Der Fehler

Свет лениво расползался по комнате. Мягкие лучи скользили по светлым стенам, отражались бликами от окон и терялись в складках простыни. Мир смотрит на них тихо, ласково. Окутывает пространство вокруг тонкой вуалью, размывая окружение, смягчая его. Воздух легкий. Ветер колышет занавески, играючи пробирается в комнату, будто подглядывая. Он приносит свежесть, аромат небесных цветов, запахи спелых наливных фруктов из сада. Венти лежит на боку, подперев щеку ладонью. Его взгляд теплый, влюбленный, с интересом разглядывает лицо напротив, будто изучая впервые. Острые черты лица, обычно резкие, сейчас расслаблены, смягчены теплым спокойным сном. Пушистые ресницы слегка подрагивают, скрывая янтарные глаза. Темные пряди спутались, небрежно растрепавшись по подушке. Тонкие пальцы невесомо, почти эфемерно проводят по щеке разведчика. Сяо супится и притягивает юношу за талию ближе к себе. Дыхание ровное, глубокое, медленное. Плечи едва заметно дернусь, грудная клетка вздымается чуть чаще. Глаза по прежнему закрыты. Что-то мягкое щекочет щеку. «Черт, я все-таки уснул! — Алатус не двигается. Лишь кончики пальцев медленно провели вверх, встречаясь с бархатом кожи. — Венти… — он чувствует под собой что-то мягкое, теплое. Оно же бережно укрывает его сверху, но мысли разведчика заняты другим. — Сайо, Альбедо, выставка, мы собирались в Вену. Вроде ничего не забыл». Лишь убедившись, что последние события, кажется, он помнит хорошо, Сяо медленно приоткрывает один глаз. Сразу же встречается с мягкой улыбкой и блеском бирюзовых глаз. Шелест перьев ласково касается его слуха. Он укутан в крылья. Те — белоснежные, отливают нежными бликами золота, словно свет в сказочный полдень. Сяо проводит по ним пальцами, слегка зарываясь в перья. Мягкие, воздушные, теплые. Крылья вздрогнули, а Сяо тихо усмехнулся. — Доброе утро, мой ангел, — шепчет, улыбнувшись. — Доброе. Ты проспал до смены небесной звезды. Полагаю, это можно сказать «несколько дней». Настолько утомился, хороший мой? — юноша проводит пальцами по его щеке. — Как твои воспоминания? — Так долго? — он удивленно вскинул брови. — Воспоминания в порядке. Помню, что мы договорились отправиться с тобой в Вену. — Верно, — улыбнулся. — Ты очень много спал. Кажется, утомился, да? Может, Селестия тебя утомляет. — И всегда я так долго сплю? — Нет. Кажется, это в первый раз так. — Видимо такие путешествия выматывают нас обоих. — И сон на полу тебе на пользу не идёт. Не делай так больше, Сяочка. — Не буду. Буду спать только в твоих крылышках теперь, — прижался ближе. — Смотри мне, — улыбается. — Встаем? Кушать хочешь? — Хочу полежать с тобой еще чуть-чуть. Ты сам отдохнул? — Отдохнул. — Поспал? Или несколько дней просто смотрел на меня? — Лежал и смотрел, да. — И не надоело тебе? — усмехнулся. — Такое не может надоесть, глупый. Любовался бы тобою вечность. Сяо улыбнулся. Немного смущенно, но искреннее. Он тянется за поцелуем, оставляя на губах юноши мягкий след любви и нежности. — Люблю. — Пойдём в сад? В мой сад… Покушать яблоки, м? — Пойдем. Самые вкусные яблочки только там. — Хочешь полетать, Сяочка? — Напрягать твои прекрасные крылышки? — Да. В сад полетим. — Хорошо. А за ними надо как-то еще ухаживать? — Сяо потянулся в сторону и аккуратно поцеловал крыло. — Так, например? — Так можно. Юноша встаёт и тянется — зевок выходит лёгким, почти невесомым, и его тонкое тело изгибается в утренней ленивой кошачьей растяжке. Сначала поднимаются руки, потом плечи, и наконец — расправляются крылья. Они были сложены довольно долго, чуть-чуть болят и затекли. Теперь, медленно и немного устало, белоснежные перья разворачиваются в стороны, расправляясь под потолок, точно огромные крылья ангела. Несколько перьев отделяются и плавно оседают на пол — одно опускается прямо на грудь Сяо, и он, не поднимаясь, ловит его пальцами. — Готов. — Прекрасен, — улыбается. Алатус поднимается вслед за ним. Он подходит к юноше и осторожно заправляет перо в темные пряди у виска. — Так можно? — Нужно, — смеется. — Брать тебя, как принцессу? — Я похож на принцессу? — Однозначно, — Венти легко поднимает его на руки. — Мой принц. — Никак не привыкну к тому, что ты так легко меня поднимешь, — смущенно бубнит. — Тебе не нравится? — он поднимается на подоконник. — Это смущает немного… — Почему? — он прыгает в окно, распухнув крылья. — Потому что как будто должно быть наоборот, — он крепче цепляется за Венти. — Почему? Крылья же у меня. — Это да, — усмехнулся. — Просто… людские замашки, наверное. — Хочешь, я буду твоей принцессой. — Ты — мой ангел. — Что по этому поводу говорят людские замашки? — Про ангелов? Что они следят и оберегают. — А на руках могут людей носить? — Обычно люди не видят ангелов. Но ты у меня особенный. Под тишиной небес, Венти летит сквозь утро, ещё не раскрывшееся светом. Его белые крылья расправлены широко, мягко вздымаются и опускаются, толкая воздух с лёгким шелестом. Они поднимаются всё выше — над облаками, над дрожащими тенями деревьев, над просыпающимся миром. На его руках — Сяо. Он лёгкий, как сон, как воспоминание. Его ресницы опущены, дыхание тихое, грудь едва заметно поднимается и опускается. В его взгляде — молчаливая покорность, а в теле — расслабленность. Он не сопротивляется ветру, не цепляется за землю. Он позволил себя нести. Холодные потоки воздуха скользят вдоль их тел, играют в прядях волос, щекочут кожу. Венти чувствует каждое движение ветра — как он ласково касается щёк Сяо, как касается его самого, будто нежно приветствуя. Пальцы крепче обхватывают плечи юноши, будто бы страх потерять это мгновение сильнее страха упасть. Под ними раскидываются поля, холмы, реки, и всё кажется крошечным, неважным. Здесь, в небе, только двое. И только воздух знает, как в груди Сяо тлеет странное чувство — между доверием и лёгкой тревогой. Наконец внизу появляется зелёный оазис. Сад Венти. Цветы раскрыты, деревья склоняются навстречу, трава колышется. Он плавно спускается, почти не касаясь земли, и с нежностью опускает Сяо на мягкий ковёр трав. — Ценный груз доставлен! — он поцеловал Сяо в нос. — Лучшая доставка, — Алатус усмехается и легонько тянет юношу на себя, приобняв. — Теперь яблочки? — Яблочки. Ветерком? Или хочешь на дерево? — Если я подсажу тебя, достанешь? — Можем попробовать. Разведчик опускается на одно колено и помогает Венти забраться к нему на плечи. — Держишься? — он поднимается, придерживая юношу. Пальцы скользят по тонкой ткани чулка, мягко сжимают гладкую кожу. Он прижимается щекой к ляжке Венти. «Мягенько. Как подушка», — Сяо кротко целует бирюзовый зигзаг на бедре юноши. — Ой! Ты чего это, Сяочка? — Наслаждаюсь, — пальцы сжались чуть сильнее. — Мягко. — А я работаю за двоих, — упираясь ладонью в голову Сяо, Венти потянулся за яблоком. — Почему за двоих? Я тебя держу, — он подходит ближе. — Точно. Логично. Тогда за одного, — Венти срывает яблоко. — Держи. — Держу, — Сяо протягивает руку, крепко удерживая Венти другой рукой. Тот устроился сверху, удобно, весело болтает ногами и тянется к веткам, перебирая плоды. Каждый раз, сорвав яблоко, он с лёгкой улыбкой передаёт его вниз — в руки Сяо. — Держи, — шепчет, протягивая очередной плод. Алатус берёт его молча, без слов, и бережно прижимает к груди — к другим, уже собранным. Он смотрит перед собой, но краем взгляда отмечает, как Венти сияет наверху, как играет свет в его волосах, как легко тот смеётся, когда нечаянно задевает лбом листву. Он кажется лёгким, воздушным, почти прозрачным. Венти замешкался, не смог дотянуться — Сяо чуть поднимает плечи, тянется выше. — Ещё чуть-чуть, — шепчет юноша почти сливаясь с ветром, — и будет достаточно. Сяо кивает, хотя его взгляд уже не на яблоках. Он смотрит вверх, на Венти. Когда последний плод оказывается у него в ладонях, разведчик тихо выдыхает и мягко касается пальцами бёдер Венти — знак, что пора спуститься. Тот, словно прочитав невидимую команду, скользит вниз по плечам, по спине, опираясь на Сяо, как на ствол дерева. Юноша легко приземляется, грациозно, как лист, упавший с ветки. Он смеётся, расправляя складки одежды, и отряхивает с ладоней воображаемую пыль. Потом тянет руки, вытягивается вверх — как будто хочет потянуться к небу, но уже стоит на земле. Сяо смотрит на него, не шелохнувшись. В его руках — всё ещё яблоки. Тёплые, налитые, чуть тяжёлые. — По три каждому, — негромко замечает Венти, повернувшись к нему с лёгкой улыбкой. — Хватит? «А я все меньше ощущаю здесь голод…» — Более чем, — улыбнулся. — Сяочка, хороший мой, — юноша усаживается на траву и берет одно яблоко, — скоро тебе нужно будет покушать «то самое». Потерпишь? «Не хочу», — к горлу тут же подступила тошнота, но он лишь продолжает улыбаться, садится рядом с Венти и кусает яблоко. — Потерплю. Куда я денусь… — Спасибо… Я очень ценю то, что ты это делаешь. — Но иначе я ведь не смогу быть с тобой, да? — он укладывает голову ему на плечо. — Поэтому… просто «надо». Так надо, да. — А я не смогу жить без тебя, хороший мой. Поэтому, ты спасаешь нас обоих. — Я спасаю? — усмехнулся. — Скорее ты спасаешь нас. — Ты спасаешь, Сяо. Я без тебя не буду жить. — И я без тебя. Спасаем друг друга, получается. — Верно. Я хочу сделать наш сегодняшний день особенным. Давай красиво оденемся, подстать времени и вальсу, и потанцуем в Хофбуге? — Все, что скажешь, мой ангел, — Сяо кротко целует его в губы. — Руководи: что, куда, чего? — Пока что кушаем яблоки. А мои ветра принесут нам одежду, которая будет подходить для венского бала. Пока ты спал, я изучил этот вопрос подробнее. Оказывается, во дворце Хафбуг, что в Вене, проходят традиционные балы. Но нужно красиво одеться. Пусть нас и не видно, — он кусает яблоко, — я хочу, чтобы было красиво. — А на пустой сцене в театре не будем? Хочешь на бал во дворец? — Хочу в пустой бальный зал. Но можем и в театр. — Значит, в пустой бальный зал. Устроим себе собственный бал. — Верно. В красивых нарядах. — Выберешь нам самые красивые? — он трется виском о плечо Венти. «Интересно, откуда эта одежда вообще». — Конечно. Мои ветра все сделают. — Невероятный мой. Почему твой выбор пал именно на Вену? — Потому что я вспомнил про вальс. Он ведь там появился, да? Вот… хочу