Der Fehler

В комнате стоит мягкий полумрак. Воздух пахнет бумагой, пылью и чаем, что давно остыл на подоконнике. Тени от занавесок ложатся на стены, будто колышутся в такт дыханию. Фремине сидит на краю кровати, сгорбившись, пальцы сцеплены в замок. Он долго молчит, словно боится нарушить эту зыбкую тишину. Лини, опершись локтем на стол, следит за ним — взглядом тёплым, но внимательным, как будто боится упустить момент, когда брат всё же решит заговорить. — Ты видел это тоже, да? — наконец спрашивает Фремине, не поднимая глаз. — Видел, — тихо отвечает Лини, выдыхая. Его голос — чуть хрипловатый от усталости. — И, если честно… лучше бы не видел. Он встаёт, подходит к Фремине и, прежде чем тот успевает что-то сказать, берёт расческу с тумбочки. Фремине чуть вздрагивает, но не отстраняется, когда брат мягко проводит пальцами по его волосам, распутывая тонкие пряди. — Как шторка, — тихо замечает Лини с лёгкой усмешкой. — Помнишь, я говорил — не прячься за ними. Всё равно видно, что ты переживаешь. — Может, мне так проще… скрывать свои мысли. — От кого? — Лини аккуратно прочёсывает очередную прядь, затем кладёт расческу, ладонью проводит по его волосам, словно успокаивая. — От меня? От Кадзухи? От себя? Фремине не отвечает. Лишь закрывает глаза, чувствуя, как брат продолжает это тихое, почти медитативное движение. Лини садится рядом, плечом к плечу, обнимает младшего за пояс, и только тогда произносит, чуть наклонившись вперёд: — Кстати, Казу, — оборачивается он через плечо, — а ты ничего не хочешь нам рассказать? Самурай опирается на оконную раму. Его взгляд устремлен куда-то вдаль, в самую глубину леса, будто он пытается рассмотреть в нем ответы. Снег кружится, но весь остальной мир замер, потерял свое дыхание, встав на паузу. — …рассказать, да. В тот день, когда в лесу бесновался волк, этот юноша, Венти, отнял у времени главную его суть — остановил прямое движение для всего этого мира. И вырвал из этого меня в безвременье. Спрашивал, почему я убил его волка… Рассказал, что не является игроком, направил к господину Сяо. Мои догадки насчет их компании все же оказались верны. — А нам ты почему не рассказал? — А вы бы в это поверили? — он оборачивается на братьев с мягкой улыбкой. — Будь у меня хотя бы одно доказательство… но мне совершенно нечем было подкрепить свои слова. — Но мы же знаем, что ты не стал бы лгать. Тем более, о таком, — Лини поднимается и медленно подходит к подоконнику. — Прошу прощения. Мне показалось, это могло вас напугать или усомниться в трезвости моего ума, учитывая обстоятельства, в которых мне довелось познакомиться с этим юношей. — О какой трезвости ума ты говоришь, Казу? — Лини упирается ладонью в подоконник. — М? Разве мой рассказ о юноше с рисунка и по совместительству того самого незримого друга господина Сяо не звучал бы странно? — Учитывая все, что здесь происходит? Нет, не звучало бы, — Лини заглядывает в алые глаза. — Больше так не делай, Казу. — Простите… — его взгляд растерянный, виноватый направлен в лиловые глаза напротив. — Не хотел этим рассказом вызывать у вас больше вопросов и переживаний. — Все в порядке, и мы не обижены. Да, Фреми? — он обернулся на брата. — Угу, — кивает. — Только нужно как-то свыкнуться с этой информацией… Выходит, тот рисунок правда рисовал доктор? Кто же тогда та женщина… — Я не думаю, что его рисовал доктор, — Лини усаживается на стол. — Хотя, как будто, это и неважно? — Кадзуха, а Вы что-то знаете? — Не больше, чем