносит нежный аромат цветов и влаги от прошедшего дождя. — Казу, сюда! — звонкий голос зовет его, и тот оборачивается. — Ну, чего ты застыл? Цепкие руки тянут его на себя, и он падает спиной на мягкую траву. — Тебе нравится тут? — сиреневые глаза, хрустально чистые своей легкостью, уставились на него. Легкий прищур, почти кошачий, выражающий интерес, мягкая улыбка и ямочка на щеке. Волосы убраны в аккуратную косу, но челка все равно небрежно спадает на лоб. — Нельзя так долго думать, Казу, — взгляд, подобный чистому небу, с любопытством смотрит на Кадзуху. Свет тонет в пушистых прядях, и те сияют точно только что выплавленное золото. Веснушки словно звезды рассыпались по надутым щекам, а брови слегка нахмурены. — У Вас появилось больше веснушек? — неуверенно спрашивает Кадзуха, протянув руку. — Ч-чего?! — Фремине тут же прячет щеки ладонями. — Не в этом был вопрос! — Ахах, это правда! — Лини опускает руки поверх ладоней брата и мягко целует его в нос. — Фреми у нас поцелованный солнышком. — Вами, получается. Кадзуха приподнимается, усаживаясь, и оглядывается. Вокруг раскинулось бескрайнее поле цветов. Одна половина подобна морю — голубые бутоны, словно волны, нежно качаются в такт мелодии природы. Другая же — пламя. Розовые лепестки яркие, будто объяты огнем, пылают под лучами солнца. — Так, тебе нравится здесь? — уперев руки в землю, Лини придвигается ближе, заглядывая в алые глаза. — Синие цветы — это ромарин, розовые — радужные розы. — Мне нравится, да. Вам они очень подходят. — Я ведь говорил, — юноша хихикнул и уткнулся в грудь Кадзухи, приобняв. — Что значит «подходят»? — Фремине цепляется ему под локоть. — Цветы с лепестками волн — Ваши, пламенные — Лини, — он обнимает братьев и падает спиной обратно в траву. — Кстати, а где мы? — Глупый ты, Казу, — бубнит юноша и прижимается ближе. — Зря ты это спросил, — Лини поднимает на него взгляд. — «Здесь» — это во сне. — Что? Глаза резко и широко распахнулись, уставившись перед собой. Он несколько раз моргает, и пелена сна разбивается о мрачные краски реальности. Холодный красный свет пробивается сквозь тяжелые тучи, влезая в комнату. Дождь продолжает стучать по окнам, словно хочет ворваться внутрь, подсмотреть. Воздух сырой, холодный, и все в этой комнате будто гонит их прочь. «Прости, Лини. Действительно, зря, — самурай опускает ладонь на лоб и смотрит на юношу. — И я правда глупый, Фреми. Может, тебе тоже снится такой сон сейчас?» Кадзуха медленно поднимается и отходит к шкафу. Движения заторможенные, будто он тонет под толщей воды из собственных мыслей. Он находит какую-то сменную одежду для себя и тихо отходит к столу, где Альбедо оставил воду. Вымокшая ткань холодная и липнет к телу, но Кадзуха этого вовсе не замечает. Возможно, если бы Скарамучча не сказал, он бы и не вспомнил, что себя стоит тоже привести в порядок. Первыми на пол спадают бинты, затем верхняя часть одежды. Он усаживается на колени, опускает небольшое полотенце в воду. «Уже остыла? Кажется, я не так уж и долго спал. Хорошо, что Фремине еще не проснулся…» Махровая ткань скользит по шее, плечам. Он осторожно промакивает рану на плече, еще не зажившую до конца, протирает грудь и смывает с волос кровь. Затем мягкие штаны, теплый свитер и сухое полотенце на голову. «Интересно, у этой вещи и должно быть так? — вытянув руки, самурай смотрит на широкие и длинные рукава свитера. — Когда Лини и Фреми помогали надевать мне другую одежду, было по-другому», — тихий вздох. Отложив одежду, Кадзуха возвращается к кровати и усаживается на пол. Взгляд ловит, как подрагивают ресницы, как юноша едва заметно хмурит брови и поджимает губы. Как ровно поднимается его грудь на каждом медленном вдохе. «Ты спрашивал, почему не ты… — он мягко гладит Фремине по плечу. — Я задаюсь тем же вопросом. Я ведь уже… мертв? По крайней мере должен быть мертв. Мне некуда и не к кому возвращаться, да и не имею я на это право…» Что-то глубоко внутри него с треском ломается, какой-то незримый стержень, что помогал держаться, обвалился, рухнул. В уголках глаз проступают слезы. Они стекают по щекам, капая на мягкий плед, который сжимают дрожащие пальцы. Тихий плач, полный скорби утраты и вины, на который он будто не должен иметь права. Ведь если он не будет держаться, как он сможет удержать то хрупкое и