к истокам. Романтично? — Так впечатлился нашим прошлым романтическим путешествием? — улыбнулся. — Вена, вальс и бал тоже очень романтичные. — Да! Впечатлился даже очень. Только там мы ни с кем разговаривать не будем. — Не будем. Это путешествие только наше с тобой, и никто его не прервет. — Верно. Значит, будем в красивых нарядах кружить в ритме вальса! — Обязательно. А чего бы тебе хотелось еще в этом городе? — Хм… а там есть еще что-то? — А мы в какое время вообще? — Через пару десятков лет после постройки дворца. — Ага, — кивает. — А дворец? — Что дворец? Что-то в районе 1200-х годов. — Ого… Тогда не знаю чего там есть еще, ахах. Но мы можем с тобой потом погулять по городу? — Хорошо, — юноша хрустит яблоком. — Значит, так и сделаем. Пробудем там так долго, как я смогу. А потом вернемся в Селестию. — Отоспимся, отдохнем, я поухаживаю за твоими крылышками и снова в путь? — Конечно… Куда хочешь ещё? — Пока не знаю. Может, придумаем что-нибудь вместе? — Тот город на воде? — Идет, — улыбается. — Будем кататься на лодочках? — Будем. — Еще яблочко хочешь? — Ой! На балах ведь в платьях танцуют, да? Сяочка, хочешь платье? — Разве платье на мне будет смотреться? — усмехнувшись, он протягивает Венти яблоко. — Совсем же нет. — А на мне? — юноша сразу откусывает и протягивает яблоко обратно. — На тебе, мне кажется, все будет выглядеть красиво. — Хм, ладно, — улыбнулся. — Я что-нибудь придумаю. И ты тоже ешь. — Я ем, да, — он опускает взгляд на почти цельное яблоко и тихо вздыхает. — А когда мне надо будет снова есть «то»…? — Мы можем сделать это сейчас. Чтобы избавиться от того, что тебя тревожит. — М? Меня ничего не тревожит. На самом деле я наоборот хочу подольше оттянуть этот момент. — Хорошо, тогда сделаем это уже после Вены. — Хорошо. Нам надо что-то еще? Или мы готовы выдвигаться? — Ты не съел свои яблоки. — Мы не можем взять их с собой? — Это потребует больше сил, но если хочешь, конечно, мы возьмем. Хочешь взять? — Тогда лучше съем, — Сяо кусает большой кусок яблока и жует. — Переживаешь о моих силах? — Конечно. Я не хочу тебя лишний раз напрягать. Особенно по такой мелочи. — Ты ж мой хороший, — Венти улыбается. — А ещё мы ждём с тобой одежду, которую ветер ещё не принёс. — Значит мне надо успеть доесть, пока она не дошла до нас, — кивает. — Не спеши, подавишься. — А ты еще яблочко не будешь? Не поможешь мне? — Я скушал два. Кушай, Сяо. — А как же каждому по три? — он протягивает яблоко Венти. — Разрешаю тебе съесть два. — Ахах, хорошо-хорошо, — Сяо доедает яблоко. Лепестки деревьев едва колышутся, а в воздухе чувствуется невесомый шорох: это ветер приносит с собой свёртки одежды. Один — больше, другой — тоньше, украшен лентами, пахнет медом и яблоками. Они плавно опускаются рядом с Венти, как послушные листья, и замирают в траве. Он опускается на колени, аккуратно разворачивает ткань. Пальцы скользят по гладкому белоснежному фрачному костюму с золотой отделкой. Пуговицы поблёскивают, манжеты и воротник подчёркнуты изящными линиями. На плечах — строгие чёрные наплечники, похожие на мундирную форму. Всё выглядит парадно, почти как форма офицера — официально, безупречно, возвышенно. Венти подходит к Сяо с лёгкой улыбкой, приподнимает тёмные пряди, оценивающе смотрит. — Уже отросли, — шепчет, нежно, и пальцами собирает волосы в аккуратный хвост. Лента смыкается легко, подчёркивая линию шеи. Он помогает Сяо надеть белоснежную рубашку, застёгивает на груди пуговицы — неторопливо, с заботой. Пиджак ложится на плечи ровно, наплечники подчёркивают осанку. Всё сидит идеально, будто сшито специально для него. Сяо молчит, не отводит взгляда. А Венти всё ещё улыбается, ладонью разглаживает ткань на его рукаве, будто завершая обряд. — Не всегда же тебе в черном ходить, да? Я подумал, что будет интересно, если мы поменяемся цветами с тобой? Хех. Тебе нравится, Сяочка? — он коснулся губами открытой шеи Алатуса. — Самый красивый. Ветер всё ещё играет в листве, когда Венти расправляет следующий свёрток. Внутри — ткань глубокого, густого цвета, будто тьма до рассвета. Он берёт её в руки, и та податливо скользит по ладоням, мягкая, шелковистая. Сяо стоит рядом, уже в полном наряде, смотрит в сторону, но краем глаза наблюдает. Венти стягивает с себя легкую мантию, не спеша. Его движения не влекут за собой ни стеснения, ни торопливости — всё происходит в своей ритмике, почти грациозно. Он надевает тёмное платье-рубашку, ткань с шорохом ложится на плечи и руки. Длинные рукава закрывают ладони почти до самых пальцев, манжеты обрамлены оборками. Он застёгивает одну за другой чёрные пуговицы, выравнивая ткань на груди. На шею ложится крупный чёрный бант, аккуратно перевязанный. В центре — подвеска, бирюзовый камень, похожий на замершую каплю воды, холодно сверкает среди складок. Свет, пробивающийся сквозь листву, на мгновение отражается в нём, и Сяо замирает, будто этот свет касается чего-то внутри него. Затем — корсет. Чёрный, узкий, он стягивает тонкую талию Венти, придавая силуэту неожиданную чёткость, почти уязвимую. Всё выглядит готично, строго, как будто вырезано из теней. Венти ловко затягивает шнуровку, потом поправляет свободные шорты с оборками, которые играют контрастом: они придают образу воздушность, странную андрогинность — между детской непринуждённостью и взрослой игривостью. Он окидывает себя взглядом, приглаживает складки, поворачивается к Сяо. Их взгляды встречаются. Венти едва улыбается: — Ну как я выгляжу? — Как всегда прекрасен, — с улыбкой отвечает Сяо. Ветер тихо шелестит в листве над их головами, но вдруг этот шорох становится гуще, насыщеннее, словно напевает. Вокруг Сяо и Венти начинает клубиться бирюзовое сияние — мягкое, почти невесомое, как дыхание весны. Оно струится от рук Венти, вплетается в воздух, словно соткано из света и ветра. Сяо чувствует, как волосы поднимаются от магии, как под ногами исчезает опора. — Готов? — Венти не спрашивает, он просто смотрит. Сяо кивает. Всё, что нужно — только идти рядом. Бирюзовый свет разгорается ярче, затмевая сад, небо, их тела — и с лёгким трепетом, с лёгким давлением в груди, они исчезают в этом вихре. ~ Тишина. Потом — далёкий колокольный звон. Камень под ногами. Воздух сухой, пахнет древесиной, пряностями, копчёным мясом и льняным маслом. Они стоят во дворе. Вена. 1300 год. Высится крепостная стена, серый холодный камень отполирован временем и веками. Башни возвышаются по краям, словно стражи, обрамляющие небо. Замок Хофбург — не тот роскошный дворец, каким он станет позже, — сейчас это смесь средневековой мрачности и военной строгости. Двор заполнен людьми: монахи в чёрных сутанах, стража в кольчугах, слуги, снующие с корзинами, и кто-то в одежде явно придворной знати. Повсюду слышен немецкий с густым, гортанным акцентом. Венти не отпускает руки Сяо. Он вглядывается в их новое окружение. Светлая бирюзовая магия ещё тлеет на его пальцах — остаточный след, словно они лишь секунду назад прошли сквозь плотную завесу времён. Сяо озирается. Он чувствует себя чужим — будто их выбросило в живую картину, которая не подозревает о своём наблюдателе. Каменные своды над головой, гобелены, свисающие из окон, стража, выпрямившаяся у ворот… Всё кажется реальным до боли. Ночь опускается на Вену мягко, почти нежно — как покрывало из тончайшего бархата. Башни Хофбурга тонут в синих сумерках, а огни факелов вспыхивают вдоль стен, бросая тёплый, дрожащий свет на булыжники двора. Город стихает — утихает шум телег, затихают крики торговцев, остаётся только шелест плащей, приглушённый стук шагов да отдалённая музыка, долетающая сквозь каменные арки. Сяо и Венти идут, как тени — невидимые для глаз людей, прозрачные для времени. Их шаги не отдают звуком по камню, их дыхание не тревожит пламя факелов. Лишь ветер чуть сильнее закручивается в углах, реагируя на присутствие Венти, да редкий страж вдруг озирается, будто почувствовал прикосновение чего-то незримого. Через внутренний двор они проходят к западному крылу замка — туда, где сегодня устраивают бал. За узорчатыми окнами заливает свет, и слышна музыка — медленная, изящная, в такт шелесту парчи и шелка. Здесь, в сердце австрийской ночи, танцуют венский вальс. Зал роскошен. Потолки высоки, расписаны охрой и золотом. Люстры мерцают сотнями свечей. Гости в белоснежных и кремовых костюмах, в темно-синих платьях с кружевами, с перчатками и лентами — кружатся по полу, придерживая друг друга с благородной учтивостью. Сяо замирает у колонны, позволяя глазам скользить по кругам танцующих пар. Это другое время, другой мир, и всё же — в его груди откликается музыка. Её ритм, её дыхание. Венти стоит рядом, чуть ближе, чем обычно. Его рука касается запястья Сяо — мягко, не спеша. — Потанцуем? — юноша улыбнулся. Сяо смотрит ему в глаза. В свете люстр Венти кажется ещё тоньше, будто соткан из света и сумрака. Его глаза блестят. Улыбка — та, что Сяо знает: спокойная, нежная, с той самой ноткой тайн, что невозможно понять. Сяо кивает. Они входят в круг танца, скользя между парами. Никто их не видит, никто не замечает, но музыка ведёт их как и всех. Рука Алатуса ложится на талию Венти, вторая — бережно берёт ладонь. Движения — плавные, почти воздушные. Их шаги — лёгкие, ускользающие. Сяо не знает, когда начал улыбаться. Всё исчезает — столетия, судьбы, страх, память. Остаётся только вальс и Венти — в ритме, в тишине между нотами, в прикосновении руки. Сяо ведёт. Это странно и удивительно — не потому, что Венти уступил, а потому, как естественно его тонкая фигура доверяется каждому движению. Будто танец уже прописан где-то в их памяти, в телах, в дыхании. Будто в прошлом — они уже кружились под звёздами, в другом мире, в другой жизни. Пальцы Сяо крепко, но бережно держат ладонь Венти. Вторая рука — на его талии. Тонкое платье-рубашка слегка мнётся под пальцами, и сквозь ткань Сяо чувствует тепло. Венти чуть запрокидывает голову, глядит снизу вверх — с тем выражением, от которого всё внутри замирает. Он так доверчиво отдается шагу, так тонко двигается в ритме, что Сяо кажется — он не ведёт, а оберегает хрупкое создание, воздушное, как лепесток. Но в этом есть сила: потому что именно ему доверяют. Потому