Der Fehler

Скарамучча выходит в коридор, ведя Венти за собой. Дом будто застыл в ожидании чего-то, что должно вот-вот случиться. Пол под ногами тихо поскрипывает, где-то вдалеке потрескивает старая балка. Воздух прохладен, пахнет пылью и свечным воском. Венти идёт рядом. Его шаги совсем не слышны. Скарамучча старается не смотреть на него слишком долго, но периферийным зрением всё равно улавливает: взгляд Венти устремлён куда-то вдаль, не сюда, не в этот дом, будто он вообще где-то «не здесь». Когда они проходят мимо доски, взгляд Скарамуччи невольно цепляется за кукол. Потертые, сухие, безжизненные — они висят ровным рядом, как безмолвные свидетели чужих судеб. Он останавливается на мгновение, хмурится. В груди поднимается тяжесть, странное чувство, но он отмахивается. Ни слова. Просто берёт Венти за руку крепче и тише выдыхает. Он прибавляет шаг. Лестница впереди, широкая, скрипучая, уходит вверх. С каждым шагом всё меньше звуков, всё меньше мыслей — все фокусируется на предстоящем разговоре.  — А куда мы идём? Хочешь со мной уединиться? У тебя секреты от доктора? — Венти вдруг нарушает тишину. — Ну, секретом это будет недолго. Мы к нам в комнату. Помнишь, я спрашивал тебя, можешь ли ты переделать вещь? Вот, идем. — Помню. Хочешь научить меня делать интимные игрушки? — Нет! — резко переводит взгляд на Венти. — Кхм, не в этот раз. — А почему нет? Мне же интересно! — Тебе уже скучно, что ли? — усмехнулся. — М? — Ну, обычно игрушками пользуются, когда хотят разнообразить секс, и все остальное уже перепробовали. Вы когда успели-то? — проходит в комнату. — А что такое «всё»? — Венти вьется за ним, с интересом рассматривая юношу. — Я про позы, места, хотя здесь разнообразие так себе. Разве не интереснее доводить собственными силами? — Доводить? Я не хочу доводить Сяо. За что? Он хороший. — Доводить до оргазма, удовольствия и экстаза. — Это что за слова такие? — Синонимичные в данном случае. — Переведи. — Ну, оргазм — это когда возбуждение достигает пика. Скарамучча берет в руки стул и двигает его к шкафу. Забравшись на него, он начинает выискивать что-то на полке, продолжая объяснять: — «Экстаз» не всегда употребляется в сексуальном контексте, это просто чувство высшего наслаждения, типа такого, — машет рукой, оборачиваясь на Венти. — Значит, от Сяо я всегда в экстазе, — Венти подошел ближе, чтобы, в случае чего, подхватить Скарамуччу. — Ну, получается, что так, — усмехнувшись, он вновь отвернулся к шкафу. — Да где она… — фыркает себе под нос. — Что ты ищешь? Мой ветер мог бы тебе помочь. — Ищу свою батарейку. Она должна быть где-то здесь, — встает на носочки. — Сам справлюсь, не хочу, чтоб тут все летало. — Если что, я тебя держу, — Венти протягивает руки. — А ты от доктора тоже всегда в экстазе? — Спасибо, — он кивнул другу. — Да, тоже. Настолько, что мне иногда кажется, что это ненормально, аха. — Почему ненормально? Хочется его всегда и везде? — Даже не в этом дело. Хочется просто быть с ним. Всегда. Касаться, обнимать, целовать. Мы с тобой ушли только что, а я уже хочу обратно и затискать его. — Затискать? Это что такое? — Заобнимать, подергать за щечки, вот это вот все. — А подергать за член — это тоже «тискать»? — … — Скарамучча поднимает взгляд вверх, раздумывая какое-то время, но все же качает головой. — Не думаю, что это можно отнести к «тискать». — А за что дёргать? Только щеки? — Ну, не обязательно дергать. Это как с котом. Ты любишь котов? — Я люблю Сяо. Сяо — кот? — Возможно, — усмехнулся. — Вот, тебе разве не хочется его зацеловать, постоянно гладить и обнимать? — Хочется. А кто такие коты, Скар? — Вот и я об этом, — он переводит взгляд на Венти. — Ты не знаешь, как коты выглядят? Серьезно? — Да. Я не видел такое, какое называется «котом». Значит, не знаю? — Нет, я каждый раз удивляюсь. То есть про виртуальную реальность моего времени ты знаешь, а про то, как выглядят коты, — нет. Как знания в твоей голове вообще формируются… Скарамучча достает коробку и слазит со стула, придерживаясь за плечо Венти. — Коты — это животные такие, небольших размеров, пушистые, с ушками и хвостом. Он оставляет коробку на кровати и проходит к столу. Достав бумагу, юноша принимается выводить на ней неровные штрихи. — Мм… Как лисы? Тигнари? — Тигнари — зооморф с геном лисы, да. Коты похожи на маленьких лисичек. — Звучит мило. Ой, а к чему мы вообще? — К тому, что я хочу обратно к Альбедо… А, ну, — он ловко усмехнулся и продолжил рисовать, — и что иногда мне кажется, что меня слишком много, и он от этого устает. — Он не устает. Я знаю, что в его голове. — Вот как, — улыбнулся. — А что там еще, кроме постоянного чувства вины? — Страх. А ещё — доверие к тебе и огромная чистая любовь. Ее видно. — Я вижу ее. И чувствую. И надеюсь, что тоже самое от меня чувствует и он, — добавляет чуть тише. — Кхм, художник из меня тот еще, но коты выглядят примерно так, — передает листок Венти. — Можно будет попросить Бедо нарисовать. Он очень красиво рисует. — Мм… — Венти рассматривает лист. — Весьма детский рисунок. Но я тебя понял. Вот это ты хочешь сделать? — Я пытался, — фыркает. — Нет, я хочу сделать из батарейки сердечко. Очень креативно, да. — Сердечко типа… вот такое? — юноша рисует в воздухе сердце. — Или такое, как в груди у людей? — Насколько будет иронично дарить анатомическое сердце, учитывая игру и мое искусственное, аха… А ты можешь сделать, как у людей? Это, наверное, сложнее? — Могу. Я много что могу сделать. Сделать тебе как у людей? — Да, давай, — Скарамучча пересаживается на кровать и протягивает коробку Венти. — Если ты каким-то магическим способом можешь сделать это, не открывая коробку, будет даже лучше. Батарейка выглядит не очень. — Ты смущаешься показать ее мне? — Нет, ты ее, наверное, даже уже видел. Просто, как по мне, она выглядит мерзко. — Почему? — Эта штука столько лет была во мне. Мяско, кровь, всякое такое там чуть-чуть осталось. — Ты ее не помыл? — Венти накрывает ладонью коробку. — Там простой водой не отделаешься. — Нужна сложная вода? — Именно, — он придвигается ближе. — Но в этом не разбираюсь. Интерес берет свое, и Венти медленно открывает коробку. Она кажется слишком легкой для того, что хранит внутри, но едва ли это делает вещь менее весомой. Внутри — смятые кусочки ткани, пропитанные старыми пятнами, потемневшими до бурого. Между ними, едва утопая в складках, лежит батарея. Он осторожно берет её двумя пальцами, вытягивает наружу. Металл давно остыл, но шероховатая поверхность неприятно цепляет кожу. Когда-то гладкий корпус теперь покрыт сетью тонких трещин, а в одном месте — глубокая вмятина, расколовшая панель. В этом разломе запеклась темная субстанция, застывшая плотной коркой. Остатки крови, смешанной с внутренним маслом батареи. По краям всё еще держатся мелкие клочья плоти. Они высохли, потемнели, стали почти неразличимыми, но Венти знает, что это такое. Он не отводит взгляда, замечает, как засохшая кровь образовала тонкую корку