единственное, что у него осталось? «Прости мне мою слабость, Фреми… Я обещал Лини, что позабочусь о тебе, но… я совсем… не понимаю, как бороться…» Он старается дышать глубже, быть тише, но слезы продолжают предательски литься, будто хотят вымыть хотя бы часть этой боли. Но ее не смыть, от нее не сбежать. Она останется глубоким шрамом, расколовшим сердце, навечно лишив их обоих огромной части смысла. — Линетт! — Фремине вынырнул из сна резко и неожиданно для Кадзухи. Он вскочил, протянув руку вперёд. — Ли… ни? — юноша растеряно вертит головой. Кадзуха поднимает взгляд на юношу, и в ответ та же растерянность и та же боль. Он аккуратно присаживается на край кровати и мягко тянет Фремине на себя, крепко обнимая. — Мне… мне снился брат… — тот укладывается Кадзухе в объятия. — И ваша сестра Линнет? — тихо спрашивает самурай, поглаживая юношу по голове. — Он попросил позаботиться о ней… они с Линнет близнецы. — Ты обязательно к ней вернешься, — его голос мягкий, убаюкивающий. — Я обещаю. — Спасибо, что ты не дал мне выстрелить. Лини точно не хотел бы, чтобы его брат был… убийцей. — Прости, что не смог остановить тебя раньше… Но я бы… все равно не позволил… — Думаю… где-то в глубине души я на это и надеялся. — Ты не один, Фреми, — он мягко целует юношу в макушку. — Я с тобой. — Что произошло после того, как я, ну… сознание потерял? — Мы немного поговорили… Ничего такого. Они принесли воду, чтобы я не оставлял тебя. Вот… Пойдем в ванную умыться? — Пойдём, — Фремине крепко взял его за руку. Кадзуха берет с собой сменную одежду и выходит в коридор. Он останавливается внезапно, но мягко, прикрывая Фремине за собой. Напротив стоят Альбедо и Скарамучча. Юноша вцепился в медика, сделав шаг назад. Фремине, чувствуя одновременно страх, вину и растерянность, прячется за Кадзухой, опустив взгляд в пол. — Мы как раз шли сообщить, что все сделали. — Спасибо… — самурай осторожно кивает. Кадзуха ступает дальше по коридору, крепче сжимая руку Фремине. — Он уже не выглядит таким агрессивным, — тихо подмечает Скарамучча, смотря им вслед. — Кажется, поспал и пришел в себя, — Альбедо аккуратно обнимает юношу за пояс. — Мы немало времени возились в комнате, но… От Сяо и Венти ни слуху, ни духу. — Мне это не нравится, — фыркает, прижимаясь ближе. — Пойдем к ним в комнату? — Пойдём. Ты напуган? — Да. Мало того, что Фремине тут… Так еще и эти двое пропали. — Исчезновение этой парочки напрягает больше, чем что-либо, — Альбедо проходит в комнату. — И их здесь нет. Очевидно. — Как будто с вечера ничего не изменилось особо? — он оглядывает комнату. — Кажется, и китель лежит? — Альбедо медленно направляется к кровати. — И пояс. Так странно. — Здесь эта штука под пистолет… Кобура? Разве Сяо оставил бы ее просто так? — Кажется, что-то правда произошло. Как бы ни хотелось тешить себя надеждой, что они просто ушли погулять, тут что-то другое и, сдаётся мне, причиной стал Венти. — С одной стороны что могло бы произойти, чему Венти не смог бы препятствовать? А с другой… может, и он причина, — Скарамучча хмурится. — Пропал наш военный, выходит, — Альбедо слабо усмехнулся. — Ну он же… Он же жив? Иначе Венти тут все к чертям бы разнес. — Скорее, Венти и стал причиной его исчезновения, не думаете? — Думаете, он его куда-то забрал? К себе? — Скарамучча поднимает голову и смотрит на потолок. — Если отстраниться от какой-то детской непосредственности Венти и посмотреть на него под другим углом, разве он не пугает? — Вы про его яндэрные замашки? — «Ян-…» что? — Ой, собственнические я имею ввиду. — Более того, мне кажется он действительно считает Сяо своим во всех смыслах и… у меня сложилось ощущение, что он вполне мог бы закрыть его в клетке и посадить на цепь. — Сложно об этом рассуждать не в контексте шутки. Потому что ну… Венти же не настолько поехавший, да? Или считаете, что настолько? — Вы б только видели, слышали и ощущали его, когда Кадзуха пренебрежительно произнёс имя Сяо. «Выходит, такой у меня друг, да? И снова меня бросили», — он грустно усмехнулся. — Ненависть через край? — Даже если вспомнить эти его порывы ветра за любой «чих» в сторону Сяо, — Альбедо медленно расхаживает по комнате, рассматривая всё вокруг. — Он любит его, да. Но как будто эта любовь не то, что бы совсем здоровая. Я говорил Алатусу быть