вы, — качает головой. — Сегодня прозвучало много новой информации, которую не так просто упорядочить в голове, но… стоит придать бòльшую важность другому вопросу — вашей семье. — Линетт… — Лини опустил взгляд. — Если встанет вопрос о том, чтобы вернуться… — Сестра… — он прячет глаза за челкой. — Она не должна оставаться одна… — Кроме нас есть и другие дети… но… оставить Линетт? Но и расставаться с Кадзухой… — …и что она подумает, — Фремине говорит совсем тихо, — о нас… с тобой, брат? Если мы вернемся… — Ты про… про «нас»? Тот молча кивает в ответ. — Я боюсь… — В наше время, конечно, да… нас с тобой не поймут. — Не хочу ее расстраивать… И совсем не понимаю, что нам делать… Как будто до этого разговора я уже смирился, что мы не сможем вернуться домой, но тут… — Да… я тоже… Лини сползает со стола, подсаживается к брату и обнимает его та пояс. — Я очень скучаю за Линетт, но… может, нам и правда было бы лучше не возвращаться? — … — он утыкается ему в плечо. — И бросить ее…? Но и расставаться с Кадзухой… Самурай отходит от окна и присаживается на пол, вылавливая взгляд братьев. — Вы не обязаны принимать решение прямо сейчас, — голос звучит тихо, с присущей ему мягкостью. — Господин Альбедо сказал, что у каждого есть время на размышление. Так пусть в вашем слове не будет сомнений, а путь к нему приведет вас ясной головой и сердцем. — Кадзуха прав… Нам нужно хорошо подумать. Возвращение домой обозначает, что мы увидимся с ней, но больше мы не сможем с тобой быть… «настолько» близкими. И ещё… Казу. — …у нас есть время подумать об этом, да…? — он поднимает взгляд на Лини и тихо произносит: — Но я не хочу быть с тобой «не настолько» близкими… — Да, — Лини мягко улыбнулся. — У нас есть время подумать. Казу, а ты? Тебе некуда возвращаться? — Вы правы… — самурай смотрит перед собой. «Они посмотрели этому юноше в глаза. Выходит… они тоже в скором времени увидят нечто подобное…?» — …некуда. — Значит, для тебя «вернуться домой» обозначает… что? — Вероятнее, что ничего? Я не знаю. Может, покой. Может, перерождение? — пожимает плечами. — То есть… смерть? — Полагаю, что да. Мое участие в данной игре теперь звучит совсем нелепо, да? — он неловко усмехнулся. — Не говори так, — Фремине нахмурился. «Если мы решим уйти, то Казу тоже? Ему не будет смысла оставаться тут здесь? А если мы не уйдем, то никогда не увидем Линетт», — Лини опускает голову. — Нам… нужно подумать, да. — Предвидя ваши переживания, пожалуйста, — он кладет ладонь на колено, — не стоит обо мне беспокоиться. — Ты дурак, да? Казу… — Лини погладил его по голове. — Дурак. И так же понятно, — Фремине хмыкнул. — Не хочу быть волнением в ваших сердцах, — он прикрывает глаза, подставляясь под ладонь юноши. — Смотри, ты даже Фреми «вывел». А это сложно сделать, Ка-зу. — Прошу прощения? — он поднимает взгляд на братьев. — Ну, точно дурак! — Фремине легонько щелкнул его по лбу. — Ого… даже довёл до рукоприкладства. Казу, тебе не стыдно? — Извините…? — Хватит извиняться, Казу! — Но я не понимаю… — Брат, он безнадежный дурак. — И правда дурак… — Лини подается к самураю и обнимает его за шею. — Мое волнение за вас вас же и расстраивает, — он обнимает Лини в ответ. — Потому что мы тоже за тебя волнуемся, — Фремине обнял брата за талию, — дурак. — Да… и, Фреми, — Лини повернул голову к брату, — мы с тобой обсудим это еще… наедине. — Угу… — Все в порядке, я понимаю. Вы не голодны? — Думаю, можно было бы поесть. Фреми, а ты как? — Хочу, да. Пойдем? — Пойдём. Казу, ты же идёшь с нами? — Разумеется.