на одной из сторон, растрескавшуюся, словно старый лак. Пахнет металлом. Едва уловимо, с привкусом чего-то прогорклого, технического, но среди этих нот угадывается нечто еще. Кровь. Барбатос не двигается. Батарея в его руках не пульсирует энергией, не несет жизни. Она просто вещь. Мертвый механизм, который когда-то был частью кого-то. — Выглядит и правда не очень, — он переводит взгляд на Скарамуччу. — Сделать так, чтобы сердце билось? — Ты и так можешь? — тот удивленно вскидывает брови. — Могу. Хочешь? — И как долго оно сможет биться? — Оно ведь будет имитировать, а не биться на самом деле. Полагаю, долго. — Это то понятно, просто… Я не хочу, чтобы оно внезапно остановилось. Будет как-то грустно. — Значит, оно не остановится, — пожимает плечами. — Мне кажется, это не так работает. — Думаешь? Мм… ладно. Давай я сначала просто сделаю сердце, а потом решим? — Угу, — кивает. Барбатос сжимает батарейку пальцами — неровный металлический цилиндр холодит кожу, но вдруг начинает нагреваться. Он чувствует, как внутри что-то вибрирует, пульсирует, словно пробуждается. Поверхность сначала едва заметно шевелится, как будто под ней что-то живое, а затем покрывается крошечными трещинами, из которых сочится густая, тёмная жидкость, напоминающая машинное масло. Медленно корпус начинает деформироваться — углы смягчаются, а металл становится эластичным, податливым, будто плавится, стекая по его ладони. Затем он стягивается в комок, шевелящийся, будто внутри что-то извивается. На глазах юноши серебристая поверхность темнеет, покрывается сетью тонких прожилок, которые набухают и трепещут, словно наполняются жизнью. Мгновение — и из сжавшегося комка появляются тёмные прожилки, искажающие поверхность предмета. Формируются камеры, тонкие артерии протягиваются, как нити, — теперь в его руке покоится крошечное сердце. Оно судорожно вздрагивает, пропускает через себя невидимый ток, и через мгновение начинает стучать. Вокруг вьется совсем крошечный поток ветра. — Вот так. Пока ветер тут, оно будет стучать. Точнее, будет существовать иллюзия того, что оно стучит. Если хочешь, можно ветерок убрать, тогда иллюзия спадет. Скарамучча протягивает руку и на его ладонь опускается крошечное сердце. Еще теплый металл греет кожу, а легкое «постукивание» будто щекочет. Он мягко и совсем невесомо проводит пальцем по поверхности, с изумлением разглядывая тончайшую работу. — Вау, оно такое красивое, — он потянулся к Венти и обнял его за шею. — Спасибо! — Ой… Меня обнимает кто-то кроме Сяо? — А… нельзя? — Скарамучча чуть послабляет объятия. — Можно. Просто это ощущается немного… необычно? — Когда ты меня обнял, я тоже удивился, аха. Но обнимать тебя приятно. «А когда поцеловал в лоб, было еще страннее…» — И мне приятно, — Венти обнимает его в ответ. — Ты же мой друг, да? — Да, — уткнулся носом в плечо. — Смотри, мои ветра будут поддерживать сердечко, чтобы оно билось. Если вдруг перестанет, нужно просто его поставить на ветер, и тогда начнет. Подойдет такое? — Да! Спасибо тебе большое. — Скажи, а зачем оно тебе? — Хочу, чтобы у Альбедо от меня что-то осталось. Я не знаю, что будет после того, как игра закончится. Если мы вернемся в свои «миры», то будем ли мы вообще что-то помнить? А так у него будет маленькое напоминание. — Какое милое, — улыбнулся. — Ты очень милый, когда дело касается нашего доктора. Я бы очень хотел оставить вас двоих себе, но даже не знаю пока, как оставить Сяо, поэтому вряд ли что-то получится. — Я понимаю, хотя совру, если скажу, что не надеюсь, что ты найдешь какой-то способ, — вздыхает. — И понимаю, что у нас с ним осталось очень мало времени. От этого больно… — Проведите как можно больше времени вместе. — Да. Вернемся на кухню? — Когда ты ему подаришь? — Наверное, сегодня. Не хочу тянуть. Скарамучча опускает сердечко обратно в коробку и убирает ее в тумбу. — Я тоже хочу что-то подарить Сяо. Как думаешь, что можно, чтобы выразить свою любовь? — Хм… Сложно. Это ведь должно быть еще что-то, что точно останется с ним. Интересно, а вещи, которые ты создаешь, можно забрать из этого мира? — Журавлики уходили в Селестию и возвращались. Селестия находится за пределами этого мира. — В куда…? — он наклоняет голову вбок. — «Селестия» — это что? — Это мой дом. Там я родился. Там моя мама. Там Сайо. Человек с того рисунка, где я, мама и он. — А-а… А? Тот человек похожий на Сяо — это Сайо? Они точно не близнецы? Еще и имена звучат почти одинаково. — Я у него спросил, кто он для меня, но он не ответил. Он живёт в Селестии. Он написал «она не может убивать сама. Ей нужны сердца». Но мы с Сяо не поняли, кто такая «она». — Твоя мама, наверное? Если она там, и Сайо тоже там. — Сяо тоже так предполагает. И мы подумали, что это она стерла мне память и забросила сюда. Зачем-то. И что Сайо там не в порядке. — Похоже, что так. Учитывая, что тогда он писал кровью, — хмурится. — Это вам сегодня от него ответ пришел? Почему Сяо не рассказал об этом Альбедо…? — Думаю, забыл, потому что мы пошли гулять. И сейчас расскажет, пока мы тут. Я так думаю… должны же они о чем-то говорить. — Справедливо. Ладно. А насчет подарка, хм. Может, какое-то украшение? Кулон, к примеру. — На шею? Хм… оно не потеряется? — Если спрятать под одежду, то как будто шансов больше, чем у того же браслета. — А если я хочу, чтобы в будущем Сяочка ходил без одежды. Не потеряется? — Думаю, нет, — усмехнулся. — М. Значит, кулон. Я подумаю об этом, да. Вернемся на кухню? — Пойдем, — ухватив Венти под руку, он выходит из комнаты. — А тебе совсем еда не нужна кроме крови? — Да. Только энергия Сяочки. — Энергия? — Его жизнь. — Оу… Он об этом знает? Ну, такое же как-то влияет на его самочувствие. — Знает. Он дает мне столько, сколько может. А потом восстанавливается. Люди в этом плане меня удивляют немного. Чтобы восстановиться, их организму нужно просто отдыхать и есть еду. — И спать, — усмехнулся. — Звучит жутковато, конечно, но со стороны Сяо даже мило так тебя «кормить». И интимно. — А ты бы для доктора на такое пошел? — Если бы ему была нужна моя кровь? — Да. — Конечно. Все, что угодно, готов отдать ему. — Я для Сяочки тоже. Отдам все, что угодно. И обязательно найду способ удержать его рядом с собой. Навечно. Я заберу его с собой в Селестию. — Думаешь, так получится? — Я что-нибудь придумаю для того, чтобы получилось. Все, что угодно, сделаю, чтобы получилось. — Если бы я мог тоже что-то придумать, — вздыхает. — Ладно, не будем об этом. Главное, что сейчас все хорошо. Он проходит на кухню и тут же бросается к медику, обняв его со спины. — А мы вернулись. — И сразу прилив тактильности? — Альбедо закрывает крышкой кастрюлю на плите. — Порешали свои «дела»? — Это всегда, — трется щекой о плечо. — Да, мы все решили и все обсудили. Теперь пришли на запах вкусной еды. — Мы приготовили суп на первое и овощное рагу на второе. Похоже, Кадзуха снова ходил на охоту. — Звучит аппетитно, — он укладывает подбородок на плечо Альбедо, заглядывая