осторожней, но, кажется, он пропустил это мимо ушей. — Может, Венти промыл Сяо мозг? Ну, или что-то навеял на него такое, что Сяо кошмарить начинает, когда Венти нет рядом. Помните, мы с Вами как-то пришли, а Сяо сидит шизу ловит? — Да… — медик потянул Скарамуччу к себе и обнял. — И в доме его больше нет. А это значит, что мы остались с Вами одни. — Как думаете, они ушли сразу после того, как мы вернулись к себе? — он утыкается в грудь Альбедо. — Я ничего «такого» не почувствовал. Только утром ощутил, как ход перешел ко мне. Ничего не слышал и не видел. Даже предположить не могу, когда они ушли. И куда? Разве отсюда есть выход? Венти нашел выход? — Может, они вернутся? Нашли какой-то способ выйти, проверят и вернутся? Хотя состояние Сяо вчера, аха… — Оружие… Я не верю, что он его забыл. Как будто вчерашнее состояние не было случайностью. Венти вполне мог усыпить его, преподав все под видом шутки, а потом куда-то утащить? — Если Венти его куда-то утащил, то Сяо мы уже не найдем… — Игра близится к завершению. Может, Венти все вспомнил? Он ведь упоминал, что ничего не знает, но чем больше проходило времени, тем сильнее он становился. А сейчас, когда до конца игры остался один ход, ему это все стало ненужно? — Один ход? Не знаю, — юноша шумно выдыхает, прижимаясь ближе к медику. — Наверное, это единственный раз, когда я рад, что ход у Вас. Потому что ведьма знает про Венти, знает, что охотник Вы… Если бы она знала, когда делала ход, что Венти ушел… — Это весьма логичная мысль. Выходит, мы можем предположить, что Венти ушел утром. Уже после хода ведьмы, иначе ведьма походила бы на меня. Я не думаю, что ведьма — это простой человек. Как минимум я уверен, что она как-то ощущает Венти, иначе тяжело мне дается понимание, что кто-то так искусно делает вид, что ничего не понимает, когда тут живое привидение. — Если ведьма — не простой человек, то Венти ведь должен был это понимать? Как-то чувствовать, я не знаю… Хотя Кадзуха сказал, что чувствует Венти, а он вроде обычный человек. — Кадзуха чувствует природу, а Венти в основном у нас руководит ветром. Может, поэтому? — Я не знаю. Не понимаю, как работает вот это вот «чувствую что-то мистическое», — бубнит. — В любом случае, теперь у нас только мы, и, насколько я понимаю, наша «протекция» нас покинула. — Получается, если за этот ход мы не найдем ведьму, а Венти и Сяо не вернутся, то… все…? — он поднимает глаза на Альбедо. — Вполне возможно, что да. Я уверен, что да. — Не хочу… — шепчет, уткнувшись в шею. — Я не ошибусь. — И что будет потом…? — Я не знаю… Но времени у нас осталось не много. — Они не вернутся, да…? — Мне кажется, нет. Если бы не Кадзуха… — Альбедо прижал юношу сильнее. — Венти здесь нет. Так что… я не думаю, что они вернутся. — Получается, мы только вдвоем, времени у нас мало, а наши шансы умереть резко возросли, аха… — Сайно, сестра Барбара или тот неизвестный некто, кто обменивался с Венти письмами. Выбор так себе, конечно. — Тот двойник Сяо не может же быть ведьмой? — Я не уверен? Все, что мы знаем, это то, что сказал нам о нем Венти. Сказал ли он правду? — Думаете, Венти врет? Зачем ему это? Да, и ведьма же тогда напала на Вас, — Скарамучча крепче обнимает медика. — Но и Венти тогда был не настолько поехавшим? Я не знаю. Хочется, чтобы этот некто не имел никакого отношения к ведьме, иначе шансов нет. Получается, остались двое. — Я не думаю, что он связан с ведьмой. Иначе зачем он отправлял то письмо кровью со своим именем? А угадать из двоих… как будто все не так плохо? — Видимо, Лини все же был прав. Если бы я его послушал… — Но сейчас это уже ничего не изменит. Найти бы какие-то доказательства… Интересно, что подумают про нас и про Сяо, когда поймут, что он пропал. — Как будто никому до этого дела нет? — Думаете? — Сайно и Тигнари заняты друг другом. Кадзуха и Фремине… без комментариев. Барбара? Она может обратить внимание, что Сяо пропал, да. — Справедливо, конечно, — он еще раз оглядывает комнату и возвращает взгляд на Альбедо. — Пойдем к нам? — Может, поищем письма? Те, о которых Венти говорил. — Можно, но мы же все равно ничего не поймем? — Тоже верно… Думаете, пустая трата времени? — Не знаю. Словарь к этому языку мы, наверное, не найдем? В библиотеку я возвращаться сейчас точно не хочу. — Нужно найти то, что докажет виновность