***

Ночь была жива — звенела дронами, мерцала неоновыми россыпями. Город дышал тысячей огней, и каждый луч казался пульсом его металлического сердца. Он тянулся вверх, как бесконечный лабиринт металла, стекла и шума. Небо здесь давно забыло, каким бывает звездное — вместо него по воздуху плывут экраны, проецирующие рекламные голограммы, медленно вращающиеся символы и лица, собранные из света. Двое неспешно идут по стеклянному мосту, парящему меж возвышающихся небоскребов, который навис над пропастью огней. Под ногами — прозрачная поверхность, через которую можно видеть, как по нижним дорогами текут потоки транспорта, похожие на неоновые реки. Мимо бесшумно проплывают дроны, оставляя тонкую нить света, точно маленькие кометы. Фасады каждого здания интерактивные — отображают показатели погоды, ии-репортеры освещают последние новости города, где-то же просто отображается реклама. Вокруг редко мелькают лица людей, чаще — роботы. Мост, по которому они идут, практически пуст. Юноша шагает спиной вперед, активно рассказывая обо всем вокруг. — Раз уж ты отказался от аудио-гида, тебе придется слушать меня, — Скарамучча улыбается, глядя на медика. — Мне нравится слушать Вас, юноша. — Можно было настроить мой голос, — тот закатывает глаза. — С гидом было бы понятнее и точнее. Я не так часто выбираюсь в город. — Это не то, — Альбедо качает головой, провожая взглядом очередной рекламный дрон. Их шаги звучат тихо и спокойно. Они неспешно прогуливаются по городу неонов. Ветер колышет одежду, развивает пряди волос. Воздух здесь очищен специальными системами, но все равно ощущается тяжелым. Их лица окрашены яркими цветами подсветок, реклам, пролетающими дронами и бледным оттенком купола, защищающего город. — Это все… Слишком странное… Даже слов подобрать сложно. — Вы в форме здесь выглядите не менее странно, — Скарамучча усмехнулся. «Что?» — промелькнувшая мысль заставила его остановиться. — Все в порядке? — Альбедо остановился перед ним. — А? Да, — юноша берет его за руку, продолжая идти вперед. «…почему здесь?» — Эм, не хотите в парк? В моем городе нет настоящих, но там много красивых локаций, и они даже по-настоящему выстроены. Ну, в смысле, что это не проекция. — Для моего понимания все это сложно. Так что пойдем туда, куда скажете. — Может, тогда вернемся домой? — Скарамучча обнимает его за талию, прижавшись грудью. — Кто-то обещал мне экскурсию. — Значит, в парк, — он вздыхает и нехотя разнимает объятия. — Сейчас только посмотрю как пройти. Легкое движение руки и перед ним появляется голографическое окно. Но вместо привычного экрана блокировки — пропуски даты и времени и надпись «модуль поврежден». — …что? Юноша вздрагивает, а сердце пропускает удар. Он оглядывается по сторонам, но вокруг — пустой коридор. Свет белых ламп тусклый, на стенах отключенные проекции, но даже так слишком знакомые. Интерьер, который врезался в память с самого детства. — Бедо…? Дыхание тяжелеет, а сознание медленно подбирается к ответу на свои предыдущие вопросы. «Я во сне, да? — он смотрит на дверь палаты перед собой. — Это осознанный сон… — глубокий вдох. — Надо попытаться попасть к тому Венти… Главное не потеряться и не проснуться». Глаза закрываются медленно, слегка боязливо. Вокруг — тишина. Только громкие удары сердца, гулкое собственное дыхание, мелкая дрожь в пальцах. Он старается представить местность, какую видел в прошлый раз: мягкий свет, яркая поляна цветов. Венти. Белоснежное