в кастрюлю. — Выглядит тоже. — Должно быть еще и на вкус сносно, — Сяо заливает кипяток в чайник. — Сяочка, я тоже скучал, — Венти обнял его за талию. — К слову, в доме удивительно спокойно и тихо, вам так не кажется? — Наверное, потому что еще не знают, что теперь ход ведьмы, — разведчик обнимает юношу в ответ. — Думаете, не знают? Как минимум братья и Кадзуха проходили мимо доски, — Альбедо шумно выдыхает. — И точно видели, что я их не послушал. — Может, не заметили? Иначе Лини бы уже пришел выносить мозг, — Скарамучча крепче обнимает Альбедо. — Зачем? Это все равно ничего не исправит и не даст. Видели или нет, какая разница, если в доме спокойно? Эта тишина не кажется мне тревожной, так что предлагаю насладиться ей, а не искать причины, — Сяо пожал плечом. — Согласен. Юноша, садитесь за стол. Будем обедать. Венти, Вам тарелку ставить? — Зачем? — тот с недоумением смотрит на Альбедо. — Сяо, доктор тоже глупенький. — Это вежливость, Венти, — он потрепал его по макушке. — Вместо тарелки лучше поставить на стол Сяо-… — Так, стоп, — Сяо перебивает Скарамуччу. — Без этого. — Я еще ничего такого не сказал, — хихикает. — Но собирался, — взяв тарелки, Альбедо обернулся к столу. — А вообще, на стол прогибали не Сяочку, Скар. — Ну, был момент, — тот легко пожимает плечом. — Скучаешь по нему? — Венти уселся за стол. — Мм, нет, потому что мне не нравится причина. — А если без причины? — Но тогда мы были не в отношениях. А если доктор прижмет меня к столу сейчас, я буду не против, и он об этом знает, — улыбнулся. «Лучше головой об стол», — Алатус расставляет столовые приборы и присаживается рядом с Венти. — А зачем сейчас? — Я не имею ввиду в эту же секунду, я в целом. — И я. Зачем тебя сейчас на стол? Ты же не еда. — Может, и не еда. Но прогибать не обязательно на стол. — А куда ещё? И зачем? — И почему когда вы двое собираетесь вместе, то разговор всегда уходит в это русло? — Кстати, Сяочка, я рассказал Скару про маму. — Альбедо тоже в курсе, — кивает. — Вот, я так и знал, что будете тут «секретничать» без нас. — Поэтому тоже рассказал? — усмехнулся. — Да. Сяочка, тебе нравится Альбедо? Он твой друг? — Ну, да. Почему спрашиваешь? — Хотел уточнить. Услышать это от тебя, потому что не лезу в твою голову. Мы со Скаром тоже друзья. Мы обнимались. Разведчик задерживает взгляд на Скарамучче какое-то время, на что тот прячет глаза, уткнувшись в тарелку. — Хорошо, — он мягко потрепал юношу по голове. — Я рад, что у тебя есть друг. — Я тоже. Из-за того, что вы с доктором дружите, он меня теперь не напрягает. — Разве я Вас чем-то смущал? — Альбедо поднимает удивленный взгляд. — Ты мне не доверяешь. Относишься с опаской. Ждешь от меня чего-то дурного. Но такого не будет. — Рад слышать. — Сяо ко мне также относится, — Скарамучча шепчет Венти. — Главное, что ты не вредишь. — По-моему, даже приношу пользу, — улыбается. — Суп остынет, — подмечает Сяо. — Да ем я, ем, — Скарамучча закидывает в рот ложку. — А со стороны вы двое как будто братья. Сяо старший, разумеется, — усмехнулся Альбедо. — Забавно даже. — Угу-угу, Сяочка поучает младшего глупого брата Скарика. — Чего? — юноша переводит хмурый взгляд на разведчика. — Ну, нет. — Если бы младший братец еще иногда слушался, чему его учат. — Ой, ну хватит, — тот закатывает глаза. — На то он и младший, — Альбедо отодвигает от себя уже пустую тарелку с супом и берет рагу. — Чтобы не слушаться. — Я читал, что непослушных детей бьют лозинами и ставят на колени, — задумчиво говорит Венти. — Доктор, займетесь этим? — Кхм… — На колени я и так могу встать. — На крупу. — Зачем на крупу? — Скарамучча приподнимает бровь. — Лучше поймете на практике. — Что-то мне это не нравится… — А зачем на колени? — Венти наклонился ближе к Скарамучче. — Чтобы быть на уровне его ширинки? Тот молча кивает, жуя рагу. — Это безнадежно, — Сяо вздыхает. — Да. Их просто нужно держать подальше друг от друга. Почему любой разговор с вами двумя сводится именно к теме интима? — Потому что, — Венти пожимает плечами. — Это не мы. Оно само, — кивает Скарамучча. — А по-моему есть конкретная причина, — он смотрит на Скарамуччу, который уже отвел взгляд куда-то в сторону. — И еще одна, которой обязательно надо все знать, — Сяо переводит взгляд на Венти. — А что я? — Венти нахмурился. — Я же для нас стараюсь. Без него я бы не знал, как делать это с тобой, Сяочка. Скарамучча тихо смеется, едва не подавившись. — Так, все. На сегодня хватит. — Сяо, почему хватит? — Потому что не за столом, и ты, кажется, уже все узнал. — Не за столом? А где? Хочешь, чтобы я залез под стол? — Нет. Хочу, чтобы все спокойно покушали. — Я могу покушать и под столом. — Кстати, Сяо, Вы хорошо готовите. Привыкли к самостоятельности с детства? — с невозмутимым лицом спрашивает Альбедо. — Эй! Доктор, мы тут вообще-то разговариваем… — Венти, если ты захочешь кушать, то не здесь, кхм. Да, отец с детства обучал меня всему, и домашние дела мы делали всегда вместе. Когда стал старше, конечно, большую часть я брал на себя. Ты, к слову, тоже хорош в готовке. — Под столом можно добыть белок. Я читал, что он полезный. — Кхм, да, — упорно игнорируя все, что говорит Венти, Альбедо продолжил, — я хорошо и быстро обучаюсь. Во время войны, вот, успел обучиться полевой кухне. Там же и разобрался, как готовить чаи и кофе из всяких трав и корней. А грибы мы в меде учили. — Полезный навык. В моем отряде не было того, кто настолько же хорош в том, чтобы уметь из несъедобного сделать съедобное. — У Вас в отряде не было врача? — Был в самом начале. Хороший мужик, он многому нас научил. Потом долгое время к нам никого не переводили, мол врачей и так не хватает, а разведке они и не нужны. Вот на его знаниях и выживали. Но под конец все же врач у нас появился. Девушка, молодая совсем. Наверное, даже не доучилась еще, зато на ноги нас быстро ставила, — он слабо усмехнулся. — Она с Вами до конца была? — Недолго, но до конца, да. А тебя, как врача, часто куда-то переводили или в одном отряде? — Честно говоря, был какой-то дурдом. Вряд ли сейчас смогу внятно ответить Вам. Я даже не знаю, где именно я был. Нас привезли, и все, что было после этого — для меня вне пространства и времени. Люди вокруг менялись. Мы часто куда-то ездили. Иногда мы, врачи, вытаскивали на себе солдат прямо с поля боя, потому что некому было. Иногда сталкивались с врагом. Были в плену. Это все происходило так сумбурно, что я не знаю, в одном ли работал отряде. Лица постоянно разные, а место как будто то же. Потом сменилось место, а лица повторяются. — Врачей в плен? — он вскидывает брови. — Тут слов цензурных не подобрать. — Да, признаться, я тоже был удивлен. У нас ещё и информацию какую-то пытались выпытать. Откуда она у нас? Наша задача просто лечить людей. Мы сами не понимали, где находимся, и что происходит. Но… да. — Информацией они просто прикрывались. Совсем озверевшие. Вот от таких бы избавляться. — Прикрывались? Но зачем? Этот вопрос