Сайно или Барбары. Отчего-то после сегодняшнего я верю, что это именно сестра. — Угу, — он нехотя послабляет объятия. — Венти говорил, что журавлики уходили в Се-… Селестия? Кажется как-то так. И что то место находится за пределами этого мира. — А ещё он говорил, что это не он нас в библиотеке закрыл, да? Кажется… Ладно. Давайте так: сейчас быстро пересматриваем все везде в комнате. В этой. Потом пойдём искать улики. Буду тянуть до последнего. — Говорил, что наоборот вытащил нас, да. Скарамучча проходит к столу и принимается перебирать листы. — А где мы собираемся искать другие улики? — С другой стороны, может, я не справедлив, и они оба попали в беду? Например из-за того существа, которое сделало ту коробку… — Альбедо переворачивает простыни и подушки. — Признаться, я даже близко не знаю, где и что искать. — Ну, если они попали в беду, из которой даже Венти не может их вытащить… то мы точно никак не сможем им помочь. — Тоже верно. Но очень странным я нахожу совпадение о том, что вчера Венти чем-то его опоил, а сегодня вот это вот. — Мне казалось, мы пьем одно и то же? Но если и так. Венти его напоил и забрал? Туда? — кивает наверх. — Он говорил, что то место, откуда приходят журавлики, это его дом, там его мама и двойник Сяо. — Мама и двойник Сяо, а теперь там Венти и сам Сяо? Какая-то династия похитителей Сяоподобных? — Звучит как-то не очень. У Венти это семейное видимо, — он резко обернулся на Альбедо. — Может, поэтому Сяо видел Венти? Ну, если двойник Сяо и мама Венти где-то там вместе. В этом должна быть какая-то связь. — Вполне разумно, — он складывает подушки на место. — Тут ничего. На столе что-то есть полезное? — На столе нет, а вот тут, — он роется в ящике. — Журавлики, — Скарамучча поворачивается, держа на ладони бумажных «птичек». — Интересно, сколько их? И зачем столько. — Не знаю, но похоже, что они пустые. Там еще есть, кстати. Юноша кивает на полку, где лежат еще несколько журавликов. Из ящика доносится шелест бумаги, и Скарамучча заглядывает туда. На ладонях что-то защекотало и вдруг исчезло с рук. — А…? — синие глаза с удивлением распахнулись, наблюдая, как журавлики поднялись в воздух. — Чего? Две бумажные «птицы» плавно покружились и взмыли вверх, словно призывая других журавликов отправиться с ними. Те быстро выпорхнули из ящика, и стройным рядом вылетели из окна вслед за теми, которые Скарамучча держал в руках. — Это либо что-то очень плохое, — Альбедо обнял юношу за плечи со спины, — что символизирует уход хозяев птичек в иной мир и «свободу». Либо что-то очень хорошее, что говорит о более «правильной» свободе. Или ветра Венти возвышают птичек домой, туда, где они с Сяо. — Если Сяо и Венти правда там, то, может, нам тоже написать им письмо и отправить журавлика, аха? Вы умеете складывать журавликов? А, чего я спрашиваю? Вы точно умеете. Вы же все умеете, — он утыкается в щеку Альбедо, уложив ладони поверх его рук. — И как мы его отправим? — Может, он тоже захочет улететь вместе со своими? Или не прокатит? — Думаю, не прокатит, ведь мы не можем вызывать ветра или что-то такое… — Альбедо отходит к столу и берет лист. — Но попробуем. Почему-то попался именно красный лист бумаги. Бегло написав краткую заметку, где он спрашивает у Сяо, в порядке ли тот, медик принялся складывать журавлика. Скарамучча усаживается на стол, со всей внимательностью наблюдая, как из бумаги аккуратно, быстро и изящно рождается еще один журавлик. — Может, надо было придержать одного и написать быстренько на нем? — Может. Но они уже все сбежали, так что остается только посадить нашего сюда, — он ставит птичку на подоконник, — и надеяться, что он улетит. — Чет походу не улетит, — Скарамучча сверлит журавлика взглядом. — Думаю, нет, — Альбедо присел рядом. — Может, парный суицид? — Теперь у нас есть даже два оружия, аха… — он обнимает медика за талию, прижавшись как можно ближе. — Я бы очень хотел, чтобы ты жил. Несмотря ни на что. Ты ещё слишком молодой, чтобы умирать. — Я обещал тебе жить, да, — шепчет. — Но если не угадаем с ведьмой в этот раз, то лучше я умру с тобой. — Если не угадаем, тогда… умрем вдвоем? — … — он мелко кивает. — Ведьма ведь точно следующим ходом пойдет на тебя… а я не… не хочу даже представлять. — Значит… так и сделаем, — Альбедо уткнулся носом ему в шею. — Тебе