что он держит, и он ведёт. Потому что Венти улыбается только ему. Шаг, поворот. Кружение. Пол зала — будто стеклянная гладь, по которой они скользят беззвучно. И если бы кто-то видел — сказал бы: не танцуют, а летают. Сяо ловит дыхание Венти. Щека касается щеки. Волосы Барбатоса щекочут скулу. Аромат яблок, трав, воздуха. И сердце, бьющееся где-то рядом — то ли его, то ли не его. Они замирают в повороте. Лица близко. Совсем близко. Губы почти касаются. Сяо смотрит в бирюзовые глаза. Не говорит ничего. Но понимает — никто и никогда не смотрел на него так. Никто и никогда не был для него тем, кем является Венти. И в следующем шаге он тянет его ближе. Обнимает крепче. Юноша мягко улыбается, говоря уже такое привычное и родное для Сяо: «люблю». Зал уже опустел, и музыка стихает, оставляя за собой только тихое эхо в углах мраморного пространства. Люстры всё ещё мерцают, но свечи гаснут одна за другой. Сяо и Венти стоят посреди зала, едва дыша, как будто всё вокруг затаилось вместе с ними. Их пальцы всё ещё переплетены. Сяо смотрит на Венти — в его глазах отражается свет ночного неба за высокими окнами. Он чувствует, как ласка пальцев Венти отзывается в груди, как сердце замирает и бьётся снова. Он медленно отпускает руку Венти, но только чтобы поднять её и приложить к щеке. Ласковое движение, будто прощание с музыкой, с этой ночью, с мгновением, которое кажется вне времени. Венти улыбается, тихо. Он делает шаг ближе, прикасается лбом к Сяо — едва-едва, почти не касаясь. Алатус тихо выдыхает. Он чувствует, как щемит внутри — от нежности, от тишины, от осознания того, что этот танец был не просто вальсом. Он был признанием. Молчаливым. Медленным. Навсегда. Зал затих. Вокруг них — ночь. Сяо стоит, слегка склонив голову. Его взгляд устремлён в пол, как будто он сам пытается скрыться в этой мраморной тени. Пальцы Венти всё ещё обвивают его ладонь, мягко, как шелк — не удерживая, но не отпуская. — Ты так красиво танцуешь, — шепчет юноша, почти не нарушая тишину. — Этот вечер был почти идеальным. Почти. Потому что в самом начале, мой милый… кто-то солгал. Сяо сжимает пальцы, но не отнимает руки. — Венти… — Ш-ш… — тот нежно касается его щеки. — Я не злюсь. Ты ведь знаешь, что я не умею злиться на тебя. Но… мне бы хотелось, чтобы ты просто смотрел на меня — вот так, как сейчас — и говорил правду. Не потому что я требую, а потому что ты хочешь. Сяо делает вдох. Горло перехватывает. — Я… — Я знаю, — шепчет Венти и касается лбом его виска. — Именно поэтому я прощаю. Но ты ведь выбрал меня… сам, правда? Сяо кивает. — Тогда всё хорошо, — с улыбкой говорит юноша. — Мой любимый, мой милый, мой… 亲爱的，我爱你。 — Ты…?! — сердце Сяо больно ударило в грудь. — Выучил, да. Твой родной язык, — шепчет, точно змей, пока его тонкие ледяные пальцы гуляют по талии Алатуса. — Тот язык, на котором вы общались с Сайо, мой маленький обманщик.

***

Тяжелые тучи нависают низко над лесом. Они ползут по верхушкам деревьев, а те неспешно роняют разноцветные листья на мокрую землю, устилая ее пестрым ковром. Крупные капли слабо стучат по окну, барабаня ни то мелодию, ни то чей-то плачь. Тонкие струйки стекают по стеклу, рисуя на нем рябь — словно тысячи крошечных рек, что бегут вниз, спеша друг за другом. Ветер гонит прохладный воздух в комнату, но внутри тепло. Лучи звезды с трудом пробиваются сквозь плотную завесу облаков. Они падают розоватым светом, слово обтекают ткань штор. Ползут по подушкам, подбираясь к лицам. Юноша слегка хмурится. Тонкая пелена сна еще окутывает его легкой туманностью. Синие глаза открываются медленно, не спеша. Он не двигается сразу, лишь мягко улыбается, прильнув к медику ближе. Воздух теплый, пахнет свежестью дождя и ленивой нежностью утра. Скарамучча вслушивается в тихое дыхание Альбедо, слышит, как стучит его сердце, ощущает его тепло, и все это — признание, что они вдвоем. В собственном маленьком мирке, где только когда они вместе — они дома. «Люблю…» — Скарамучча прижимается ближе, ощущая как собственное сердце бьется чаще. Как в груди переворачивается все, и все это неумолимо тянется к Альбедо. Щемит под ребрами, кричит и в то же время шепчет о любви. Эти чувства переполняют. Настолько, что, кажется, будто от этого становится тяжелее дышать. Человек, подаривший ему больше, чем целый мир. Тот, кто бóльшее, чем самое ценное в его жизни. Тот, кто наполнил сердце собой целиком и полностью без остатка. «Так сильно тебя люблю…» Он поднимает взгляд, разглядывая будто впервые. Светлые волосы волнами раскинулись по подушке. В них затерялись теплые лучи звезды, и теперь они кажутся сотканными нитями из чистого золота. Мягкие тени очерчивают его острые скулы, подчеркивая аристократичные черты лица, словно он сошел с картины великого графского дома. Пушистые ресницы слегка дрожат. Глаза прикрыты, а под ними залегла тень усталости. «Вот и надо было тебе вчера так упираться ложиться спать? — пальцы осторожно убирают пряди со лба. — Я тоже не хотел бы терять на сон время, которого у нас уже не осталось…» Под ребрами неприятно кольнуло, а из груди вырвался тихий вздох. Но он уже научился не обращать на это внимания. Или убеждать себя в этом. Не тратить время на размышления о том, что будет дальше, сдерживать слезы, которые всегда подступают во время подобных мыслей. «К вечеру тебе уже стало хуже. Ты итак тянешь уже несколько дней… — Скарамучча легонько уткнулся ему в лоб. — Горячий… Надеюсь, во сне ты можешь отдохнуть от постоянной головной боли, этого страха и тревоги». Он опускает ладонь чуть ниже, невесомо поглаживая у затылка, медленно ведет пальцами вверх, зарываясь в мягких волосах, и снова скользит вниз. Медик иногда хмурит брови, поджимает губы, но Скарамучча поправляет на нем одеяло, склоняется ближе и целует в висок, будто перенимает всю его боль на себя. Их дыхание тихое и размеренное даже сейчас звучит в унисон. Мягкость, с которой Скарамучча смотрит на Альбедо, будто разглаживает само пространство вокруг них, гоня от них застывшую тяжелую атмосферу во всем доме. Дождь за окном лишь усиливается. Каждая капля хранит свою печаль, но здесь, в этом уголке, она превращается в дом, где двое любящих еще могут просто быть. «Наверное, это наш последний день, да…? — к горлу подступает ком, но Скарамучча вдыхает глубже, надеясь унять это чувство. — И опять я об этом… Нет. Сейчас ты проснешься, а потом мы пойдем с тобой что-нибудь приготовим, погуляем, пусть даже если и дождь, а потом… потом… пойдем к ней…?» Юноша впивается в губу, сдерживая очередной болезненный всхлип. Качает головой, жмурится и обнимает медика чуть крепче. Сжимает несильно — боится разбудить. Знает, как чутко спит Альбедо. Поэтому каждое движение плавное, почти эфемерное, воздушное, заботливое и бережное. «Даже без проверки, да? Но Венти, как и Сяо, здесь нет. Они так и не вернулись… А значит, никто от ведьмы нас больше не защитит… И меня ты так и не проверил, — улыбнулся. — А я тогда еще обиделся, пх. Как это было давно… и глупо… Но мою метку ты так и не увидишь, получается?» Он переводит взгляд на запястье медика, которым тот подпирает щеку. Знает, что именно здесь скрывается полумесяц — метка охотника. Юноша тянется чуть ближе, оставляя легкий поцелуй. «Интересно, метка охотника тоже черная, как и остальные? Белый полумесяц тебе бы подошел, — взгляд неожиданно падает на стол. — А что если я… Хотя с моими то навыками… Но просто обвести то я смогу?» Недолго думая, Скарамучча аккуратно выпутывается из объятий. Получше укрывает Альбедо пледом и замирает на несколько секунд, вглядываясь. Медик лишь подминает одело под себя, уткнувшись в подушку. «Ну, вроде не разбудил, — он отходит к столу и смотрит на ручку. — Насколько это идиотская идея? Может, ему вообще это не надо? Ну, скорее всего… Мне надо? Ну, как будто… А что изменится? Какой вообще в этом смысл? Тц». Он закатывает глаза, тихо цокая. Оглядывает себя странным взглядом, но берет ручку и приспускает край пижамы, оголяя низ живота. Стержень неуверенно скользит по кругу, покрывая черные края метки чернилами. «М, как круто. Еще и ни черта не видно, что я там вывожу, тц. Гениальная идея, Скар», — ворчит на себя, продолжая обводить круг. Руки чуть дрожат, неровные линии ложатся на бледную кожу. Скарамучча старается вести ровнее по контуру, но метка, которую видит только он, перекрывает чернила ручки. Он придерживает край рубашки, наведя пальцем на один из лучиков, чтобы точно обвести каждый. «Зато вот эти кривые линии, выходящие за это «солнышко» видно отлично, ну, пиздец», — фыркает. Окинув свою работу, он хмурится еще сильнее и с тяжелым вдохом откладывает ручку обратно на стол. Та с гулким звуком катится к краю, но Скарамучча быстро ее перехватывает и оборачивается на Альбедо, который, кажется, все-таки проснулся. — Ну, и чего это Вам не спится, юноша? — не открывая глаз, медик протянул руку, обнял парня за талию и буквально затащил к себе под одеяло. — Ой, я Вас опять разбудил? — Угу, опять, — он уткнулся носом в тёмные волосы на затылке Скарамуччи. — И как только не стыдно, а? — Я могу загладить свою вину, — бубнит. — Не нужно, я готов смириться с этим, — он тихо смеётся. — Получается, я прощен? — Конечно, — его ладони легли на живот Скарамуччи. — Однако, что такого интересного Вы увидели у себя между ног, что с таким любопытством рассматривали? Может, и мне покажете? — Вы! — щеки вспыхивают румянцем. — То есть Вы все это время смотрели на меня? — Оу, не приснилось-таки? — смеется. — Я был в полусне. — Ну, и зачем мне это надо было… — тихо ворчит, уложив ладони поверх рук Альбедо. — Вы слишком милый, когда смущаетесь. Ничего не могу с собой поделать. — Вы поэтому дождались, когда я закончу и обернусь на Вас? — Я подумал, что мне приснилось. И, справедливости ради, я не видел, чем Вы там заняты. — Может, Вам все-таки приснилось? — Может-может. С другой стороны, могу Вас понять. Я бы тоже рассматривал, что там у Вас, в любую свободную минуту. — Да я не! Это вообще другое! — фыркает, пряча смущение за челкой. — Когда Вы так реагируете, мне хочется смущать Вас еще больше. — А есть куда больше? На разговоры про клизму у меня уже иммунитет. — Не знаю, не знаю. Нет предела