меня мучил довольно долго, но ответ я так и не нашел. Может, Ваши мысли на что-то наведут. — А ты что-то помнишь после плена…? Или сразу здесь? — Товарищи освободили нас. Эта тема не обсуждалась никогда. Как будто… «табу»? Может быть. — Удивительно, что вас вообще приняли обратно. При лучшем раскладе должны бы отправить в тыл, при худшем — свои же и добили бы. Но видимо из-за того, что вы врачи, а значит никакой информацией не обладаете, не сдали ее врагу, а ложную не передадите, вас и оставили. А с тех, кто вас держал, вероятно, требовали людей. Никого стоящего не нашли, вот вас и забрали прикрыться перед начальством, чтоб собственные головы не полетели. — Хм… звучит вполне логично, да. Может, так и было. Я в этом всём не особо разбираюсь. Моё дело было маленькое — лечить людей. Остальное не касалось ни меня, ни моих коллег-медиков, так что даже обсудить было не с кем. Скарамучча осторожно приобнимает Альбедо за руку и укладывает голову ему на плечо. — Разве «маленькое»? Самая сложная работа. Врачи — единственные, кто не теряет человечность в этом аду, по-моему мнению, — Сяо подливает чай в кружки. — Думаете? Мне кажется, независимо от работы или «призвания» везде есть, как люди, так и твари, недостойные звания людей. — Не спорю, — кивает. — Но врачи, как мне кажется, хотя бы не забывают ценность человеческой жизни, потому что так или иначе каждый раз имеют с этим дело. А когда люди превращаются в способ получения информации или расходный материал, грань морали стирается напрочь. — Вам доводилось с таким сталкиваться? — выпутав руку из объятий Скарамуччи, Альбедо заводит её за спину юноше и обнимает того за талию. — Увы. Мой отряд за столько времени практически не менялся, только постепенно уменьшался. И вот некоторым за это время совсем голову сносило. И самое странное осознавать это сейчас. Наверное, я был таким же. Существуют только товарищи и информация, за которой мы постоянно гнались. В глазах разведчика залегли глубокие тени, а окаменелый холодный взгляд неотрывно направлен в окно, где белоснежные хлопья медленно опускаются вниз. Венти подобрался к нему поближе, обнял за пояс и поцеловал в плечо. Юноша прикрыл глаза и потерся о Сяо щекой, точно пёс, которой пытается поддержать хозяина, но не знает как. — Вам доводилось бывать в плену? Страшно представить, что делают с разведчиками. — Не дольше пары часов, по правде говоря… но даже этого на всю жизнь хватило. Неопытным был, попался на простом. Повезло, товарищи быстро вытащили, иначе бы… — он криво усмехнулся. — Соврать пришлось, что не очнулся, и меня еще не расспрашивали. Командир, конечно, сделал вид, что поверил, но… видимо я был у него на добром счету, раз вообще за мной пошли. Приобняв юношу за пояс, он легко приподнимает Венти и усаживает его к себе на колени, улыбнувшись уголком губ. — Чего ты? — тихо спрашивает. — Мне не по себе слушать ваши с доктором истории… Почему люди такое делают, Сяо? Зачем это всё? Почему они не могут жить в мире? Почему кто-то должен мучаться? — Прости, — он мягко гладит Венти по щеке. — В такое уж время нам «повезло» родиться. А люди просто глупые, жадные и очень жестокие. Но отстаивать свою страну, свой дом и семью мы обязаны, иначе никак. — Больше не обязаны. Я освобождаю тебя от обязанностей, Сяочка. Моя мама же Богиня, раз живет в Селестии. Значит, я имею полномочия. Все. Доктор, тебя тоже. — Аха, премного благодарен Вам, Венти. — Как легко, оказывается, решаются все наши проблемы, — Сяо усмехается. — Я все решу. — Реши, пожалуйста, чтобы мы вчетвером просто остались здесь, и хорошо будет, — Скарамучча крепче обнимает Альбедо. — В этом доме? — Предлагаешь свой дом? Мне кажется, нас туда не пустят. — Почему? — Куда нам, смертным, до Богов? — Скарамучча драматично вздыхает. — А вообще, мне без разницы. Главное, рядом с Альбедо. — Я подумаю, что мы могли бы сделать. — Вот, умеете ведь молчать, — Альбедо едва уловимо поцеловал юношу в висок, а потом принялся собирать пустые тарелки. — Вы такие страхи рассказываете, что не думается о пошлостях, — ворчит Венти. — Вот-вот, только грустно становится. — Зато действенно, — Сяо отходит к раковине, принимаясь мыть посуду. — Нужно взять это на заметку, — Альбедо ставит тарелки на стол около Алатуса. — Я рад, что знаком с Вами, и что мы, хоть и по разные стороны, судя по форме, нашли общий язык. — Аналогично. Да, и что нам разные стороны, если разные войны? К тому же, сейчас наше дело общее. Я тоже рад, что есть человек, которому я могу так доверять и с пониманием говорить. — Сложно осознавать про «разные войны». В моем мире мы, получается, могли встретиться. — Какой у тебя год? — 1917-й. — Я только через год рожусь, — усмехнулся. — Выходит, я старше вас на тридцать один год. Да, даже если бы мы и встретились в том мире, вряд ли бы дружбу завели. — Это да. Зато здесь неплохо сдружились. Время все-таки очень странная штука. — Согласен, да, — Альбедо протирает тарелку сухим полотенцем и убирает на полку. Венти же уже склонился к Скарамучче и шепчет: — Ты вообще понимаешь, о чем они говорят? — О чем-то своем, но выглядит это даже уютно, — склонив голову набок, он с интересом наблюдает за военными. — «Уютно»? Хм… — А много Вы на войне пробыли, Сяо? — Так-то третий год шел, но в госпиталь часто попадал. За все время и не вспомню уже, раз пять точно бывал. Один раз, помню, долго провалялся, почти два месяца, кое-как потом на досрочную выпросился и вернулся в свой отряд, — передает чистую посуду Альбедо. — А ты? — Звучит сложно и жутко, но… Смотри, они друг друга понимают, — шепчет Скарамучча. — С 1914-го года. Получается, тоже третий год. Я не был дома все это время. И письма перестал получать. Врачей не хватало, пришлось оставаться. А когда наметился отпуск, попал в плен, а по выходу оттуда не отпустили. В общем, как-то так. Вы родных тоже не видели все это время? — Альбедо ставит тарелку на полку. — Они как две рыбки, которые «булькают» о чем-то своем, — шепотом соглашается Венти. — Зато смотри, какая идиллия, — Скарамучча переводит взгляд то на разведчика, то обратно на медика. — «Отпуск» у меня был только когда с осколками или огнестрельными лежал, так что понимаю, — кивает. — Из родни у меня только отец, и тот на фронте. Каждые полгода отправляли друг другу по письму. Последний раз только не пришло вот… А у тебя как? — У меня брат-близнец, малышка-племяшка, родители… надеюсь, все живы и здоровы, а я для них «пропал без вести». Как будто это звучит лучше известия о смерти, мне кажется. Никто из них не на фронте. Как минимум, так было, когда я получил письмо в последний раз. И я этому рад. Не хотелось бы, чтобы брат видел то, что происходит на передовой. — Большая семья. Надеюсь, они в порядке. И да, «без вести» звучит лучше. Хоть какая-то мнимая надежда остается. А я… наверное, бы хотел, чтобы мой отец ушел на покой и даже не знал, что со мной. Остаться вот так одному в самый разгар войны, — вздыхает. — Уверен, он