страшно? — Даже очень. — Я очень боюсь за тебя. И меня убивает, что я не знаю, как я могу помочь. Что делать? Где искать хоть какие-то улики? — пальцы слабо дрогнули. — И я не хочу, чтобы игра заканчивалась, не хочу выбираться отсюда и терять тебя. — Поэтому я буду тянуть, Как можно больше. Венти прав. Мы все эгоисты. Я тоже не хочу, чтобы это заканчивалось. — Но тогда тебе опять будет плохо. Вдруг потом станет все еще хуже? — Конечно, станет. Но я не хочу заканчивать ход, игру, терять тебя. Не понимаю, как дальше жить… Возвращаться домой? Мне там больше нет места. — А мой дом здесь, — шепчет. — С тобой. — Я бы очень хотел уйти вместе с тобой. В твой мир. Но… Как будто пора готовить себя к тому, что это невозможно. — И тут остаться нам тоже не дадут, да…? — Я не знаю, но отчего-то думаю, что не дадут. — Отвратительная игра, — Скарамучча прижался к Альбедо. — И противный журавлик так и не улетел. — Он не противный, он просто не умеет летать, — улыбнулся. — Чего и следовало ожидать. — Ладно, да. Он не противный, потому что сделан Вами. Но он мог бы хотя бы попытаться улететь. — Ветра совсем нет. Как будто с журавликами Венти и последний ветер ушел. — Забрал всех своих птичек и Сяо, мда. — Наверное, письма тоже. Выходит, это правда пустая трата времени. — Там под подушкой ничего нет, да? Мы еще в тумбочке не смотрели и в шкафу. Хотя шкаф, конечно, место сомнительное. — Я осмотрю шкаф тогда. — А я тумбу? — поднимает взгляд на медика. — Верно, — он поцеловал Скарамуччу в висок. — Хорошо, — Скарамучча слегка улыбнулся и спрыгнул со стола, отходя к тумбочке. — Говори, если что-то найдешь, — он отошел в угол комнаты. Шкаф скрипит, будто протестует против вторжения. Альбедо отдёргивает створку, и внутрь тут же выплескивается запах старого дерева, прелой ткани и чего-то чуть сладкого — запах прошлого, застоявшегося времени. Он морщится едва заметно, но продолжает. «И что я вообще планирую тут найти? Просто мусор какой-то же». Пальцы аккуратно перебирают вешалки. Старомодные платья висят рядами — тяжёлые, пыльные, с выцветшими кружевами. Одно из них — фиолетовое, с высоким воротником, — кажется почти антикварным. Следом — блузы с рюшами, застиранные ночные рубашки, пижамы в пастельных тонах, как будто принадлежали совсем другому веку. На нижней полке — пара аккуратно сложенных кофт с вышивкой, мятая накидка из тонкого трикотажа. «Здесь ведь вся одежда появляется случайным образом. Как будто содержимое шкафа вообще ничем нам не поможет». Альбедо аккуратно отодвигает вещи, заглядывая глубже, туда, где свет почти не касается ткани. Он снова начинает перебирать ткани. «Я ведь понимаю, что в этом нет смысла, зачем продолжаю? Как будто трачу время в пустую. Или просто пытаюсь занять себя чем-то, чтобы не думать?». Он почти хотел сдаться — в шкафу, казалось, нет ничего, кроме старых тканей, запаха пыли и глухого ощущения, будто кто-то смотрит на него сквозь щели в древесине. Но вдруг взгляд зацепился за что-то неприметное — край серой юбки, спрятавшийся под пижамами. Альбедо потянул. Ткань с лёгким сопротивлением вышла наружу — и оказалась не юбкой, не платьем, а цельным, строгим одеянием. Слишком знакомым. Чёрный подол, белая отделка и передник, аккуратно зашитые рукава. Он уже видел такое. На Барбаре. Пальцы Альбедо сжались на ткани, будто она могла обжечь. В горле пересохло, дыхание сбилось на короткий, резкий выдох. Он медленно опустился на корточки, держа одеяние на коленях. Мысли вихрем закрутились в голове, одна за другой, соединяясь в обрывки выводов, подозрений, догадок. И тут, неожиданно даже для самого себя, он смеётся. Тихо, хрипло, нервно. Смеётся не от веселья — от ужаса, от абсурдности происходящего. От того, как близко всё это было всё это время. Как никто не замечал. Как легко это пряталось — прямо перед глазами. Смех глохнет, обрывается кашлем. Он не чувствует облегчения. Только неприятный, липкий холод в груди. — Ещё тогда, когда она испачкала юбку… ещё тогда можно было все понять. Скарамучча дергается сразу, как только слышит смех, в котором улавливает истеричные ноты. Дыхание сразу подбилось. Он откладывает найденные письма на кровать и присаживается возле Альбедо, мягко обняв. — Ты чего, Бедо? — Юбка… Как же глупо это все было. — А что… с этой юбкой? — Скарамучча опускает взгляд