ханьфу, длинные волосы, веер. Скарамучча открывает глаза — все тот же темный коридор. Он цокает, закатывает глаза и дергает за ручку в надежде, что сейчас сможет открыть дверь в «тот» мир. — Тц, — дверь громко хлопает за его спиной. — У меня ноль фантазии, да? Юноша проходит в детскую палату, где все осталось так, как он помнит. Большое окно плотно зашторено, тусклый синий свет от устройств, ритмичный писк аппаратов, множество приборов на столе. Во сне все кажется вязким, ощущается как под толщей воды. Каждый шаг замедленный, а картинка перед глазами неровно скачет, как сбои в системе — когда он укладывается на кровать, то уже оказывается в спальне. Взгляд лениво обводит комнату, которую обставлял сам: закупал новое оборудование для погружения в другие «миры», модули, новые игры. Все, что когда-то приносило ему удовольствие, теперь вызывает лишь страх, чувство одиночества, а сейчас — раздражение. — Это все не то! Мне надо как-то попасть к Венти, — Скарамучча накрывается одеялом с головой. «Как бы это сделать? В прошлый раз вокруг меня просто не было ничего, а Венти танцевал, — хмурится. — Я не буду танцевать. Нет! Мне это не поможет». Он резко садится на кровати и стягивает с себя одеяло. Яркий белый свет слепит глаза. Под ним теперь не матрас — мягкая высокая трава. Юноша опускает взгляд. На нем темное ханьфу, длинные волосы собраны в косу, рядом лежит несколько яблок. «Это та же одежда. Получилось?» Скарамучча запрокидывает голову вверх и сталкивается с большими бирюзовыми глазами. — О! — он смотрит на Венти, глупо хлопая ресницами. — Прокатило. — М? Куда? Кого? Что это за язык такой, я не понимаю, — Венти вопросительно наклонил голову вбок. — Ты меня не понимаешь? — Скарамучча склоняет голову в противоположную сторону. — Понимаю. Уже. Но «прокатило» не понимаю. Слово понимаю, а смысл — нет. — Я пытался попасть к тебе сюда. Все равно ни черта не понял, как так получилось, но это я обрадовался, что получилось. — Значит, это выражает радость? — он тянет Скарамуччу за руку, чтобы помочь подняться. — Ахах, с очень большой натяжкой. Не бери лучше в голову, — машет рукой. — Я рад тебя видеть. — Я тоже рад, что смог попасть к тебе снова. Эм… а много времени для тебя прошло с того момента? — Не знаю? Я не понимаю времени, — он ступает босиком по мягкой траве. — А для тебя? — А мы там время остановили. Так что я тоже не понимаю. — Удивлен, что у тебя получилось ещё раз попасть ко мне. Но я рад тебя видеть. — Взаимно. Я кстати рассказал тому тебе все, что ты рассказывал мне в прошлый раз. Даже одеть в эту одежду получилось, и он сказал, что она чуть-чуть кажется ему знакомой. Сомнительный успех, но хоть что-то. А… или ты в курсе, что там происходит? — Да, я в курсе всего. Я ведь, условно, заперт в его голове. Так что я все вижу и слышу. Это он — нет, а я… да. — Понял. Значит можно без пересказов. Мм, ты же умеешь читать мысли и копаться в голове. Получается, можно как-то направить того Венти к тебе, как к воспоминаниям? Ну, через способности? Если воспоминания заперты через силы, то надо через них и действовать? Наверное. — Я сам этого сделать не могу. Ты даже не представляешь, сколько раз я пытался. — Когда ты пытаешься что-то вспомнить, тебе становится очень больно, да? Тогда даже кровь из носа пошла… Я пока не смог придумать что-то, что правда поможет, — вздыхает. — Может, сильный стресс помог бы? Где-то в книгах людей не раз упоминалось, что сильное эмоциональное потрясение может