посвятит себя родине, так и уйдет с чувством исполненного долга. — В Вашем случае, конечно, да. Если у него больше никого нет, то как будто тяжело было бы остаться одному. Сколько ему лет? — Сорок девять. Других родственников со стороны отца я не знаю, если они и есть, то полагаю он не поддерживает с ними общение. А ты в семье старший? — Мы близнецы, и я родился вторым, если это играет роль, конечно, — усмехнулся. — На несколько минут младше своего брата. Даже если учитывать всю семью, включая жену брата, я все равно младший. Старше разве что их дочери. Хотя мама всегда говорила, что по ощущениям я старше даже их с папой. — Ну, что-то такое в тебе есть, — усмехнулся. — С близнецом, наверное, было весело расти. Вас часто путали? — Очень. Мы с ним прям одно лицо. Иногда друг за друга в школе отвечали. Он более общительный, ему «поговорить», я — наоборот. Так что мы друг за друга делали предметы, которые не любили. Например, я зарабатывал нам по математике обоим оценки, а он — за двоих стихи учил. Мы ещё и сидели за одной партой. Когда нужно было, то одежду одинаковую носили, чтобы местами меняться. Но, конечно, дрались мы тоже, — улыбнулся. — Между собой. Дома. Всякое бывало. — А я бы их отличил, — бубнит Скарамучча. — Смотрю одни плюсы, как удобно. Вот бы за меня в школе тоже кто-нибудь химию делал. А то ни я, ни папа, и сидим вдвоем над задачей, думаем. Долго думаем. И на следующий день я прихожу с двойкой. — Вас за оценки не ругали? — Ругал, конечно. Почти все школьные годы в углу простоял. К средним классам понял, что можно списывать у отличников, а к старшим, что можно попросить их объяснить. По всякому выкручивался. — Звучит уютно. Знаете, мы общались как-то со Скарамуччей об обучении. В будущем такого нет. Это как-то расстраивает. Школа — это ведь большой кусок жизни. Там друзья, там общение, там столько воспоминаний, хороших и плохих. Когда шагаешь утром по морозу с рюкзаком, который весит как половина тебя самого, когда в перерывах между уроками играешь с одноклассниками, когда бежишь скорее домой со школы, — он мягко улыбается, протирая тарелку по третьему кругу. — Когда ты уже взрослый, это все становится приятными воспоминаниями. Жаль, что люди будущего лишили себя этого. — Ого, ты в школе не учился что ли? — оперевшись на раковину, Сяо оборачивается на Скарамуччу. — У меня обучение проходит в другом формате, но это не значит, что я не учился, — шипит. — Не представляю я этого, — он возвращает внимание на Альбедо, продолжая вспоминать школьные годы. — Или когда с уроков сбегаешь. На какой-нибудь фильм, на который откладывал со школьных обедов. Да… хорошее было время. Беззаботное. — К слову, «с рюкзаками побегать» у нас с Вами и во взрослом возрасте получилось, да? — Это точно, — усмехается. — И весит все так же, примерно половину тебя. — Да-да, и так же страшно оставить его без присмотра, и носить постоянно на себе тяжело, — смеется. Венти наблюдает за ними, нахмурившись. Суть разговора явно ускользнула от него ещё в самом начале, и сейчас он едва ли может что-то понять. — Я слышу слова, но не понимаю, почему они смеются, — шепчет, склонившись к Скарамучче. — Я тоже не понимаю. Они говорили про школу, про портфель, и дальше я не понял, — он хмурится, скрестив руки на груди. — В чем связь? — И перепутать не хочется, у всех-то одинаковые, — Сяо роняет смешок. — Жаль только, что как в столовой не кормят. — Я перестал их понимать. Мне страшно, Скар… — бубнит Венти. — Ага, и наказание за ошибки более суровое, чем лозиной по заднице… — соглашается Альбедо. — Эх, и ни у кого не «спишешь», если не знаешь, как поступить. — Нет, Вен, я сдаюсь, — Скарамучча качает головой. — Они на каком-то своем языке общаются. — Как будто слова понятные, звуки знакомые из их ртов выходят, но я не понимаю… — Ещё и «игры» между «уроками» не такие уж и интересные стали. — Это типа нам такая ответка? — Скарамучча фыркает. — И «выбывшие» на следующей «перемене» не начинают заново, — вздыхает. — Да и экзамены тут так себе… — Скар, чет они поникли. Может, снова что-то пошлое ляпнуть? — Да… Но «учителя» орут и требуют также, — Сяо криво усмехнулся. — По шапке только получать в разы неприятнее. — Мне кажется, они на нас не отреагируют. Действуем по другой тактике, пошли. Скарамучча поднимается со стула и тихо подкрадывается к Альбедо со спины. Он укладывает руки на талию, опустив подбородок ему на плечо. — Точно, а я думаю, что так тихо? А это вы притаились, — тот ставит последнюю тарелку на полку. — Ся-о-чка, — Венти повис у него на шее. — Что случилось? — разведчик приобнял юношу за пояс. — Вы про нас забыли, — Скарамучча обиженно фыркает. — Не забыли, — Альбедо обернулся и обнял юношу за пояс. — Вернемся в комнату? — Я соскучился… — Венти обреченно стонет. — Уже? — Сяо усмехается, мягко гладя Венти по щеке. — Я тоже соскучился, — Скарамучча мырлычет, потираясь о щеку медика. — Я Вас больше не отдам Сяо. — Пойдём в комнату, Сяочка? Я тебя хочу. — Венти… — он шумно вздыхает. — Пойдем в комнату, да. — А мы? — Скарамучча переходит на шепот. — Или в душ, а потом в комнату? — Весь день на ногах, так что да, сходим в душ, — Альбедо кивает. — Сяо, Венти, вам хорошего вечера. — Вам тоже, — Барбатос хихикнул. — С вашей математикой. Ехе. — Пока-пока, — взяв Альбедо за руку, Скарамучча быстро выходит в коридор. — В душ? Зайдем за вещами в комнату, юноша? — Это обязательно, — улыбается. — Как Ваше самочувствие? — Хорошо, а Ваше? — Тоже. Смотрю на Вас и радуюсь. — Я слышал, что Вы сказали, юноша, — Альбедо остановился и повернулся к нему. — Я тоже думаю, что Вы… точнее, не так, я точно знаю, что ты бы не перепутал меня с братом. — Твой взгляд я всегда узнаю, потому что он особенный, — он мягко поцеловал медика в нос. — Он особенный только для тебя. — Потому что так ты смотришь только на меня? — Верно, — медик проводит ладонью по щеке юноши. — C’est parce que je t’aime. — Moi aussi, je t’aime, — шепчет. — Мыться пойдём вместе. Уже ход ведьмы, так что я тебя не оставлю. — Кто сказал, что я отпущу тебя одного? — хихикнув, Скарамучча проходит в комнату, уводя Альбедо за собой. — Вы непривычно долго молчали сегодня, пока мы с Сяо общались. — Мы очень пытались понять, о чем вы говорите. — О своих жизнях, семьях, о войне и школе. — О чем-то своем. Нам с Венти такое не понять. Вы так легко общались, будто давние друзья, что совсем не хотелось вас прерывать. — На мгновение мне показалось, будто так и есть. Будто мы с ним давно знакомы, да и вообще — товарищи по оружию. — Несмотря на жуткую тему, это выглядело по-своему уютно. Но потом вы загрустили, пришлось вас возвращать. — Так вот что заставило Вас прилипнуть ко мне? — А Вы против? Если бы мог, я бы к Вам навсегда так прилип. — И мы были как один человек, но с двумя головами? — Да, Вы согласны? — Если мы не будем обговаривать детали такого «сцепления», то согласен. — «Детали»? — достает сменную одежду из шкафа. — Я о том, как это сделать