вниз. — Такую вроде монахиня носит? — Одежда в этом шкафу меняется постоянно. И постоянно она плюс-минус одна и та же. Но такой одежды, как у нас, нет. Не было ни разу ни формы, ни вашего свитера с капюшоном, ни тем более одежды Венти или Самурая. — А она в этой одежде с самого начала, да…? — пальцы сжались на плотной ткани формы. — Верно. Еще тогда, когда она испачкала юбку, я предложил ей переодеться, потому что мне казалось, что я видел что-то похожее в шкафу… Тогда у меня даже мысли не проскочило, а сейчас… разве с самого начала это было не очевидно? Получается, она просто пришла в себя раньше нас? Она с самого первого дня в этом платье. — Если предположить, что сначала раздали роль ведьме, а потом всем остальным… Поэтому она пришла в себя раньше? — И она изначально взяла себе какой-то образ, роль, и просто играла её. Должно быть, это легче чем быть собой. — Роль монашки, которая только молится и ничего другого не знает? Аха… блять. — Лини был прав. От этого ещё более мерзко… Если б я его послушал… — Теперь как будто все ее странности сложились, и понятно «почему», — он крепче обнял Альбедо. — Как глупо это было. Будь на моей месте другой охотник, разгадал бы её ещё тогда. — Вовсе не глупо. Никто бы и не подумал искать такие улики в шкафу. Все привыкли, что одежда меняется, и никто уже не обращал на это внимания. И вообще будь охотником кто-то другой… жертв было больше… и времени меньше. — … — Альбедо шумно выдыхает. — Я буду тянуть до последнего. Но хочу ещё с ней поговорить. Хочу понимать, зачем и почему она это делала. — Поговорим потом? — он поцеловал Альбедо в висок. — Я нашел те письма. Пойдем в комнату? — Если обыскать все комнаты, мы сможем найти её одежду, как думаешь? — Все комнаты? Наверное, сможем. Она хоть и меняется, но иногда шкаф выбрасывает то, что уже было. — Нужно найти одежду, которая ее настоящая. Предполагаю, она будет не такой как все вот это, что мы видим. Нужно найти то, что не повторяется. — Думаете, одежда будет в шкафу? Может, она ее куда-то спрятала в подвал или на чердак? Кстати, а зачем ей вообще было сразу переодеваться в «местное»? Странно это. — Потому что играть роль легче. Это не она убивает, это выбранная ею роль. — … — Скарамучча крепче прижался к медику. — Так все и закончится…? — Наверное…? Хотелось бы найти Сяо, но в этом точно замешан Венти или кто-то сильнее Венти. — Его мама, аха? Звучит страшно, учитывая на что способен сам Венти. — И тот второй Сяо. Нахожу это очень странным совпадением, конечно. — Угу. Венти говорил, что двойник Сяо просто человек, но… я уже не знаю насколько можно верить его словам. — Она (его мама) какое-то божество, и у неё там человек. А теперь Венти… — С «таким же» человеком отправился туда… Мне кажется, Сяо куда-то вляпался. Очень сильно. — Как будто отдал душу демону, сам того не поняв. — И все равно мне не хочется думать про Венти плохо. Он много раз помогал, спас тебя, потом нас из коробки и… он же мой друг… — Верно. Не надо мне так резко высказываться и рубить с плеча. — Вы в праве выражаться, как хотите. Просто я… я запутался, — он утыкается медику в плечо. — Я тоже. Более чем, — Альбедо обнял его. — Чувствую опустошение. — А еще тревогу, страх и все вот это вот. — Скарамучча прижимается к Альбедо и тихо выдыхает в шею. — Хочу остаться во вчерашнем дне. — Да… Вчера было весело. Кажется. — Если не думать о том, что после этого они пропали… — Интересно, а чем сейчас занята сестра? Ее я тоже не видел. — Думает, кто следующий, аха? — Как будто очевидно. — Это если она поняла, что Сяо пропал, а Венти и вместе с ним. — Справедливо. Голова от этого всего болит. — Мы сегодня полдня провели… там, а потом здесь у Сяо. Кажется, уже вечер. Пойдем к нам, м? — он легонько ткнулся макушкой в щеку. — Вы голодны? — Альбедо поднимается, утягивая юношу за собой. — Аппетита нет. А Вы? — Тоже. Но понимаю, что нужно накормить хотя бы Вас. — Не нужно. Я чай могу просто попить. — Значит, идём на первый этаж? — Только если Вы тоже будете пить хотя бы чай. — Хорошо, да. Нам нужно как-то успокоиться, и чай звучит весьма медитативным занятием. — Зеленый чай, кажется, должен успокаивать, да? Как по мне, алкоголь успокаивает больше, но пить сейчас явно плохая идея. — Там ведь чай на травах. Так что — да, точно успокоит, — взяв юношу