разблокировать какие-то воспоминания. — Надо, наверное, еще и похожую ситуацию? Сильный стресс… Мне кажется, подобное может только из-за Сяо возникнуть. — Только Венти чуть-чуть нестабильный. Немного страшно стресс устраивать, связанный с Сяо. — Чуть-чуть? — он вскидывает бровь. — Мне хватило того, что он сделал с Альбедо. Находиться с ним все еще… пугает. «Сомневаюсь, что смогу относиться к нему, как прежде». — Глаза на крыльях и теле кстати жуткие. Ладно, не об этом. Может, ты помнишь какую-то ситуацию, когда ты нервничал или тебе было страшно? Как можно бы вызвать стресс, не привлекая других? — Да, глаза на крыльях… Да и сам Венти совсем жуткий, да? Я жуткий. — Ты не жуткий. Венти без памяти и человечности — жуткий. А глаза… глаза это пиздец, но что поделать? Пусть смотрят. Выглядывают там что-то… — Души людей, — улыбнулся. — Думаю, это признак того, что мы становимся сильнее. Это хорошо, ведь чем он сильнее, тем больше у вас шансов одержать победу. И в то же время, если он вдруг решит сойти с этой дорожки и выступить против вас, то нет ни единого шанса. — Мм, все или ничего. А почему ты говоришь про души? Вроде были люди из других миров…? Я не так понял? — Их души, да. Тело — это ведь просто оболочка для души. — А здесь они есть? — Только твоя. — Но в том доме есть другие души? Это прошлые игроки? — Это не души в доме. Миры накладываются один на другой. Это души в параллельном мире. Возможно, в том мире, это просто чей-то дом. — То есть пространство, как географическое положение, никак не связано с другими мирами? — Верно. В каких-то мирах что-то может совпадать, в каких-то все отличается. Миров слишком много. — М, и там есть «двойники» людей? Или душа может быть только в одном мире и только в нем перерождаться? — Перерождаться может в разных. — И в каждом мире время идет по своему? — Да. Но я не думаю, что понимание этого поможет вернуть Венти воспоминания. — Справедливо, да. Вернемся. Так… — Скарамучча остановился и обернулся на Венти. — Если я сейчас здесь, это значит, что Венти тоже уснул? — До этого я так думал, но — нет. Он лежит возле Сяо, отдыхает. — Значит, время там стоит, — выдохнул. — То есть… Пока я здесь сплю, Венти там может заглянуть в голову ко мне, и тогда оказаться тут? — Чисто теоретически, да. — Надо будет попробовать, — Скарамучча присаживается посреди поляны и тянет Венти на себя. — Вернемся к стрессу? Есть идеи как такое обставить? — Есть, но они все связаны с Сяо, — Венти усаживается рядом. — Если бы вы были с ним ещё чуть-чуть ближе, можно было бы попробовать тебя. — Меня? На роль «сильного стресса» я подхожу только для Альбедо, аха. Для остальных же просто «сильное раздражение», — он подтягивает к себе колени и укладывает на них голову. — Трогать Сяо страшно. Но, может, придумать что-то такое, где никто другой кроме него не будет замешан? Рассказать об этом ему. — Если сговориться с Сяо, но это должно быть что-то, где Венти будет бессилен и не поведет себя глупо. Иначе Сяо рискует закончить, как мой отец. — Этого нам точно не надо. Мм, может, Сяо сам как-то «случайно» поранится? У меня вообще нет идей. Видимо во сне мой мозг особенно отказывается работать. Венти сидит на траве, опершись ладонями о землю. Стебли пружинят под его пальцами, прилипают к ткани ханьфу. Он долго смотрит перед собой — в никуда, где горизонт теряется в тумане. Ветер шевелит его волосы, будто подталкивает к решению, а он всё сидит и не может сделать первый шаг. Потом вдруг