физически, — Альбедо тянется за полотенцами на полке. — Я знаю только как «сцепиться» так на время. — Вот об этом я и говорил, — вздыхает. — Ладно-ладно, — усмехнулся. — Идем? — Идём. ~ Теплый пар поднимается к потолку, смягчая свет свечи, что едва освещает ванную. Вода тихо плещется, размывая очертания, пока Альбедо и Скарамучча сидят напротив друг друга, погруженные в уютное молчание. Альбедо первым тянется вперед, кончиками пальцев проводя по мокрым волосам Скарамуччи, приглаживая их назад. Тот не отстраняется — лишь тихо прикрывает глаза, позволяя себе расслабиться. — Вы дрожите, — мягко замечает медик, скользя руками по его плечам. — Вода горячая, вот и… — шепчет Скарамучча. — Расслабьтесь, — говорит он, чуть поглаживая прохладную кожу, в которой еще осталось эхо зимнего холода. Юноша нехотя приоткрывает глаза и встречается с ним взглядом. В этом полумраке трудно разобрать выражение Альбедо, но его прикосновения говорят больше слов. Осторожные, неторопливые, как будто он не моет, а изучает его — кончиками пальцев, легкими движениями ладоней. Скарамучча вздыхает и позволяет себе наклониться ближе, вновь прикрыв глаза, пока руки Альбедо ласково скользят по его коже, смывая усталость, холод, тревогу. Их дыхание смешивается с паром, и в этой тишине остается только тихий плеск воды и тепло их тел, постепенно согревающихся в горячей ванне. Почти невесомо юноша касается плеча Альбедо, позволяя своим пальцам скользнуть вниз по его руке. Вода делает прикосновения еще мягче, но он все равно ощущает под пальцами знакомые очертания шрамов, чуть шероховатые на ощупь. Альбедо не останавливает его, не прячет их, только молча наблюдает за его движением. — Это с войны? — негромко спрашивает Скарамучча, задержавшись кончиками пальцев у самого запястья. Альбедо кивает. — Большинство из них, — тихо отвечает он, легко сжимая его ладонь в своей. — Я думал, Вы уже знаете их все наизусть. — Знаю. Скарамучча на мгновение прикрывает глаза, пропуская через себя его слова. Он чувствует, как Альбедо чуть сильнее сжимает его пальцы, будто проверяя, здесь ли он, реален ли этот момент. — Вы слишком много времени проводите, заботясь о других, — тихо говорит юноша, наконец поднимая на него взгляд. — Может, пора позволить кому-то позаботиться о Вас? Медик на секунду застывает. Потом, с легкой улыбкой, покачивает головой. — Но Вы уже это делаете, — отвечает он, наклоняясь чуть ближе. Брюнет тихо фыркает, но не отстраняется, только ощущает, как теплые ладони скользят выше — по его плечам, к шее, останавливаются у самых ключиц. Это не просто прикосновение, это доверие. Снежная буря за окном не стихает, но в ванной остается только их дыхание, плеск воды и мягкий свет свечи, отражающийся в глазах Альбедо. Теплая вода успокаивает, но все же приходится вставать. Медик первым выскальзывает из ванны, опираясь на край, и тянется за полотенцем. Вода, стекая по его коже, оставляет тонкие дорожки, но он не спешит вытираться, сначала протягивает полотенце Скарамучче. — Возьмите, — негромко говорит он, слегка наклоняя голову набок. Тот закатывает глаза, ведь Альбедо вновь первым делом подумал не о себе, но берет полотенце, сначала вытирает волосы, потом плечи. Альбедо тоже не теряет времени, вытираясь и набрасывая на себя мягкую пижаму, найденную кем-то в шкафу. Когда он поворачивается, то замечает, что Скарамучча медлит — тот задумчиво смотрит на свое отражение в запотевшем зеркале. — Что-то не так? — спрашивает медик, подходя ближе. Юноша медленно моргает и пожимает плечами. — Просто… — он слегка касается пальцами стекла, оставляя на нем тонкий след. — Подумал, что тепло очень быстро исчезает. — Пойдем в комнату, пока не замерз, — Альбедо взял его за руку. Скарамучча снова фыркает, но не отстраняется. Вместе они выходят из ванной, и мягкие шаги растворяются в полутемных коридорах особняка. В комнате тепло. Альбедо сразу зажигает свечу на столе, ее свет мягко озаряет пространство. Скарамучча садится на край кровати, проводя пальцами по влажным прядям волос. — Так получше будет, — Альбедо набросил ему на плечи одеяло и сел рядом. — Не хватало заболеть. — Недостаточно, — Скарамучча укутывает под одеяло и Альбедо, приобняв. — Так намного лучше. — Не хотите лечь? — А кто-то говорил мне, что с мокрой головой спать нельзя. Тихо усмехнувшись, Скарамучча мягко тянет Альбедо на себя и падает спиной на подушку, вынуждая медика опуститься рядом с ним. — Я не предлагал спать. Только лечь. Пусть Ваша спинка отдыхает, — Альбедо поправляет одеяло, чтобы Скарамучча был полностью и тепло укрыт. — Она уже давно в порядке, — он осторожно убирает светлые влажные пряди со лба. — Я все еще переживаю о ней. Условия тут не самые стерильные. Да и вообще. — Вы не переживайте. Самый лучший доктор уже все вылечил, — улыбнулся. — Не все. До клизмы мы так и не дошли. — И не надо, — Скарамучча прячет лицо в его плече. — Зачем Вы об этом вспомнили… — Юноша, это не самое страшное, что можно было вспомнить. Например, введение «трубки» в уретру звучит более неприятно, чем клизма. И это лишь малая часть медицины. — А можно не вспоминать подобный ужас? Это что за страшные истории на ночь? — Чтобы Вам крепче и слаще спалось. — Я после такого уже не засну, доктор. — Почему? — Потому что Вы снова пугаете меня своей медициной. — М? А что страшного в клизме? — В ее существовании, — морщится. — А вдруг бы Вам понравилось? — А Вы сами пробовали? — Разумеется. — Рекомендуете, получается? — Естественно. На личном опыте. Иначе, с чего бы мне так поэтично отзываться о столь необычном процессе? — Да Вы же издеваетесь! — он вскидывает голову, хмуро глядя на медика. — Я по Вашему голосу слышу. — Я? Ни в коем разе. Как Вы могли подумать такое обо мне, юноша? — Вы! Да Вы! — шипит. — Вы специально это делаете! «Слишком милый, когда ворчит, — не выдержав, Альбедо роняет смешок. — Люблю его…» — Да, Вы правы. Не мог отказать себе в удовольствии послушать Ваше шипение. Скарамучча хмурится еще больше. Неожиданно он кусает Альбедо за щеку. Мягко, играючи, но с серьезным видом. — Вот Вам за это. — Ради такого готов и дальше нахваливать клизму. — Я могу Вас и просто так кусать. — Это же другое. Просто так все сведется к тому, что мы снова окажемся без одежды. А вот так, в смущении, это забавно. — Нравится Вам, да? — слабо фыркает. — Да. — Ладно. Тебе все можно. — Всё-всё? — Да, совсем все. — Клизму? — Ну, если Вам так нужно. — Вы ставите меня в неудобное положение: с одной стороны, я еле сдерживаюсь, чтобы не начать глупо хихикать; с другой — слишком велик соблазн продолжать и посмотреть, насколько далеко Вы согласны зайти и насколько стыдно Вам будет. — Вы говорили, у меня нет стыда. Получается, продолжать бессмысленно. — Настолько нет стыда? — Настолько, настолько. — И как это возможно вообще? Такой юный, и такой бесстыжий, — Альбедо вздыхает и качает головой. — А это разве плохо? — Не знаю. Меня все устраивает. На удивление, — усмехнулся. — Вот