за руку, Альбедо вышел в коридор. — Письма будем держать при себе. Не хочу оставлять их где-то, а то их ветром сдует. — Сами сложатся в журавликов и тоже улетят? — он слабо усмехнулся, крепче сжимая руку Альбедо. — Вроде того. Это же не наш журавлик, которой на подоконнике остался. — Наверное, улетают только те, которых складывал Сяо. — Или Венти? — А наш останется с нами, получается, — кивает. — Заберем его с собой? — Можно оставить его у них в комнате? Если Сяо и Венти все-таки однажды вернутся, аха. Будет ли это место вообще существовать… — Можно, да, — он выходит на ступеньки. — Эдакое напоминание про нас. — Тогда пусть дожидается своих получателей, — Скарамучча бросает взгляд на доску с куклами. — А кукла Сяо на месте? — Кажется, да. Кукол девять… Интересно, кто-то еще заметил, что их больше, чем нас изначально? — Думаю, нет. Вряд ли кто-то вообще задумывался. Все, кто не ведьма и не охотник, просто живут сколько могут. — Это нечестно. «Живут сколько могут» и ничего не делают, а потом какие-то претензии к охотнику, — ворчит. — А что они могут? — Не знаю, — фыркает. — Как будто мы можем больше, тц. — Например? — он улыбнулся. — Украшать собой мир? — Вы — да, — он цепляется под руку, поднимая на Альбедо влюбленный взгляд. — У нас с Вами осталось не так много времени, так что у меня предложение — давайте просто наслаждаться тем, что нам осталось, и поменьше унывать. — И совсем не думать, да? — улыбнулся. — А мы станцуем еще раз? — Сейчас выпьем чаю, вернемся в комнату, будем танцевать, я спою, будем обниматься. — И порисуем? — он утягивает Альбедо на кухню. — И попишем. И порисуем. А потом пойдём гулять на улицу. Что там у нас сейчас? Лето? Осень? Неважно. — Хотелось бы снега, конечно. Но там дождь. С неба что-то капает, значит сойдет? — Сойдет. Главное не погода, а то, что в душе. — А что у Вас в душе? — Вы. — Je t'aime, — Скарамучча утыкается в шею, обняв медика. — Я тоже люблю Вас. — Всю жизнь провел бы вот так. — Да. Вечность, — Альбедо прикрывает глаза. «Не понимаю, как буду без него…» — Но у нашей вечности дня три… да? — шепчет. «Не хочу, не хочу, не хочу… Я же не смогу. Совсем не смогу, — он прикусывает губу. — И плакать не хочу… опять… не сейчас». — Посмотрим. Я постараюсь как можно дольше. — Мм, — качает головой, шмыгнув носом. — Не хочу, чтобы наше последнее время проходило в таком состоянии для Вас. — Может, после смерти ведьмы у нас будет ещё какое-то время… Кто знает. — Хотелось бы… Хотелось бы совсем никогда не прощаться. — И в каждой следующей жизни находить друг друга. — Вы же обещаете, что мы встретимся? — Конечно! «Если человек ранен и умирает, лучше ведь сказать, что он будет жить. Так он уйдет спокойно». — Да, — улыбнулся. — Мы обязательно встретимся. В каждой нашей новой жизни. «Даже если души не помнят прошлого и, если вообще не перерождаются», — Скарамуччу улыбнулся в ответ. — А пока что у нас есть сейчас. Чай? — Верно, чай. Аппетит не появился? — Не особо. А у Вас? — Кусочек от Вас я бы откусил, конечно, — улыбнулся. — Можете хоть всего меня скушать. А мне нужно мое любимое, — он потянулся к Альбедо и мягко укусил его за щеку. — Вот. Поел. — Предпочитаете здоровое питание? — он ставит чайник на печь. — Да, здесь вот понял, как это важно. — Вот и правильно, — Альбедо притянул его к себе и обнял. Шорох ткани, глухие шаги, которые заставили Альбедо чуть сильнее прижать юношу, и вот, на пороге кухни показалась Барбара. Девушка поприветствовала их мягким кивком: — Доброго здравия, господа. Вы, случаем, не видели господина Сяо? — Ушел погулять в лес, а что? — Я не видела его весь день, забеспокоилась, — она качает головой. «Забеспокоилась, ага, как же, — Скарамучча прижимается к Альбедо, хмуро глядя на девушку. — А про Лини ни слова, да?» — Не волнуйтесь, сестра, — Альбедо мягко улыбнулся. — Уверен, они… то есть, он, в полном порядке. Наверное, снова по лужам прыгает или ещё что. — Но ведь можно заболеть, — вздыхает. — С Вашими-то молитвами о здравии? Невозможно, милая леди. — Ох-ох, доктор, Вы мне льстите, — она прикрывает щеки ладонями. — Что ж, не буду вас отвлекать. Едва заметно поклонившись, она поспешила выйти. Улыбка тут же сошла с губ Альбедо, и тот шумно выдохнул. — Раньше я думал, что она просто фанатик, а теперь думаю о том, насколько же это мерзко вот