совершенству, юноша. — Я не буду снова слушать про клизму. — Зачем слушать, если можно перейти сразу к делу? — ладонь медленно переместилась на бедро Скарамуччи. — Сделаем? — Давайте вместо клизмы лучше Вы? Так я согласен. — Я? Что я? — К делу, — он оборачивается на Альбедо. — Может, теперь моя очередь Вас смущать? — М? Думаете, у меня ещё нет иммунитета на Вашу похабщину? — Вот и проверим, доктор? Вместо клизмы, Ваш член. Так меня устроит, — улыбнулся. — Во мне не будет столько жидкости, чтобы сошло за клизму. — Ну, не все за один раз. Я постараюсь. — Кхм… Постараетесь что? — Сделать так, чтобы Вы кончили дважды. — И все в Вас одного? — Да. Если хотите могу поделиться. Но только с Вами. — Лучше сделаю вид, что я Вас не понял. — Ахах, а Вы все-таки покраснели, — он трется щекой о щеку медика. — Тц… — Смущать друг друга наше любимое занятие? — усмехнулся. — Сразу после любить, обнимать, целовать. — Это обязательно, — Скарамучча целует его в кончик носа. — На улице снова дождь, да? Может, пора вспомнить детство и прыгать по лужам? — В детстве прыгают по лужам? — он склоняет голову вбок. — А кушать сначала? Как ты себя чувствуешь? — Голова болит, но терпимо. Можно и покушать, но голода не чувствую. А в детстве… а что ещё делать, кроме как бегать да прыгать? А по лужам — это ведь то, что родители запрещают. — Не знаю, я почти из дома не выходил. Да и в наших лужах не то чтобы безопасно прыгать, — усмехнулся. — Попьем чай или кофе тогда? — Кофе. Я уже привык к этому странному кофе из корней, — улыбнулся. — А Вы? — Тоже. И от него руки потом не трясутся, как от обычного здесь. — И его вкус у меня вызывает приятные воспоминания. — М? Какие? О начале этого всего? — О знакомстве с Вами, да. — Это отложилось у Вас, как приятное? Я думал, скорее раздражающее, аха. — Приятное. Как и все, что связано с тобой, mon chaton, — он целует Скарамуччу в руку. — Даже обидное и глупое? — он прижимается к Альбедо ближе. — Обязательно. — Слишком мило, — бубнит. — Пойдём пить кофе? — Идем, — Скарамучча поднимается на кровати и тянет Альбедо на себя. — Идём. Наведешь мне красоту на голове? — С радостью! Юноша тянется к тумбе и хватает с нее расческу. Он усаживается за спиной медика и мягко проводит по волосам, приглаживая. Волнистые пряди пушатся чуть больше, но Скарамучча аккуратно укладывает их обратно. Пальцы скользят с заботой и нежностью, а на губах легкая улыбка. — Только ты итак всегда красивый, — говорит тихо. — Конечно. Я — да. А прическа — не очень. — С растрепанными волосами Вы выглядите очень мило и по-домашнему так. — По-домашнему? Видели б Вы как я дома ходил. — М? Как? — он приподнимается и заглядывает медику в глаза. — Голым? Или в одних трусах? Или в каком-нибудь кигуруми? А, нет. Их в Ваше время скорее всего еще не было. — В выглаженной одежде и с хвостиком, обязательно. — По дому? В выглаженной одежде? — нахмурился. — Зачем? — Эстетика. — Но это же неудобно? — Скарамучча заплетает косу у виска. — Так нужно было. Выглаженные рубашки, аккуратная прическа. — Нужно было Вам? Вашим родителям? — он зацепляет косичку резинкой и аккуратно собирает волосы в хвост. Придвигается вперед, смотрит на Альбедо изучающим взглядом и вновь возвращается назад, принимаясь плести следующую косу. — Я так приучен был с детства? Нужно чтобы было все аккуратно и красиво. — Не понимаю, кому это нужно. Это странно. Почему дома нельзя ходить так как комфортно? Это же на то и дом? Чтобы было уютно и спокойно. — «Говорить спокойно. Держать осанку. Смотреть прямо. Приветливо улыбаться. Одеваться опрятно. Собирать волосы». — А улыбнитесь «приветливо»? — он снова наклоняется к лицу Альбедо. — Вам могу улыбаться только с любовью, — он мягко улыбнулся. — Вы самый лучший, — Скарамучча улыбнулся в ответ, чмокнув Альбедо в щеку. — Благодарю за порядок на моей голове. Теперь по кофе? — В пижаме пойдем? — Справедливо подметили, — вздыхает. — Нужно надеть форму. — Вам помочь? — От такого предложения грех отказаться. — Но сначала мне надо Вас раздеть, — Скарамучча усаживается перед ним. Теплые руки скользнули под мягкую кофту, аккуратно потянув ее вверх. — Лишь бы это снова не закончилось «пенитрацией». Впрочем… почему нет, — он стягивает кофту и кладёт на кровать. — Чем…? — Проникновением Вас в меня или меня в Вас. — А Вы хотите? — улыбнулся, прильнув ближе. — Можем и так, и так. Как Вам нравится больше? — Думаю, я бы хотел… — он опускает взгляд, пока щеки медленно краснеют. — Еще разок… с Вами… как тогда… — Всего разок? — Скарамучча ведет носом по его шее. — Разок… а потом можно и Вас наполнить. А то Вы очень хотели, кажется? — обняв парня за талию, он переворачивается, уложив того спиной на кровать. — Мм, получается у нас завтрак в постель? — Только прическу испортить не хочется. Ее сделал дорогой мне человек. — Я с ним договорюсь, не переживайте. Он потом все поправит, — он вплетается пальцами в светлые волосы. — Получается, кофе нас чуть-чуть подождёт, — Альбедо пробирается пальцами под пижамную рубашку юноши. — Подождет. Скарамучча мелко вздрагивает. Кожа покрывается мурашками от мягких прикосновений, контраста температур их тел. Холодные пальцы медика ведут чуть ниже, и юноша на секунду замирает. «Он увидит? Или то, что под меткой никому не видно? Наверное, все-таки видно?» — он впился в губу. — А пока будем кормить друг друга? — Наполнять, я бы сказал, — он медленно расстёгивает пуговицы. — И кто у нас первый на очереди? — Ну, раз уж Вы оказались снизу, с Вас и начнем. Нежные поцелуи опускаются юноше на шею, скользят по ключицам, по груди. Пальцы ловко расстегивают последние пуговицы, а мокрые поцелуи плывут ниже — по впавшему животу, еще ниже… Метка. Альбедо заметно вздрогнул. «Я что, потратил ход на него? Когда? Нет… не может быть… Да и кривая она какая-то?» Уперевшись ладонями в одеяло по обе стороны от лица Скарамуччи, он вопросительно посмотрел в синие глаза. — Ой, — он отводит смущенный взгляд. — Видно ее, да? — Что это…? — Альбедо касается пальцами неровных линий. — Я подумал, что Вы же так и не увидите мою метку, поэтому попытался ее обвести, — бубнит. — Так вот, что такого интересного Вы там у себя утром рассматривали? Фух, это радует. — Да. А Вы о чем подумали? — О том, что Вы любуетесь тем, чем сейчас буду любоваться я, — улыбнулся. — Я по Вашему «настолько»? — Скарамучча щурится. — Я шучу, — Альбедо опускается ниже и целует его прямо в метку. Воздух кажется плотнее, тяжелее — словно время само решило замедлиться. Скарамучча лежит под Альбедо, их лбы соприкасаются, а дыхание смешивается, сбивается. На щеках румянец, в глазах — тревога, смешанная с нежностью. Они смотрят друг на друга, не отводя взгляда, будто боятся потерять. Руки скользят по телу знакомо и осторожно, как если бы они уже не раз были здесь, но всё равно каждый раз — будто впервые. Пространство между ними исчезает полностью. В движениях — отчаянная нежность, в прикосновениях — невыносимая потребность быть ближе, чем позволяет даже кожа. Альбедо шепчет его имя, почти беззвучно, и губы Скарамуччи отвечают, опускаясь на шею, на ключицы, на губы вновь. Не страсть, не желание — попытка удержать. Забрать себе хоть что-то, если уже нельзя всё. Тела сплетаются, двигаясь в неспешном, прощальном ритме. За окном — день, но здесь, под тонким покрывалом, — вечность. Альбедо сжимает его руку, будто боится отпустить. А Скарамучча позволяет себе быть хрупким. Больше нет слов. Только дыхание, тихие стоны, и дрожащая тишина, в которой двое растворяются друг в друге, зная, что это может быть в последний раз. ~ На кухне тихо. Тусклый свет мягко ложится на деревянный пол и стенки, вырисовывая тонкие полосы на столешнице. Альбедо сидит у печи, аккуратно складывая дрова и разводя огонь — всё в его движениях спокойно, размеренно, понятно. Пламя медленно разгорается, окрашивая его лицо тёплым оранжевым, и он немного прищуривается от жара. Скарамучча стоит позади, а между его пальцами — пряди светлых волос Альбедо. Он перебирает их осторожно, как тонкие нити шёлка, и методично заплетает заново косу, которую сам же и распустил ранее. Кончики ещё немного спутаны, но он терпеливо распутывает каждый узелок. Иногда наклоняется ближе, вдыхая привычный запах мыла и золы, иногда позволяет пальцам задержаться чуть дольше, чем нужно. — Не дёргайся, — бормочет он почти ласково, когда Альбедо чуть склоняет голову вперёд, чтобы заглянуть в печь. — Я и не двигаюсь, — спокойно отвечает тот, сдерживая лёгкую улыбку. Скарамучча завязывает последний узелок, завязав две косички вместе, медленно проводит рукой по всей длине, словно проверяя, всё ли правильно, и чуть касается пальцами шеи Альбедо. Тот не отстраняется. — Готово, — тихо говорит Скарамучча. — Спасибо, — медик поворачивается чуть в бок, и между ними вновь скользит тёплый, почти невесомый взгляд. — Огонь готов, — он смотрит на Скарамуччу снизу-вверх, сидя у его ног. — Скоро нагреем воду и можно будет делать кофе. — Вы точно не хотите ничего перекусить? — ладони мягко ведут от его шее к плечам. — Можем что-то приготовить? — Булочки? Или можно что-то проще? — Печь разгорается. Можно и булочки. Помните, как готовить тесто? — Не уверен, но Вы же поможете? — Помять Ваши булочки? — Это тоже можно, — улыбнулся. — Но тогда Вы ничего не покушаете. — Как это ничего? Неужели у Вас ничего не осталось? — М? А Вы хотите еще? — Уточняю. — Для Вас у меня всегда найдется. Но, кажется, это не совсем еда. — Итак, — Альбедо поднимается. — Готовим булочки. — За миской и мукой? — он смотрит на медика. — Да. — Слушаюсь. Скарамучча кивает и отходит к шкафу. Достает оттуда муку, сахар, соль — все, что запомнил с прошлого раза. Ставит глубокую миску на стол и вопросительно смотрит на Альбедо. — Нужно смешать муку, сахар, соль и воду, чтобы сделать тесто. Если хочется сладкое, тогда больше сахара. — А сколько чего? — растерянный взгляд бегает по продуктам. — Давайте две столовые ложки сахара и одну чайную ложку соли. Скарамучча снова кивает. Возится какое-то время, но отмеряет необходимое количество. Берет в руки муку и снова смотрит на Альбедо. — А муки…? — Давайте для начала шесть ложек на вот такой стакан воды. А дальше будем по чуть-чуть