и хорошо, — улыбнулся. — Получается, делюсь с Вами своим бесстыдством. — Да. Оказалось, что это заразно, — Альбедо прикрывает глаза. — Может, пора спать? — Не хочу. Давайте вообще не будем спать? «Я боюсь засыпать». — Всю ночь? И что будем делать? За окном такая метель, что не погулять. — Просто говорить о чем-нибудь или даже молчать. Просто быть рядом, не терять время… — Скарамучча обнимает его крепче. — Если молчать, мы уснем. — Если Вы хотите спать, то засыпайте. Буду любоваться и оберегать Ваш сон. — Не то, что бы я хотел спать, — он шумно выдыхает. — Однако, глаза болят. Скарамучча приподнимается, заглядывая медику в глаза. От их нежного взгляда в комнате будто становится теплее, а улыбка на губах юноши мягче. Треск единственной свечи и ее тусклое пламя, что слабо мерцает, освещает черты любимого лица. Ветер, что воет, будто дикий зверь, расшатывает старые ставни, сталкивая их в гулком грохоте. Но едва ли это все громче собственного дыхания и стука обеспокоенного сердца. «Я так за тебя боюсь… Боюсь того, что будет дальше. Боюсь конца этой игры…» Юноша мягко проводит ладонью по щеке медика. Он заботливо поправляет пушистые светлые пряди, что небрежно спадают на лоб. И кажется, что мир снова замер только для них двоих. Только в этой комнате, чтобы оттянуть этот тихий и хрупкий момент. «Я не хочу ложиться спать, потому что мне страшно. Страшно, что наше с тобой время заканчивается… слишком быстро. И я понимаю, что этого не изменить». Судорожный выдох. Он прикрывает глаза и медленно опускается головой на грудь Альбедо. Вслушивается в спокойные ритмичные удары и вдыхает такой родной запах свежести, будто впитывая тепло этого мгновения. «Тебе тоже страшно. Нет. Еще страшнее… — пальцы сжали мягкую ткань пижамы. — Ты тоже переживаешь, тоже боишься. Сомневаешься… А я…» Скарамучча приподнимается, нависнув над Альбедо. — А я… Его голос дрогнул. В уголках синих глаз собрались блестящие капли, которые теперь разбиваются о щеки медика. «Я даже не могу никак тебе помочь. Не могу ничего придумать, не могу ничего сделать… Только надеяться, чтобы у нас было больше времени, которого все равно не хватит, — он тихо всхлипывает. — Надеяться, что ты снова промахнешься, когда будешь проверять…» — Прости… — надломленный шепот тонет в тишине. — Что могу только плакать… — А? Чего это ты вдруг? — Альбедо обнял его за плечи. — Я не Венти, мысли читать не умею. — Я… Просто… просто хочу быть с тобой… — И поэтому снова плачешь? — … — он молча кивает, а потом качает головой. — Нет, я… — шумный выдох. — Прости, я… слишком много думаю… О том, на что никак не могу повлиять. И от этого… больно. — Ты не хочешь тратить время на сон, а что насчет слез? На них можно? — Я стараюсь, но… этих чувств так много, что оно… само… Альбедо чуть двигает рукой и медленно проводит пальцами по волосам Скарамуччи. Нежно, размеренно, без спешки. — Вы думаете слишком много, — голос у него низкий, но мягкий, убаюкивающий, наполненный спокойной уверенностью, которой Скарамучче так не хватает. Альбедо чуть ниже опускает ладонь, поглаживая его у самого затылка, медленно проводит пальцами вверх, чуть запутываясь в мягких волосах, а потом снова скользит вниз. — Мы ведь здесь, вместе, — его голос остается таким же нежным, но теперь в нем звучит что-то большее, что-то неуловимо теплое. — Я не знаю, что будет дальше. Возможно, нас ждет нечто худшее, чем мы можем представить, а, возможно, ничего страшного вовсе не произойдет. Но пока мы здесь, пока ты рядом… Разве это не важнее всего? Скарамучча вздрагивает, глубже зарывается лицом в его плечо, стискивает пальцы на ткани рубашки. Он так сильно любит его, что это чувство почти невыносимо. — А если потом… не будет ничего? — все же срывается он на тихий, глухой шепот. Взгляд голубых глаз направлен в темноту. Медик чуть сильнее сжимает Скарамуччу в своих объятиях, позволяя тому чувствовать тепло, чувствовать его присутствие. — Тогда у нас есть сейчас, — говорит он, на этот раз медленнее, осознаннее, будто подбирая слова, которые могли бы успокоить юношу. — И пока у нас есть этот момент, он принадлежит только нам. Пусть завтра будет туманным и неопределенным, но сегодня ты здесь, в моих руках, живой, настоящий. Как и я в твоих. Разве это не главное, mon chaton? — Главное, что сейчас… мы вместе…? — Конечно. Мы не можем знать, что будет дальше. И каковы итоги игры мы тоже не знаем. Я смирился с тем, что до следующего хода ведьмы я точно бессилен. Лучше и не думать об игре. Юноша молча кивает. Он остается в объятиях, позволяя себе успокаиваться. Дышит чуть глубже, ровнее. Ощущает, как постепенно отступает дрожь, как убаюкивают мягкие поглаживания по голове. Как время, будто дорожа ими, замедляет свой ход. — Ты самое ценное, что у меня есть, Бедо, — шепчет. — Я тебя люблю… Очень-очень сильно. — Знаю. Чувствую это. И я рад, что тоже люблю тебя. Ты научил меня этому прекрасному чувству. — Ты правда… рад? Не думаешь, что без этого было бы… проще? — Нет, я рад. Может, было бы проще, да, но был ли я счастливее? Точно нет. — Я тоже, — он поднимает голову, смотря на Альбедо, и осторожно улыбается. — Рад тебя любить и рад быть с тобой. — Ты сейчас совсем не такой, каким был в первый день нашего знакомства. Повзрослел. — Да? — Скарамучча неловко усмехается. — Не зря же мы дважды праздновали день рождения. — Точно. И снова снег. Пора праздновать третий? — А твой, получается, в самом начале мы пропустили, — хмурится. — Надо исправлять. — Меня устраивает оставаться тридцатилетним. — Такими темпами я Вас быстренько догоню, отлично. «Наверное, сейчас подходящий момент…? Мы не знаем, что будет завтра, так что и смысл откладывать?» — Скарамучча резко выдыхает. Он вглядывается в голубые глаза, будто выискивая в них ответ на свой немой вопрос. — У меня есть… кое-что… для тебя. — М? — Альбедо вопросительно наклонил голову вбок. Юноша неловко отводит взгляд. Он аккуратно выпутывается из объятий, усаживаясь на край кровати. «Может, все-таки не стоит вообще дарить такое…? Выглядит оно, конечно, лучше благодаря Венти, но… Просто железка, которую он из меня вытащил? — Скарамучча нерешительно поднимается, медленно отходя к тумбе и замирает. — Наверное, это слишком… мерзко…» Скарамучча тянется к полке, но резко одергивает руку вниз, склонив голову. Он нервно оттягивает рукава, впивается в губу, избегая пристального взгляда. — Вы меня пугаете, юноша. Все в порядке? — В порядке. Я… «Но я ведь уже сказал ему… Отшутиться? Тц, что за глупости», — ворчит на себя в мыслях. Он снова тянется к тумбе. Чуть увереннее. Быстро открывает нужную полку, уперев взгляд в коробку. «Хочу, чтобы у него что-то было от меня. Чтобы хотя бы частичка меня… оставалась с ним», — он поднимает голову на Альбедо. — Дайте руку, пожалуйста? — М? Что там у Вас? Встав с кровати, Альбедо подошел к юноше сзади и обнял одной рукой за талию. Вторую, как и попросил юноша, он протянул вперёд. Взяв руку Альбедо в свою, Скарамучча