так играть роль «милашки», — Скарамучча фыркает. «Еще и глазки ему строила, тц». — Хорошую роль выбрала. Удобную. В любой ситуации она просто «молится». Где была? Чем занималась? Молилась. И никаких вопросов. — Еще и каким-то «Архонтам», которых никто не знает. А вот и еще одно… «Мне показалось, или Венти когда «благословил» меня, сказал что-то про Архонта? Если это была все-таки не шутка, получается, ведьма, то есть Барбара, — не человек? — хмурится. — Раздражает. Думать об этом, и сама она тоже!» — По-моему, она со мной заигрывала, да? — Альбедо с легкой улыбкой смотрит на Скарамуччу. — Юноша, ревновать будете? — Да это что вообще было?! — ворчит. — Пришла просто глазки Вам строить под предлогом, что «волнуется», — Скарамучча закатывает глаза. — Ещё и так мило улыбается мне всегда, — Альбедо проводит тыльной стороной ладони по щеке Скарамуччи. — Улыбчивая какая нашлась, ты посмотри. — А ещё иногда трется об меня, когда мимо проходит. Случайно. — Чего?! Об пол пусть трется, когда молится, — фыркает. — Я ее ближе, чем на метр к Вам не подпущу. «Святая», ага. — Вы так забавно ревнуете, — смеется. — Да потому что она совсем попутала, — Скарамучча снова фыркает, скрещивая руки на груди. — Может, в следующий раз, когда увидим её, впечатаешь меня в стену и засосешь? Или как это правильно говорится. — Вы?! — он уставился на Альбедо. — Пожалуй, сейчас мне стоило так и сделать. Он подшагивает вперед, вынуждая медика опереться поясницей о стол, и припадает к его губам. Ладони Альбедо сразу легли на его талию. Пальцы мягко перебирают ткань, а сам он охотно отвечает на поцелуй. — У нас осталось мало времени. Как будто… сейчас — лучший момент делать что-то безумное, да? — Потому что уже на все все равно, да, — мокрые поцелуи скользят по шее медика. — У нас с вами чай, Вы не забыли? — он забирается пальцами под худи юноши. — Может, я уже передумал и хочу выпить что-нибудь другое? — Например, что? — Альбедо потянул его за руку и опустил его ладонь на свой пах. — Например, Ваши жидкости, — пальцы сжались, обхватив возбужденную плоть. «Как будто сейчас последние дни, когда мы вместе. Наверное, уже нет смысла пытаться быть сдержанным, строгим или спокойным». — Вы меня с ума сводите, — Альбедо трется о его ладонь. — Mon chaton… — Ronron… Скарамучча мягко прикусывает нежную кожу на шее, затем зализывает укус и припадает к губам. Рука скользнула чуть выше — к ремню. Звякнув пряжкой, пальцы нагло пробираются под форму, очерчивают напряженный пресс, медленно ведя вниз. «Совсем же мне крышу сносит… Ни о чем, кроме него не могу думать. Люблю». — П-прямо на кухне? — А чего безумного Вы хотели сделать? — Вы правы, но… как будто это слишком неуважительно, нет? К другим людям. К пропавшему Сяо, к Фремине и Кадзухе, или… Или хватит уже думать? — его ладони опустились ниже и сжали ягодицы юноши. — Хватит, — он целует Альбедо в висок. — Это уже ничего не изменит. Изменить мы можем только свое отношение ко всему этому. Меня не волнует, посчитают ли меня неправильным. Скарамучча смотрит в голубые глаза с легкой улыбкой, пока пальцы продолжают игриво блуждать под одеждой. — Да, и каждый занят своим. Любимым. Кроме одной особы, — юноша прижался ближе, а ладонь скользнула под белье. — Напомните, где она посмела к Вам прикоснуться? — Конечно, не там, где сейчас расхаживает Ваша рука. — Какая из? — он мягко гладит медика по щеке. — Обе. Но мы можем вернуться в комнату и изучить мое тело на предмет чужих прикосновений. — Это обязательно. Поможете провести мне исследование правильно? — Постараюсь подсказать, где искать. — Хорошо, первым делом — места, на которые укажете Вы, но затем изучу все Ваше тело. — Глубокий анализ и изучение? — Именно. Проверка на чувствительность, — Скарамучча прижался еще ближе, позволяя его горячему дыханию скользить по шее медика. — Но сначала горячий чай? — Или горячий Вы? — Чай. Нужно ведь организму откуда-то силы брать. — Можно взять другой организм. — М? — Чтобы организму взять силы, он, может, лучше возьмет другой организм, м? — А, знаете что? Может, и возьмет. Он подхватывает Скарамуччу на руки, разворачивается и усаживает того на стол, а сам становится впритык. — Так пусть берет. Он весь полностью в Вашем распоряжении, готовый отдаться, — юноша тут же обвивает его за талию, прижавшись.