встаёт. Медленно, почти неуверенно. Разминает плечи, вздыхает. Пальцы едва касаются колосьев — те мягко шелестят, словно отвечая на его движение. Он делает пару шагов, потом снова останавливается, прислушивается — к себе, к ветру, к далёкому звуку жизни, которая идёт своим чередом, но мимо него. Он вновь садится — теперь ближе к Скарамучче. Колени поджаты, подбородок покоится на руках. Его взгляд мечется — то в небо, то вниз, к травинкам, то в пустоту, где некогда стояли друзья. Через мгновение он снова встаёт. Качается, как трава на ветру — то в одну сторону, то в другую. Взгляд его становится задумчивым, чуть грустным. — О! — он подпрыгнул на месте. — Среди вас есть кто-то, кто умеет петь? — Ты. И Альбедо умеет. — В детстве папа напевал мне. А потом, когда мама заперла его, он тоже иногда напевал, когда я приходил. Это очень больно. Вспоминать это — больно. Настолько, что у меня в груди все сжимается. Это сойдет за эмоциональное потрясение? — Может, да, — он осторожно обнимает Венти за талию. — Сможешь напеть? — Твой доктор просто поет или он учился? — Он учился в музыкальной школе. — Я могу написать тебе ноты, а ты напишешь их ему. Или лучше напеть? Ты не забудешь? — Напиши? И напой. Постараюсь запомнить и ноты, и мелодию. Что-то из этого точно не забуду. — Ты сможешь показать Венти свои воспоминания, и он перепишет на бумагу то, что я тебе сейчас покажу. Венти поднимает руку, и ветер вокруг его пальцев дрожит, словно прозрачная ткань под ветром. Лёгкое движение — и в воздухе вспыхивает бирюзовая линия, изгибается, превращаясь в плавную, живую ноту. Она дрожит, мерцает, растворяется, и на её месте рождается следующая. Так, одна за другой, они всплывают — то ярче, то тусклее, будто дышат. Он поёт вполголоса. Слова мягко скользят между звуками, словно не принадлежат ни одному языку. Гласные переливаются, текут, будто вода, а согласные тихо касаются воздуха, как лёгкий ветерок. Эта мелодия не для ушей — она для сердца. Каждое слово отзывается теплом, щекочет где-то внутри. Барбатос проводит рукой по воздуху, и ноты собираются в узор, как стая светящихся птиц. Они кружатся вокруг него, касаются волос, плеч, пальцев, оставляя едва заметные следы света. Ветер, словно зачарованный, подхватывает мелодию и несёт её вдаль — по лугам, за холмы, туда, где не осталось ничего, кроме эха. Он поёт, не глядя на Скарамуччу, но в каждом его звуке есть обращение — тихое, личное, будто между строк звучит просьба быть услышанным. — Готово, — он обернулся. — Это 高山流水. Мелодия из мира моего папы. Я не очень знаю, что это обозначает, но он играл это на каком-то инструменте, а ещё напевал, как я только что. Запомнил? — А… — Скарамучча зачаровано провожает взглядом последнюю мерцающую ноту. — Это было очень красиво… Надеюсь, я это хорошо запомню. — Я уверен, твой доктор сможет такое напеть. А если умеет играть, то, может, и сыграет? — Я постараюсь передать, угу. «И умру от кринжа. Я же даже напевать не умею…» — он прячет лицо за волосами. — Да, я тоже думаю, что это будет забавно. — Не надо вот это вот, — бубнит. — Может, я просто покажу это воспоминание тому тебе? — Я ведь так и сказал тебе сделать. Покажешь это воспоминание Венти, а он напишет на бумаге. Но если хочешь петь, то можешь доктору на ушко. — Не буду я петь! Это даже не смешно будет, — Скарамучча опускает голову ниже. — Почему? — Потому что я не умею петь. Вообще не умею. — Все умеют петь. — О, тогда я буду первым. — Ну, и глупый, — Венти повернул