осторожно опускает маленькое металлическое сердце на его ладонь. — Вот, — шепчет. — Что это? — медик рассматривает сердце. — Пытаетесь символично отдать мне свое сердце? — Угу… Я все думал, что я бы мог подарить тебе, чтобы оно осталось с тобой. Поэтому вот… — Откуда это у вас? Не похоже на что-то «здешнее». Ой… оно бьется? — Венти постарался, — кивает. — Там маленький ветерок, поэтому оно бьется. — Из чего оно сделано? Оно не исчезнет после того, как мы покинем дом? — Думаю, не исчезнет. Оно… из той моей батарейки, — смущено бубнит. «Стоило ли вообще говорить об этом? Надеюсь, ему не станет мерзко от этого… Надо же было додуматься, — юноша нервно кусает себя за губу. — Но это единственное, что у меня было…» — Выходит, и правда кусочек твоего сердца? — улыбнулся. — Спасибо. Я буду его беречь, — Альбедо трется носом о шею Скарамуччи. Юноша вздрагивает, сжав руку медика крепче, пока пальцы нервно вырисовывают замысловатые узоры на его запястье. — Тебе не противно…? — спрашивает совсем тихо. — Конечно, нет, — Альбедо подносит сердце к губам и осторожно целует. — Что ты…?! — он оборачивается на Альбедо, глядя сквозь смущение. — Не стоило… — Почему же? Это ведь моё теперь, да? Могу с ним делать все, что хочу. — Твое, да, — Скарамучча прячет лицо в его плече. — Это… Ладно… — Если вдруг я узнаю, что не смогу забрать его с собой, я его съем. — Не смей! Оно же несъедобное, — ворчит. — Это опасно. — Несъедобное, значит, не переварится. Выходит, можно будет потом проглотить его еще раз. — Да Вы… — тяжело вздыхает. — Сердцеед. — По факту. — И ничего Вас не смущает? — А что должно? — Ну, хотя бы чуть-чуть… — Я ведь его помою, если что. — … — он поднимает странный взгляд на медика. — Моими слезами надеюсь? Я как раз на Вас чуть-чуть наплакал, — опускает ладонь на щеку. — Как можно? Каждую слезинку сберегу. — В секретной баночке их храните? — Ой, как Вы о ней узнали? — Вы сами о ней сказали. И что Вы собираетесь с ней потом делать? — Выпью, конечно же. Чтобы унести с собой. — Так Вы оказывается слезами питаетесь. Значит, не зря плачу, надо почаще. Кормить Вас буду. — Не надо плакать. Белок тоже вполне сойдет. — Пить много воды полезно, — отводит взгляд в смущении. — Ну, то ж воды. — Буду знать, какие жидкости Вы предпочитаете. — Ваши. — Все? Кровь тоже будете пить, как Венти? — Почему бы и нет. — И сопли, когда заболею? — Да, как соплеотсос. — Какой ужас, — он тихо усмехается. — Но тебе я отдам все, что захочешь. — Ого, неужели это «чудо» дожило и до ваших времён? — Чего…? Вы же шутите? — В смысле? Я про аспираторы для носа. Простыми словами — соплеотсосы. — Серьезно? — недоверчиво хмурится. — Я такого не знаю. — Ага. Вставляешь трубочку в нос другого человека и отсасываешь сопли, — улыбается. — Да Вы же снова просто издеваетесь! — шипит. — Удивительно, но в этот раз нет. Конечно, с развитием медицины, развивались и эти приспособления тоже, но суть остается той же. Скарамучча приподнимает бровь, кажется, обдумывая что-то. Он придвигается к лицу Альбедо совсем близко, уткнувшись носом в щеку, и показательно щурится. — Зато «щекокусь» не придумали, — мягко прикусывает кожу. — Юноша, может, у Вас заболевание какое-то? — У Ваф ефть идеи, доктор? — спрашивает, жуя щеку. — Боюсь, медицина тут бессильна. — И фто тогда делать? — Остается смириться. Я бы сказал, что можно посадить Вас на цепь, но отчего-то мне кажется, что Вы согласитесь. — Вы хорошо меня знаете, — он улыбнулся, мягко поцеловав Альбедо в место укуса. — И зачем на цепь? — Чтобы быть полностью под Вашим контролем, — ластится, потираясь щекой. — Это намёки на какие-то извращения? — Именно они. — Кстати, кто-то говорил, что вечером мы будем изучать математику. Знаете таких? Раз уж зашла речь про извращения. — Знаю. Хотите попробовать? — Вы меня заинтриговали, — он медленно отступает к кровати, утягивая юношу за собой. — Вы были удивлены? — Скарамучча покорно шагает за ним. — Более чем. Надо же додуматься до такого, — он присаживается и тянет Скарамуччу к себе на колени. — Боюсь, Вы не догадываетесь, что это лишь малая часть. — Малая часть? Даже страшно, до чего там люди додумались, — медик водит носом по его шее. — Я расскажу Вам все-все, о чем знаю, — он мягко впутывается в светлые волосы. — А Вы выберете, что Вам понравится. — Думаете, я не умру от стыда к концу Вашей лекции? — Я Вас воскрешу, — нежно целует в висок. — А вообще, Вам уже должно было передаться мое бесстыдство. — Не передалось. Даже Ваша математика смущает. — Значит, нужно еще больше практики? — Было бы неплохо. — Это можно легко устроить, — ладонь опустилась на грудь, медленно расстегивая пуговицы на рубашке. — И всегда с удовольствием. — Для математики нужно снимать рубашку? — Не обязательно, но я хочу касаться каждого сантиметра Вашего тела, — мягкие поцелуи опускаются на ключицы, скользя вниз к груди. — Изучаете каждый шрам? — Нет, уже знаю их наизусть. Пробую один медицинский способ, — Скарамучча поднимает взгляд в голубые глаза. — Сколько раз надо поцеловать каждый шрам, чтобы его вылечить? — Может, пару литров слюны смогли бы исправить что-то. — В таком случае, мне надо целовать Вас чаще. — Еще чаще? Дыра будет. — Будет, если я буду Вас кусать. — Надеюсь не во время математики? — Смотря за что, — улыбнулся. — Если будете хорошо себя вести, то не буду. — Ого, как заговорил. Прошу заметить, что у меня будет возможность укусить в ответ. — Ну, я шучу, — дует щеки. — Укушу тебя за ляжку. — За ляжку можно, — Альбедо опускается спиной на кровать, утягивая Скарамуччу. — Вот так бы с Вами вечность пролежал. — И я, — трется щекой о грудь. — Ты такой теплый. — Живой? — Живой, настоящий, вкусно пахнешь… — кончиками пальцев он мягко проводит по груди медика. — Люблю слушать, как бьется твое сердце… И чувствовать твое дыхание. — Значит, Вы уединились с Венти для того, чтобы сделать сердечко, которое я съем? — М? Угу… Только не надо его есть. Ты отравишься. — Отравлюсь? Хотя, я не знаю, из чего оно, конечно. — Ну, не из продуктов же, — ворчит. — Как это? Это же часть тебя, а ты — тот еще фрукт. — Какой-нибудь кислый и невкусный. — Вообще-то Вы очень даже сладкий и вкусный. — Ничего подобного, — Скарамучча тихо фыркает. — Вам показалось. — Думаете? — он подаётся вперед и проводит языком по шее Скарамуччи. — Нет, не показалось. Я проверил. Юноша мелко вздрагивает. Кожа тут же покрывается мурашками, а на щеках проступил легкий румянец. Он приподнимает голову и смотрит на Альбедо. — Проверьте еще раз. — А где волшебное слово? — Je vous prie. — Хороший мальчик, — Альбедо погладил его по голове. Приподнявшись, он вновь припал к шее юноши. Мокро поцеловал, а затем провел языком по светлой коже. — Бедо… — Скарамучча тихо пискнул, сжав пальцы на его плече. — Самый сладкий и вкусный фрукт. — Ты. Вот и кусаю тебя каждый раз. Опустив ладони на щеки, Скарамучча припадает к губам Альбедо. Мягко прикусив, он слегка оттягивает губу, а затем уводит его в нежный поцелуй.