добавлять. — Вы так хорошо помните чего сколько надо, — он добавляет муки в миску. — Часто готовили? — Нет, но… как будто логично все? Как пропорции в медицине. — А там как? — М? Да просто, — пожимает плечами. — Ну, там же не шесть ложек на две какого-то препарата? — Шесть на две, это соотношение один к трем. Некоторые препараты тоже разводятся как один к трем. И так далее. — Справедливо. Просто как запомнить, чего один к трем, а что один к одному и так далее. Везде же все разное. — Да само как-то? — Сложное, — он выливает стакан воды. — Еще? — Пробуйте замешивать тесто и по ходу решайте, хватает ли воды, хватает ли муки. — По ходу? — Скарамучча жалобно смотрит то на медика, то на миску. — Ага. Запускайте пальцы в эту теплую пульсирующую массу. — Ну, Бедо… — юноша вздыхает и неуверенно опускает руки в миску. — Она еще не теплая и не пульсирующая, — бубнит. — Активней работайте руками, и она точно откликнется. — Мне больше нравится, когда Ваше тело откликается на работу моих рук. И не только рук. — Это понятно, ему тоже, но покажите этому тесту, как Вы умеете. — Не умею… — он неуверенно перемешивает тесто. То слишком липнет к рукам, клеится к миске, и Скарамучча снова жалобно смотрит на Альбедо. — Так и должно быть? — Больше муки, — он становится впритык к юноше со спины и высыпает немного муки. — Слишком много воды? — Да. Добавим ещё муки. — Угу. Так уже не сильно липнет, — он легонько утыкается в плечо Альбедо. — Совсем скоро вообще липнуть не будет, — он выдыхает юноше на ухо. — Еще чуть-чуть. — Еще чуть-чуть и прилипну уже я. К тебе. — Сначала булочки. — Булочки, да. А ягоды у нас закончились? Без начинки, получается? — Хм… У нас есть сахар, есть вода, есть какая-то каша. Мы можем сделать начинку из этого. Либо можно сделать карамель и полить булочки сверху. — Кашу в булочки? — морщится. — Лучше просто. А карамель сложно делать? — Сладкая каша. Не слышали про такую? И карамель делать несложно. — Не люблю каши. — Такую кашу разваривают, а потом перетирают и смешивают с сахаром. — Может, просто карамель? — С другой стороны, карамель затвердеет. А булочки у нас мягкие. Может просто добавить сахара? — Давайте. Добавите? — Да, — он высыпает ещё немного сахара, затем добавляет чуть-чуть муки и совсем каплю воды. — Вымешивайте. — А воды зачем еще? Разве мы муку добавляем не потому что ее было много? — Да, но часть теста у Вас уже взялась в комок. Без воды будет сложно всунуть в этот комок сахар. — Тяжело… Скарамучча вздыхает. Руки движутся с той же неуверенностью, сомнениями. Плечи напряжены, губы поджаты, брови сведены к переносице, а взгляд сосредоточенный. Даже слишком. Он волнуется, несмотря на то, что готовит не в первый раз, но продолжает аккуратно замешивать тесто. Хочется показать Альбедо, что он хоть немного научился у него. — Ne t’en fais pas, mon chéri, — Альбедо накрывает его руки своими, принимаясь помогать вымешивать тесто. — У тебя хорошо получается. — Под Вашим руководством, — улыбнулся. — Я просто нашел ещё один повод к Вам поприжиматься. — Я только за. Можете прижиматься еще сильнее. — Я ещё не отошел. Все же мне не восемнадцать. — А Вы не отходите. Наоборот подходите ближе, — Скарамучча смеется, замешивая тесто. — Смотрите, тесто все же не устояло, да? Под напором Ваших рук. — Благодаря Вашим наставлениям. — Ученик должен превзойти учителя. — Тогда мне надо готовить больше. Намного больше. — Разве? У Вас уже хорошо получается. Ну, ладно, а то Вы сильно увлеклись, я ревную, хватит его мять. Делайте булочки. — Поможете с этим… — он кивает на противень, — как его… Ну, в общем с ним? А потом я обязательно займусь Вами. — Можете называть его просто «лист», и я пойму, — смеется, отходя к печи. — И чем помочь? Увлажнить вместо вас? — Увлажнить? — Скарамучча кидает хмурый взгляд. — Разумеется. — Как? — Учитывая, что другие жидкости Вы из меня выдоили, придётся облизать. — Я и слюни сейчас все Ваши соберу. — Булочками занимайтесь, — усмехнулся. — В прошлый раз мы ничем не увлажняли, и булочки и так особо не прилипли. — Ладно, — он принимается вылепливать шарики. — С любовью и нежностью, юноша, — Альбедо ставит лист на стол. — Ко мне? — К шарикам. — Этим? — Скарамучча выкладывает тесто на противень. — Конечно. Если положить два вместе, будет как попа. Из-под Ваших рук. — Третью вытянуть, и будет уже не попа. — Не согласен. Только одна «не попа» имеет право быть у Вас во рту-… — он опускает голову и шумно выдыхает. — Это слишком. В голове это произносилось проще. — А Вам только входить в одну, — смеется, выкладывая шарик подальше от другого. — В это я и не собирался входить? А «не попа» имела шанс оказаться у Вас во рту. — Тут без шансов, да. Дождавшись, пока Скарамучча разместит на противень все булочки, Альбедо поставил его в печь. — Остается ждать. — Теперь кофе? — вымыв руки, юноша тут же обнимает медика. — Сначала нужно убрать на столе. После Вас тут мука повсюду. — Я протру, все уберу, — он трется щекой о грудь. — Ronron? — Ronron, — мурчит, прижимаясь ближе. — Рядом с Вами чувствую себя школьником, хех. — М? Это хорошо? — Думаю, да. — Ты такой теплый, — бубнит. — Бедо, я не смогу после себя убраться, у меня руки заняты. — Предлагаешь мне убираться за тебя? — Нет. Просто давай чуть-чуть… Еще чуть-чуть так постоим? — он обнимает крепче. — Пока булочки не сготовятся? — А сколько они будут готовиться? — Минут двадцать. — Мне не хватит. У меня потребность обнимать Вас постоянно. — Оставлять на столе беспорядок неправильно. — Чем быстрее уберусь, тем быстрее смогу прилипнуть обратно, да? — Ага, — улыбнулся. — Чтобы Вам было не грустно, пока будете убирать, я сам прилипну к Вам. — Значит, кофе потом? Или Вы хотите, чтобы я и кофе готовил? — Конечно. Поухаживайте за стариком. — За кем? Не вижу здесь таких, — хмыкнул. — Меньше слов — больше дела, юноша. — Я уже занят очень важным делом — держу самое ценное. — Дети такие балованные, — Альбедо драматично вздыхает. Взяв тряпку, он принялся вытирать стол от муки. — Ладно-ладно я понял! — Скарамучча бегло целует Альбедо в нос и перехватывает тряпку из его рук. — Я уберу. — От Вас не допросишься, — медик обнял его со спины и опустил голову на плечо. — Вот, так бы сразу. — Просто от Вас невозможно оторваться. Скарамучча складывает грязную посуду в раковину, затем мочит тряпку и протирает стол. Он старается убраться быстрее, но на столе остаются белые разводы от муки, а миска не отмывается с первого раза. Юноша фыркает, бубнит что-то себе под нос, и начинает заново. Вымывает посуду с мылом, отстирывает тряпку и вновь протирает стол. Альбедо же в это время тихо следует за ним. Иногда беззвучно усмехается, иногда что-то шепчет. Огонь в печи потрескивает, соединяясь с методичным стуком капель о стекло. В воздухе витает запах выпечки, чего-то теплого и домашнего. Тени двух фигур будто пляшут в медленном и причудливом танце, когда они плавно перемещаются по кухне. — Уже пахнет сладеньким, — Скарамучча выжимает тряпку и вешает ее на раковину. — Как думаете, оно готово? — Может, это от Вас? — усмехнувшись, Альбедо отходит к печи. — Или от Вас? — Точно от Вас. Сложив полотенце в несколько раз, он вытягивает из печи лист и ставит на стол. Булочки выглядят пышными, румяными и вкусными. Сверху — присыпаны сахаром. — И когда Вы только успели их посыпать? — юноша с интересом смотрит Альбедо через плечо. — Пока Вы рассматривали что-то вокруг. Что угодно, кроме еды, которую сами же и готовили. Взяв чашки, он достает из стола остатки сделанного им с Сяо кофе с из корней растений, высыпает и заливает горячей водой. — Я Вас рассматриваю. Всегда. — Иногда хорошо бы и по сторонам смотреть, а то разобьете свой прекрасный носик. — А я не переживаю. Вы же потом его соберете обратно, если разобью? — он опускает руки на талию медика. — Соберу. И спрячу себе в карман. — И не отдадите мне? Зачем он Вам? — Посмотрим на Ваше поведение. Садитесь кофе пить. Сейчас попробуем Ваши булочки. — Я разве плохо себя веду? — он трется щекой о плечо и утягивает Альбедо к столу. — А Вы разве разбили нос? — Не знаю. Посмотрите? — Скарамучча вскидывает голову, заглядывая в глаза. — Ничего не разбили, — медик бегло поцеловал его в нос. — Вы наконец усядетесь? — На Вас можно? На коленки хочу. — Хорошо, — Альбедо сел за стол. — Вот и накрывайте тогда сами. А я жду Вас на коленки. — Ради такого можно и накрыть, — улыбнулся. Взяв тарелку, Скарамучча выкладывает на нее несколько булочек. Переставляет чашки с кофе к столу. Берет в руки тарелку и усаживается к медику на колени. — Вы уверены, что это съедобно? — он оценивающим взглядом смотрит на булочки. — Сейчас проверим. Взяв одну булочку, Альбедо кусает. Под сосредоточенный взгляд Скарамуччи, он медленно жует. Демонстративно и показательно. Морщится. Сводит брови к переносице. Хмурится. Тишина. Юноша с замиранием сердца ждёт вердикт, но Альбедо молчит. Он кусает ещё, снова жует. Тщательно и медленно. «Надо было первому попробовать, а не давать сразу ему, — Скарамучча прикусывает губу и опускает голову. — Ну, и с чего я решил, что у меня получится? Видно же что ему не нравится». — Не надо это кушать, — он забирает булочку из рук медика и возвращает ее на тарелку. — Невкусное же, — бубнит. — Куда? Я ещё не распробовал, — тот кусает ещё. «Ладно, кажется, ему уже страшно. Конечно, издеваться над ним забавно, но он, похоже, расстроился». Проглотив, Альбедо целует его в щеку: — Это правда вкусно. Я пошутил. — Правда? — он с надеждой поднимает взгляд. — Правда. Просто решил подшутить, но вышло, похоже, не очень. Вот, сами попробуйте. — Это они вышли не очень. Скарамучча вздыхает. Он с недоверием смотрит на выпечку, но все же надкусывает булочку. «Ну, вроде съедобно?» — жует. — Не так вкусно, как у Вас, конечно, но сойдет? Наверное. — Вкусно. Очень даже. Просто ягод не хватает, вот и всё. — Без Вас у меня бы вообще ничего не получилось, — кусает еще. — Неправда. Я лишь чуть-чуть подсказывал. Не обесценивайте. — Чуть-чуть? — он тихо усмехнулся и протянул булочку. — М… Будете еще? — Конечно, буду! От такой вкусноты грех отказываться. — Скажете тоже, — смущенно бубнит. — Скажу, — он запивает булочку кофе. — Еще как скажу. — Жуйте, а не