голову. — Можно ведь петь что-то простое. — Я не глупый. В мое время люди не поют, не рисуют, не играют на музыкальных инструментах. Никто этому не учит, потому что зачем пытаться что-то сделать самому, если ИИ сделает лучшее и быстрее. — А, значит, все люди будущего глупые. — Я не выбирал, в какое время мне рождаться. — Никто не выбирает, — Венти ведёт плечами. — А в какое время жил ты? Ну, когда родился. — Не знаю? Что-то из времени моего папы. — Там были маленькие деревянные домики? — Да, — улыбнулся. — Уютно от этих воспоминаний сразу. — А мы можем это место переделать под твой тот дом? — Попробуем. Воздух дрожит, как поверхность воды под ветром. Всё вокруг расплывается — сад, трава, запах лета. Венти делает шаг — и под его ногами уже не трава, а каменные плиты, отполированные тысячами лет. Мир собирается заново, словно из осколков. Теперь они стоят посреди старинной китайской деревни. Узкие улочки петляют между низкими домами с изогнутыми крышами, покрытыми мхом. Деревянные ставни распахнуты, из окон тянутся полоски красных фонарей, колышущихся от лёгкого ветра. Где-то журчит вода — тонкий ручей проходит вдоль дороги, отражая луну, мутную и тяжёлую, словно древняя монета. В воздухе пахнет рисом, влажной глиной и дымом от вечерних костров. Тишина густая, живая — будто само время здесь застыло. Одежда на них тоже изменилась: на Венти — тонкий халат из светло-бирюзового шёлка, перевязанный поясом, волосы убраны в высокий узел, сквозь который пробиваются несколько прядей. Он всё ещё кажется лёгким, как ветер, но теперь в его облике есть что-то из мира людей. Скарамучча же в длинном тёмно-синем одеянии, ткань плотная, украшенная серебряными нитями, образующими узоры молний и облаков. На плечах — накидка, тяжёлая от вышивки, рукава широкие. Ветер несёт запах дождя, и где-то вдалеке гремит гром — мягко, лениво. Лепестки вишни, едва тронутые росой, плывут по воздуху. Венти оглядывается, ступая прямо к дому. Домик стоит на краю деревни, почти утопая в тени старых ив. От ветра листья касаются крыши, тихо шелестят, словно шепчутся между собой. Войти внутрь можно через раздвижную дверь из бамбука, затянутую тонкой рисовой бумагой, в которой виднеются крошечные трещины — следы времени. Внутри царит тёплый полумрак. Свет от бумажного фонаря, подвешенного к балке, льётся мягко, окрашивая всё в золотисто-медовые тона. Пол — из тёмного дерева, гладкого и прохладного, с редкими следами от старых сандалий. Вдоль стены — низкий стол, на котором лежит свиток, несколько кистей и фарфоровая чернильница с высохшими каплями туши. Рядом стоит глиняный чайник и пара пиал; чай в них уже остыл, оставив на поверхности лёгкую пленку. У дальней стены — футоны, аккуратно сложенные, и ширма с рисунком журавлей, выцветшим от времени. В углу — маленький алтарь с фигуркой духа предков, перед ним — чаша с пеплом ладана, от которого всё ещё тянется еле заметная струйка дыма. Воздух в доме пахнет древесиной, сушёными травами и дождём, что просачивается сквозь щели в окне. Слышно, как где-то под крышей капает вода — мерно, размеренно. Когда Венти переступает порог, пол тихо скрипит под его шагами. — Вот таким я помню домик. Деревню. Несмотря на ощущение жизни и «гул», здесь только мы с тобой. — Ого… Скарамучча останавливается у двери, оглядываясь. Он старается не касаться предметов вокруг — все кажется слишком хрупким, слишком чужим и непонятным для него. — Такое необычное и красивое, — взгляд цепляется за бумажный