разговариваете. — Командир. — Да, — он протягивает выпечку. — Хочу, чтоб Вы хотя бы чуть-чуть покушали. — Я кушаю. И утром вкусно позавтракал, кстати. — Я тоже, — улыбнулся. — И покушал, и запил. — Что у нас по плану дальше? — Гулять? Дождь, кажется, стих. — Отлично. И прыгать по лужам. Кажется, Вы таким не занимались, да? Совсем не знаете, насколько это может быть весело. — В лужи я только падал. Это было невесело. — У Вас дождь плохой, да? Вы говорили. — Да. Пришлось потом бежать домой умываться. Мать еще отругала. Ну, такое. — Здесь никто ругать не будет. — Если Вы меня чуть-чуть отругаете, я буду не против. — Тогда отругаю. И по жопе пошлепаю. — Тогда точно идем прыгать по лужам! — Вот это энтузиазм, — улыбнулся. — Китель мой наденешь? Чтобы не простудиться. — Может, наденем другую одежду? Чтобы не запачкать. — Нестрашно. Хочу, чтобы в моем. — А Вы тогда идете в моем худи. — Хорошо. Скарамучча улыбается. Мягко, тепло. Теплее, чем пар, поднимающийся клубами от кофе; чем жар, исходящий от печи. Они не спешат — просто наслаждаются моментом. Время будто застыло лишь для них одних. Теплая ладонь ласково ложится на щеку Альбедо. Скарамучча мягко утирает мелкие крошки с уголков губ. Слегка хмурится и по-детски ворчит, на что Альбедо не может сдержать улыбки. Тишина поселилась в комнате. Лишь шепот доносящийся не до слуха — до глубины сердец. Они говорят о чем-то простом. Не громко. Так, что каждое слово остается в памяти, как тихий момент, созданный только для них. Когда чашки пустеют, они остаются еще какое-то время. Разговоры стихают, но их взгляды наполненные нежностью говорят больше, чем слова. Они понимают друг друга даже в молчании. Осторожных жестах, трепетных прикосновениях. Их пальцы переплетаются, когда юноша с легкой улыбкой утягивает медика за собой, оставляя на кухне после себя лишь теплые булочки, накрытые полотенцем, к которым, вероятно, больше никто не притронется. Коридоры тихие, пустые. В них все застыло в тревожном напряжении, от которого замирает сердце. Но Скарамучча ведет Альбедо уверенно и легко, так, будто они просто прогуливаются по собственному дому, где не надо переживать о том, что завтра для них никогда не настанет. Они возвращаются в комнату, и та снова наполняется их уютом. Снова дышит. Воздух становится мягче, а свет — теплее. На плечах юноши уже накинут китель. Тяжелый, плотный, немного тертый от пережитых сражений. Золотистые вставки, погоны, нашивка медика. Скарамучча кутается в него сильнее, вдыхая тот самый родной запах. — Китель поверх футболки не странно? — он оглядывает себя, вытягивая руки перед собой. — Так вообще можно? — Вам все можно, — улыбнулся. — Тепло Вам? — Да! — юноша тут же прильнул к груди и обнял медика за талию, забравшись под худи. — А Вам? Тепло? Мягко? — Более чем. Идем. Легкий поцелуй опускается на темную макушку. Альбедо утягивает его в коридор. Тени ползут по стенам, будто наблюдая за ними с интересом, любопытством. Они быстро минуют лестницу, и взгляд все же невольно задерживается на доске с куклами. Заметив это, Скарамучча чуть сильнее сжимает его руку в своей. Выходит перед Альбедо, возвращая внимание на себя, и шагает спиной к двери. — Потом, потом. — Расшибетесь, если будете так идти, юноша. — Но Вы же соберете меня, да? Можете и в карман меня спрятать, буду только рад, — смеется, выныривая на улицу. Дождь все ещё идёт. Холодный. Колючий, как иглы. Он бьёт по коже, по волосам, срывается с крыш мрачного двора острыми струями. Серо-алое небо нависает низко, будто давит, и воздух пахнет мокрым камнем, железом и тихим отчаянием, витающим здесь всегда. Но вдруг — всплеск. Альбедо, без слов, без оглядки, прыгает прямо в самую глубокую лужу посреди двора. Брызги разлетаются в стороны, поднимаясь к его коленям. Он выпрямляется, волосы липнут к лицу, вода стекает по вискам, но губы тронула лёгкая, редкая улыбка. Он поворачивается к Скарамучче, мокрый, сияющий, точно ребенок. — Идёшь? — бросает он, а голос теряется в шуме дождя. Скарамучча молчит, смотрит на него — в этом взгляде смешаны недоумение, раздражение, и… нечто, похожее на лёгкое изумление. Но когда Альбедо хватает его за руку, ледяными пальцами, сквозь мокрые рукава — Скарамучча идёт за ним. И они бегут. Сначала просто шаг, потом прыжок. Лужа за лужей, камень за камнем. Мокрые ботинки захлюпывают, брюки тяжелеют от воды, дождь забивает глаза. Но Скарамучча, к его собственному удивлению, смеётся. Альбедо оборачивается и смеётся тоже — искренне, с каплями на ресницах. Они прыгают, кружатся, носятся, как двое безумных детей, забывших, что мир вокруг угрюм и сыр. Брызги воды на щеках будто слёзы, только не от боли — от жизни. В этих движениях нет ни цели, ни смысла. Есть только хрупкая радость здесь и сейчас. Пока дождь не остановился. Пока мрак не поглотил. Пока можно. Камни под ногами скользкие, холодные. Лужи становятся всё глубже, вода ледяная, но смех срывается с губ сам собой — рвётся наружу, живой, неосторожный. Альбедо и Скарамучча бегают по двору, как будто не промокли до нитки, как будто небо над ними не серое, а весеннее. Скарамучча спотыкается на повороте, едва не падает, но Альбедо подхватывает его за руку — не отпуская, крепко, с какой-то удивительной лёгкостью. Их пальцы переплетены, дождь хлещет в лицо, волосы липнут к щекам, но им всё равно. Брызги летят с ботинок, поднимаются к коленям, и даже боль от холода — будто далеко, будто не настоящая. Они замирают под навесом, тяжело дыша. Капли стекают по подбородкам, пальцы дрожат от холода, одежда прилипла к телу. Скарамучча оборачивается — глаза горят, губы всё ещё растянуты в улыбке, пусть и немного растерянной. Альбедо такой же: дыхание сбито, щеки порозовели, а в глазах — то редкое выражение, как будто он снова очутился в детстве. — Быстро, — выдыхает Альбедо. — А то простынем. — Вперёд, — фыркает Скарамучча, подталкивая его в спину. И они бегут обратно — босиком, захлопывая дверь за собой с грохотом, оставляя мокрые следы на деревянном полу. Одежда хлюпает, ботинки сброшены прямо в прихожей. Не сговариваясь, почти одновременно срываются к ванной, вновь смеясь на бегу. Скрип ручки, пар от горячей воды уже поднимается в воздухе. Они вваливаются туда, почти падая, сбрасывая с себя всё промокшее, холодное, дрожа от резкого контраста. Но теперь — здесь, в горячей воде, в тепле, с хриплым смехом и мокрыми волосами, с пальцами, всё ещё цепляющимися друг за друга. — Это было так весело! Скарамучча крепче сжимает руку Альбедо в своей и прижимает к груди. В глазах еще пляшут огоньки, а улыбка не сходит с губ. — И почему мы раньше так не делали? — Потому что «взрослые»? — усмехнулся. — Ну, и глупости! «Взрослым» тоже иногда надо быть детьми. — Вот, сегодня этим и занимаемся, — взяв мочалку, он вспенил гель и мягко коснулся плеч юноши. — Делаем «детские» вещи? — он мелко вздрагивает, но склоняется чуть ближе. — Ну, если не считать утро. — Ну, это же другое, — Скарамучча закатывает глаза. — А что входит еще в список «детских дел»? Вы хотите заняться чем-то еще? — Сейчас мы отдыхаем в горячей ванне, — Альбедо мягко омывает его плечи. — Как Вы себя чувствуете? — он принимается распутывать косу. — Более чем нормально, а Вы? — Тоже. Вот искупаемся и будет уже совсем не холодно. Скарамучча кладет ладони на плечи Альбедо, вынуждая его опустить руки. Пальцы ласково вплетаются в мокрые пряди, мягко вспенивая шампунь. Он промывает светлые волосы, и те плавными волнами ложатся на шею и плечи. — Мне и так уже тепло. От Вас, юноша, — медик гладит его по талии. — Но руки у Вас все еще холодные даже под горячей водой, — он тихо усмехнулся и поцеловал Альбедо в лоб. — И все равно я тоже греюсь от Вас, — шепчет. — Я ведь уже говорил? — Вы много чего говорили. «И много о чем умолчали. Думаю, мы оба сейчас понимаем, что проживаем свои последние часы вместе… что будет дальше — неизвестность. Если я ошибусь, следующим ходом убьют меня. Если не ошибусь, игра закончится. В обоих случаях у нас осталось совсем мало времени». — Да, — юноша мягко улыбнулся, глядя медику в глаза. — А самое главное из этого то, что… я очень сильно тебя люблю… — И я тебя. Даже не думал, что мне посчастливится такое испытать. — Зато мы самые счастливые теперь, да? — голос едва заметно дрогнул. «Даже если нашего «завтра» нет, а дальше только неизвестно, страшно и больно». — Однозначно. Что бы ни случилось потом, сейчас я счастлив. — Давай останемся здесь навсегда? — он обнимает Альбедо за шею. — В этой ванной? Утопимся? — В этой ванной, да. Топиться не надо. Мы эволюционируем с тобой в каких-нибудь рыбок. — И нас кто-то съест? — Нет! Не отдам, — прижался ближе. — Никому тебя не отдам. — Съешь меня сам? — Да, — Скарамучча тянется к его лицу и кусает щеку. — Я бы очень хотел остановить время сейчас, — Альбедо прижал его к себе. — Ты можешь это сделать. Только… Только даже так это ненадолго, а я просто застыну, аха… — И я буду делать с вами всякие непотребства. — А я не против, — он утыкается в шею, а потом резко вскидывает голову и смотрит на Альбедо. — Нет, против! Я же ничего не узнаю и не почувствую. Это нечестно! — Нечестно, да. Знаете… чувствую себя мерзким эгоистом, но если бы Венти не пропал, я бы, наверное, тянул время дальше. — А я бы… Вас поддержал. — Два эгоиста, получается. — Эгоизм заразен, получается? — Венти сказал, что это в природе людей. Я с ним согласен. — А собственничество тоже в природе людей? Если я никому-никому не хочу Вас отдавать. И даже на минуту представить без Вас — плохо. — Значит, с этой секунды будем в туалет за ручку ходить? — Склеимся, как сиамские близнецы. Да. Вас что-то не устраивает? — Полностью устраивает. К тому же, я давно хотел побывать на выступлении симфонического оркестра. — «Симфонический оркестр»…? — Учитывая еду, которую мы тут едим, он не заставит себя долго жать. А раз в туалет мы теперь ходим вместе, у нас и билеты в первом ряду. — … — щеки юноши тут же вспыхивают краской. Он бьет рукой по воде, и та крупными каплями прилетает Альбедо в лицо. — Опять Вы! Вот это вот! — Что? Не понимаю, о чем Вы. — Все, хватит! Мне разговоров про клизму хватило. — Я нанес Вам травму душевную? — Да. Как будете излечивать? — Любовью и нежностью? — Принимается. Юноша утыкается лбом в грудь медика. Он прикрывает глаза и тихо выдыхает, позволяя себе полностью расслабиться. Плеск воды заглушает тревожные мысли. Ведь сейчас они все еще вместе. Делят тепло на двоих. Пальцы скользят по плечу мягко, почти невесомо. Ему не нужно открывать глаза, он и так знает, где остановиться. Чуть шероховатая кожа под подушечками будто колет мелкими иглами вновь и вновь. Тяжелые веки все же приоткрылись, и Скарамучча спешит накрыть шрам ладонью, будто это поможет унять боль. Альбедо молчит, но ощущает бережные прикосновения. Чувствует, как юноша ласково гладит рваные полосы на руках. Замечает глубокую задумчивость и тень грусти в синих глазах. — Уже давно не болит, — он шепчет, прижав Скарамуччу к себе чуть крепче. — Я знаю. Но я бы… — он поднимает взгляд, — я бы хотел забрать всю ту боль, чтобы… ты никогда ее не испытывал. — Ну, а Вы юноша? — ладонь мягко легла на грудь, где под ребрами искусственное сердце застучало чаще. — Вам разве недостаточно своей? — Это… Это другое! Скарамучча фыркает, прячет смущенный взгляд в изгибе плеча медика, на что тот лишь тихо усмехается, притянув его еще ближе. Дождь продолжает стучать по стеклу, как тихая мелодия, играющая где-то за пределами их внимания. Они остаются сосредоточенными на близости, которая не только в их телах, соприкасающихся друг к другу, — в душах, что не потерпят разлуки ни на минуту. Горячая вода мягко омывает их плечи. Стекает крупным каплям по изгибам тел, замирает в ямочке ключиц. Щеки давно порозовели, а румянец затерялся на разгоряченной коже, но они не уходят, оттягивая неизбежный момент как можно дольше. Пар поднимается над ванной, кружась завитками. Пытается размыть очертания, но им и не нужно видеть. Они узнают друг друга в осторожных касаниях, тихом дыхании, мягком шепоте и гулких ударах сердца. — Оно бьется быстрее… — тихо подмечает Скарамучча, скользнув кончиками пальцев к его груди. — Потому что Вы рядом. Альбедо отвечает с мягкой улыбкой, и Скарамучча беззвучно усмехается, зная, что это тревога. Такая же, какая поселилась и в его сердце, о которой он не будет говорить. Точно не сейчас. Сейчас только огонь свечи, дрожащий от их нежности; тонкий аромат мыла, повисший в воздухе; влюбленный взгляд, направленный друг на друга. Альбедо тянется к лицу юноши, мягко проводя по его щеке, и тот сразу прильнул к ладони, улыбнувшись. Осторожный жест — негромкий, но в его руках целый мир, который смотрит на него с доверием, нежностью, любовью. Даже здесь, в приглушенном полумраке, синие глаза блестят мягко и тепло. Им не нужен тот слабый свет свечи или лучи, потерявшиеся в тяжелых облаках. Этот свет внутри. Иногда обжигает своей страстью, но горит ярко. Ослепительно ярко и в тоже время невероятно нежно. — Вы, кажется, наконец согрелись. Он улыбается, мягко гладя медика по руке. Юноша склоняет голову ниже, целует его запястье, и вновь припадает щекой к ладони, словно кот, выпрашивающий ласки. — Да, пора выходить, — нежный поцелуй опускается на темную макушку. Альбедо поднимается первым и, опираясь на край ванны, тянется за полотенцем. Привычно подает его сначала Скарамучче. Но тот стоит с хмурым видом, скрестив руки на груди. — Что-то не так? — Да, Вы опять это делаете. — Что? Юноша закатывает глаза, берет полотенце из его рук и укутывает Альбедо в него, оставляя медика стоять в легком недоумении. Вынырнув следующим из ванны, Скарамучча накидывает полотенце на себя и утыкается лбом в его спину. — Вот. Теперь все так. — Так Вы говорили об этом, — Альбедо усмехается и, обернувшись, заключает его в объятия. — Разве есть разница в том, кто укроется полотенцем первым? — Есть. Вы опять сначала подумали не о себе. — Разумеется, я сначала подумал о Вас. Как и Вы обо мне, правда? — Это… — Другое? — Да, — Скарамучча бубнит, фыркая, но не отстраняется. — Вы замерзнете, если будете так стоять, — он подтягивает полотенце и осторожно промакивает темные пряди. — Вы вообще-то тоже. Скарамучча перехватывает полотенце и нехотя отстраняется, вытирая влагу с кожи. Движения слегка заторможенные, будто этим он может потянуть время еще немного. Беглый взгляд в запотевшее зеркало — как отражение прошлого. Юноша задумчиво склоняет голову и тянется к стеклу, бегло выведя рисунок. Он быстро ныряет в сменную одежду и не успевает обернуться, как Альбедо уже подошел ближе. — Ваше художество? — он кивает на маленькое сердечко на стекле. — Мое. Вам. Да… — Скарамучча прячет смущенный взгляд, аккуратно взяв медика за руку. — Пойдемте в комнату. Пустые коридоры встречают их холодным полумраком. Тихие шаги тонут в свисте ветра за окном, стучащих деревянных ставнях и гулком шуме дождя. Скарамучча крепко сжимает руку Альбедо в своей. Их пальцы переплетаются, как молчаливое напоминание о том, что они вместе. Комната встречает их почти родным уютом, который они создавали сами. Альбедо зажигает свечу на столе, и пространство наполняется запахом воска и мягкостью теплого света. Юноша же тянет его сесть на кровать, а сам устраивается за спиной. Он ласково перебирает еще влажные пряди, склоняется ближе, вдыхая любимый аромат, и утыкается носом в макушку. — Если буду заплетать сейчас, то потом будут кудряшки, — обнимает за шею со спины. — Надеюсь, они останутся надолго, — улыбнулся. «Чтобы… когда мы больше не будем рядом, я ещё хоть какое-то время ощущал Вас рядом». — Значит, будете совсем кудрявым. «А я этого не увижу?» Он тихо вздыхает, и этот вздох уже ощущается тяжестью в груди. Пальцы мягко вплетаются в мокрые волосы, поглаживая его по голове. — Как Вы себя чувствуете? — Голова болит, но терпимо, Вы можете не спешить, — он закинул голову и посмотрел на юношу. — Я хочу, чтобы Вы не спешили сейчас. — Я тоже не хочу спешить, — улыбнулся. — Сначала просто буду гладить Вас, как котика. — А я буду мурлыкать, — улыбнулся. — Должен отметить, что сегодняшние булочки — это самое вкусное, что я ел за всю свою жизнь. Верите? — М?! — щеки розовеют, но он не отводит взгляда. — Я думал, самое вкусное, что Вы ели, это я. — Вы — самое вкусное, что я пробовал. А булочки я все же съел. — Вы можете съесть и меня. Так я точно… «…останусь с тобой». — Вы точно полакомитесь «самым вкусным». — Не хочу, чтобы потом пришлось прощаться с Вами «подобным» образом. — Тц, — закатывает глаза. — С врачами такие шутки лучше не шутить, да? — Почему? По-моему, забавно получается. — Мм, и очень романтично. — Я знал, что Вы оцените мою романтику. А давайте я Вам тоже что-то на голове сделаю, м? Будет у Вас тоже кудряшка. — Самая любимая моя романтика, — усмехнулся. — Сделайте? Только у меня волосы короче, неудобно будет. — Ничего? Заплету Вам тоненькую косичку. — Хорошо, но сначала я заплету Вас. Альбедо сидит ровно, выпрямив спину и немного наклонив голову вбок. Скарамучча же стоит позади. В его руках затерялись светлые пряди, которые он пропускает сквозь пальцы, словно играет с солнечными лучами. Движения осторожные и ласковые, будто расправляет не спутавшиеся волосы, а мягкое облако. Он не спешит. Медленно вплетает каждую прядь, словно это нити времени, за которые он может потянуть еще немного. Еще совсем чуть-чуть. Иногда хмурится, будто сделал что-то не так. Не достаточно хорошо. Не идеально. Расплетает часть косы и принимается собирать ее заново. Юноша иногда склоняется ближе, позволяя своему дыханию скользить по его шее и кончикам ушей, а пальцам вести медленнее, чем нужно, и не обращать внимания на мелкую дрожь. — Котик обещал мурчать, — шепчет Скарамучча, когда вновь склоняется у виска. Его голос звучит тихо, но с нотками недовольства, которые пытаются скрыть мягкость. Взгляд — серьезная сосредоточенность, смешавшаяся с нежностью. А Альбедо и не нужно его видеть, он чувствует и с легкой улыбкой отвечает: — Ronron… — Хороший котик. Самый лучший… и любимый. «Не хочу, чтобы этот день заканчивался. Почему он не может быть бесконечным? Почему я… ничего не могу сделать? Даже думать о сегодняшней ночи страшно. Не хочу…» Но пальцы вновь добираются до кончиков волос, и Скарамучча все же соединят две косички вместе. Он проходится по каждой, расправляя пряди, делая их шире. Затем медленно проводит рукой по всей длине, приглаживая мелкие ниточки. Ладони задерживаются на шее, затем скользят к плечам, и наконец останавливаются на талии. Юноша целует его в затылок и крепко обнимает со спины. — Прилив нежности? — Альбедо повернул голову вбок. — Всегда. — Теперь моя очередь, юноша. Они сидят на кровати — босые ноги едва касаются прохладного покрывала, дыхание ровное, подстроенное под друг друга. Скарамучча устроился ближе к краю, слегка наклонившись вперёд, позволяя Альбедо занять место сзади. Его волосы, недлинные и прямые, спадают по затылку, гладкие и послушные, как будто сами идут в руки. Альбедо поднимает одну тонкую прядь, задерживает дыхание. Пальцы слегка дрожат — не от страха, скорее от важности момента. Он никогда не делал этого раньше, и чувствует себя немного неумелым, чужим среди этих шелковистых нитей, но внутри — тёплое, спокойное чувство: он хочет попробовать. Хочет быть ближе. Хочет, чтобы когда юноша вернется домой, эти маленькие волны, что останутся после косички, ещё хоть какое-то время напоминали о нём. — Я не очень хорош в этом, на самом деле. Но всегда считал, что важно не то, насколько ты в чем-то хорошо, а то, с какими намерениями и мыслями что-то делаешь. Он отделяет ещё две пряди, медленно начинает плести. Всё выходит криво. Пряди выскальзывают из пальцев, завиваются не туда, одна постоянно норовит вернуться обратно в общую массу. Он тихо хмурится, сдвигает брови, потом выдыхает — и пробует снова. Каждый раз чуть терпеливее, чуть внимательнее. Он не торопится. Словно в этом плетении — что-то священное, ритуальное. — Снова не получилось, — усмехнулся. — Ничего, я попробую ещё. «Ещё и ещё… Готов вечность это делать, лишь бы момент не закончился». Скарамучча не двигается. Его глаза прикрыты, он просто слушает, как дышит Альбедо у него за спиной. С каждым мягким прикосновением ему кажется, будто пальцы медленно вытягивают из него напряжение, словно кто-то аккуратно чинит то, что когда-то было разбито. Он чувствует, как одна прядь приглаживается, другая перекладывается поверх… Потом тишина. Лёгкое касание к шее. Ещё одно. Он не открывает глаз — тоже не хочет, чтобы момент закончился. — Обычно я ходил просто с хвостиком сзади. На самом деле, как оказалось, косичка — это куда удобнее, ведь волосы меньше выпадают и мешаются. Хотя, про Ваши вряд ли такое можно сказать. Они и так гладкие, прямые, шелковистые. «Интересно, хотя бы волны вообще останутся? Я ведь делаю маленькую косичку… Наверное, должны, да?» Альбедо, наконец, завязывает косичку маленькой тонкой резинкой, более похожей на резинку для бумаги. Он нашел ее в верхнем ящике стола. Узел получается тугим. Косичка — чуть кривая, несимметричная, немного растрёпанная. Он долго смотрит на результат, а потом чуть касается затылка Скарамуччи губами. «Тёплый. Наверное, резинка исчезнет, когда он вернется домой, да? С его волосами косичка сразу же распадется… Лучше не думать об этом». — Прости, получилось немного криво, — шепчет он. — Получилось прекрасно, — юноша отвечает без раздумий. — И моя очередь обнимать Вас со спины, — он обнимает юношу за плечи. — Никогда бы не отпускал… — Не отпускай… пожалуйста, — ладони легли поверх рук медика, а голос стих до полушепота. — Быть рядом с тобой мне важнее, чем дышать. — Да… Мне тоже, — он прижимает Скарамуччу к себе. — Жаль, что я не могу и в этот раз поступить эгоистично… — Если бы с ней можно было договориться, аха… — Я думаю, она такая же жертва обстоятельств, как и мы все. — И не хотелось бы ей вот пожить еще чуть-чуть? Хотя у нее здесь никого нет. — Может, и хотелось бы, разве не поэтому она продолжает игру… — Но ведьма и должна бы была остаться единственной и прожить дольше всех. Странно прийти и сказать ей «давай пока продолжим, а убьем тебя потом», аха… — Возможно, ей есть к кому возвращаться, юноша. Может, она хочет как можно быстрее закончить это, чтобы вернуться домой. Она и так пошла нам на уступки, когда согласилась тянуть время. — А мне не к кому возвращаться, — он крепче сжал руку Альбедо. — Мой дом там, где ты. — А мой… Там, где ты, — медик поцеловал его в шею. — Если бы от моего решения не зависели жизни ещё четырех человек, я бы предложил Вам… уйти вдвоем. Но я не могу. — Может… после того, как походишь? — Скарамучча поднимает на него взгляд. — Уйдем вместе? — А как же Ваше обещание найти меня после возвращения домой? Вы ещё очень молоды и, как бы ни казалось сейчас, я верю, что у Вас впереди целая жизнь. Жизнь, которая подарит Вам дорогих людей, любовь, радость… А я останусь тёплым воспоминанием для Вас. — Но мне не нужна жизнь без тебя, Бедо. И у меня уже все есть — дорогой человек, любовь, радость. — Я не хотел бы, чтобы Ваша жизнь оборвалась. Со мной или нет, но Вы ещё так молоды… Можно столько всего успеть, — вздыхает. — Даже думать страшно, что из-за меня Вы можете отказаться от жизни. — Ну, а Вы…? — опускает голову. — Что будете делать… когда вернетесь? — Я обязательно напишу Ваш портрет! На холсте. Вот так мы с Вами сможем смотреть друг на друга сквозь время и расстояние, — Альбедо водит носом по его шее. — Никогда не забуду Вас. Я буду бережно относиться к всем этим воспоминаниям, сохраню Вас в своей душе. Буду работать хирургом, спасать людям жизни, и каждый вечер рассказывать Вам об этом. А ещё, я буду вести дневник, который потом спрячу глубоко под землей на заднем дворе, а рядом посажу яблоню. Однажды, когда Вы найдете мой дом, Вы сможете, может быть, найти и дневник. — Найду Ваш дом и тоже буду приходить рассказывать… что-то? — Давайте. Я буду ждать. Когда стану призраком, то буду ждать Вас. Когда придете, буду гладить Вас по голове. — Будете ждать? М… Не надо… Во-первых, Венти говорил, что души уходят на перерождение. А во-вторых… это же очень-очень долго. Слишком долго. — Я подожду. А потом пойду на перерождение. — А я говорю, что не надо, — он оборачивается и обнимает Альбедо за талию. — Вот и что ты будешь делать столько лет, м? — Смотреть, как меняется мир, и ждать своего любимого человека. Одним глазком посмотрю, и сразу на перерождение! В следующей жизни хочу быть Вашим домашним котом. Белым и голубоглазым. Возьмете к себе под крылышко? — Вы можете перерождаться и смотреть, как меняется мир, а не ждать! Белого котенка заберу. Посмотрю, какой будет мурчать также, как Вы, и сразу пойму, приручу. — Хорошо, — он целует Скарамуччу в щеку. — Договорились, юноша. — Вы меня не ждете, перерождаетесь… «Если бы это правда можно было как-то контролировать…» — …в котенка… а зачем в котенка, кстати? Вы могли бы просто переродиться, а я бы Вас заново нашел! «Было бы все так просто…» — Думаю, заново мы найдем друг друга уже после Вашего перерождения. — А Вы так и подбиваете ускорить этот процесс. — Эй! Ничего такого! Вам нужно жить, понимаете? Жить и помнить нас обоих. Пока Вы живете, я жив. Вы будете последним, кто помнит обо мне. — Вы будете рекордсменом по долголетию, получается. — Получается. Может, напишите книгу о нас? Я запечатлею Вас на холсте, а Вы можете передать нашу историю через слова. Люди в Ваше время ещё читают книги? — Ну… можно сказать, что читают, да. Но книг мало, авторов еще меньше. А я писать красиво не умею. — Пишите от души. Душа у Вас красивая. — Разве? — он неловко усмехнулся и отвел взгляд. — А что бы Вы хотели видеть в этой книге? — Ваши воспоминания обо всех нас. Каждый отсюда заслуживает того, чтобы его помнили. Пусть и через призму Вашего восприятия. — Не каждый, — фыркает. — В этой истории точно будет как минимум на одного меньше. — Хех… Разве его поведение не сблизило нас? — Ну… мы бы и без него с Вами сблизились! — Да, но я впервые тогда испытал настоящий страх потерять Вас. И осознал, что Вы куда больше значите для меня, чем я думал. И люблю я Вас намного больше, чем мог себе представить. — А я каждый раз только все больше в тебя влюблялся… Хотя был уверен, что сильнее любить уже невозможно. — И до сих пор так? — Да, — улыбнулся. — Представляешь сколько уже этой любви! Уже на планете не помещается, мы поэтому в этом месте. — Ахах… Так вот оно что! Знаете, это ведь значит, что когда и тут места станет мало, мы с Вами продолжим свое путешествие ещё где-то. — Это обязательно! А из коробки той на самом деле нас выкинуло сюда обратно, потому что там тоже все в моей к Вам любви. Поэтому мы заканчиваем с Вами здесь и ищем новое место. — Коробку побольше? — Можно. Мне там нравилось. Только ты, я и коробка. — Если подумать, мы с Вами уже столько раз прощались, и каждый раз — «напрасно». Может, и в этот раз так будет. — И останемся с тобой здесь? — юноша прижимается ближе. — Может, после конца игры можно было не возвращаться к себе? Даже если начнется новая игра… — Оставаться «играть» дальше? Аха… Навечно? — Ну, «вечно» всегда можно быстро прервать, аха… А представь, нам бы выпали роли ведьмы и охотника? Мы могли бы с тобой прожить целую игру, только вот потом… было бы не очень. — А потом вдвоем в вечность? — Да! — Прекрасный был бы план… — Осуществляем? — Мы не знаем, что будет после окончания игры, чтобы осуществить его. — Я и не хочу знать, что будет… — На самом деле, я тоже. И меня убивает то, что совсем скоро нужно будет идти. — Я Вас не пущу… — он вцепился в одежду. — Запру Вас здесь и не пущу… — Аха… Может, свяжете ещё? — Свяжу. Если это поможет. — Я согласен. Вяжите меня. Буду вашей варежкой. — Перчаткой типа…? — Вязаной, да. — …угу, — он поднимает голову. — Короче, связываю Вас, да? И Вы никуда не уйдете? Альбедо в ответ лишь слабо усмехнулся. Он крепко прижал юношу к себе и опустился набок, укладываясь с ним на кровать. — Почему-то сейчас эта постель ощущается как никогда мягкой и уютной. — А вдруг у этой постели отрастут ручки, и она будет нас удерживать? А сейчас она нас так приманивает мягкостью своей. Но для меня самое мягкое и удобное место вот тут, — юноша уткнулся носом ему в грудь. — Что за безобразие, — Альбедо усмехнулся, касаясь пальцами косички в волосах юноши. — Думаете, появятся и ножки? — А? Аха… да. — Но тогда она от нас сбежит. «Какую чушь я несу. Лишь бы… этот разговор продолжался. Не могу об этом думать. Игра же не может закончиться сегодня? Не сейчас. Не хочу…» — он смотрит в голубые глаза. — Или Вы не про «ожившую» кровать? — Про косичку. — У меня самая красивая косичка в мире вообще-то! — Правда? А что случилось с той, которую я делал? — Потому что Вы ее делали, она и самая красивая! — А щеки будете надувать? Ну, как будто обиделись, м? — Из-за того, что Вы назвали ее «безобразием»? Да. Вы меня обидели, — фыркает. — Вас понял. Косичка божественна. — Вот так правильно, да. «Голова болит. Времени осталось совсем мало…» Прикрыв глаза, он уткнулся носом юноше в макушку. — Люблю. — Я тебе тоже очень люблю, — шепчет. Пальцы скользят по шее, мягко гладят за ухом. Скарамучча обнимает его крепче, ощущая, как подкрадывается дрожь. «Горячий. Температура опять поднялась…» — Тебе плохо…? — Голова болит… Но… я терплю ещё. — Я не хочу… идти к ней, но еще больше я не хочу, чтобы ты себя мучал, Бедо… — Еще пару минут… — он прижимает юношу к себе. — Вечность бы… — цепляется сильнее. — Мне все еще кажется, что это неправда… — Неправда что? — Что… скоро все закончится? — Или не закончится. Если мы ошиблись. — Мне бы хотелось, чтобы мы ошиблись… — И тогда ведьма избавится от меня, а вы, мирные, будете обречены ждать смерти. По-моему, расклад не очень. — Мы бы ушли с тобой вместе. — Эгоистично бросив тех, кого еще можно спасти… — Вы считаете, что можно? Что мы правда вернемся в свой мир и все? — Думаете, нет? — … — он неуверенно пожимает плечом. — Не хочу вообще об этом думать… — Если бы я только мог спрятать Вас от всего этого. — Я уже спрятался вот тут, в Ваших объятиях. — Остаться бы вот так навсегда… Головная боль вновь пронизывает сознание, заставив Альбедо вздрогнуть и вместе с тем — прижать юношу больше. — Нам пора идти… — шепчет. — Я начинаю чувствовать помутнение. Как бы ни хотелось, но… я не могу тянуть дальше. — Тебе очень больно, да? — он целует Альбедо в висок и поднимается, аккуратно утягивая его за собой. — Пойдем… — Если я вдруг начну тормозить, Вы сможете говорить от моего имени, юноша? — Угу… К ней в комнату? — Думаю, да.