фонарик. — Ты говоришь, мы здесь одни… Но даже так тут намного больше «жизни», чем в мое время. Это так странно. «Но здесь так тепло и уютно. Спокойно и есть ощущение «дома». Интересно, как выглядел дом Альбедо, где он рос?» — Потому что все сделано руками людей, а не машинами? — Наверное? Видимо люди отдают частичку души, когда делают что-то сами, и именно такое и ощущается? Никак не привыкну, что здесь даже в вещах больше «жизни», — он слабо усмехнулся. — Поэтому рисунки, даже не профессиональные, выглядят более душевно. — Рисунки Альбедо очень красивые, — улыбнулся. — А ты умеешь рисовать? — Не очень. Я умею только писать некоторые сложные иероглифы. Папа учил. Но его язык мне так и не поддался. — Иероглифы? Напишешь что-нибудь? «А, наверное, поэтому когда Сяо пытался будить его на родном, реакции не было». — Хочешь запомнить? — Венти подходит к столу, где раскрыт свернутый лист и рядом лежит кисть. — Подожди. Этим писать?! — он указывает на кисть. — Да. А чем ещё? — Да, вы издеваетесь, — стонет. — Я даже на карандаш трачу время, чтобы было разборчиво хоть чуть-чуть, а тут кисть! — Скарамучча тяжело вздыхает. — Ладно, показывай. Я постараюсь запомнить. Мне же не обязательно будет писать кистью… Венти опускает кисть в чернильницу, кончик тонких ворсинок на мгновение чернеет, впитывая густую, вязкую тушь. Он вздыхает — едва слышно, будто вместе с дыханием отпускает воспоминание, застывшее где-то глубоко внутри. Пальцы его легки, но движения — точны, уверенные, как у того, кто уже не раз писал этот знак. Он ставит кисть на рисовую бумагу, и чернила медленно расползаются, словно капля дождя по лепестку. Затем — плавный взмах вниз, будто ветер скользит по травам; короткий штрих в сторону — и наконец, мягкое завершение. На листе рождается иероглиф 「梦」— mèng. — Вот. Это древний знак, означающий сон. Кисть дрожит в последнем касании, оставляя лёгкий след туши. — Не очень сложное, да? — Две звездочки и закорючка внизу, — Скарамучча хмурится, но кивает. — Выглядит не очень сложно, но эту штуку я в руки не возьму. — Это же просто кисть. Доктор такими рисует. — Обещал мне нарисовать, да, — юноша бубнит, оперевшись на край стола. — Писать или рисовать мягким сложнее, чем твердым. Еще и жижа может потечь, или рукой ее задеть. Я не осилю. — Хочешь попробовать? — С такими рукавами? — он поднял руку, и широкий рукав скользнул вниз. — Моя одежда станет черной. — Сними? — Что именно из этого? Я так и не понял что за чем надевается. И там же все равно рукава длинные, нет? Или предлагаешь мне все снять? — Можешь снять все. — Что-то мне это напоминает, — Скарамучча скрещивает руки на груди. — Что? Я тоже могу раздеться. — Будем голые учиться писать кистью? — Скажем так, сливаемся с природой. — Если бы это мне предложил Альбедо, я бы согласился. — Лучше с Альбедо сливайся. Это у вас хорошо получается. — Да, спасибо. Нам нравится. «…хочу к нему». — Кстати… ты же помнишь, что наша ведьма, которая оказывается тоже бог, пошла пытаться связаться с кем-то из других богов. Ты знаешь об этом что-то больше? Хотели просить о чем-то Пространство… — Асмодей? Насколько я знаю, она спит. Так было, когда я покинул Селестию. Она спала. Однако, вода есть в каждом из нас. Не только в водоемах, но и внутри каждого живого существа. Может, Фокалорс и сможет. — Поговорить с этой богиней через воду? А, как ты думаешь… получится с ней договориться? Чтобы все игроки смогли остаться вместе… — Думаю, да. В моей памяти она вполне сговорчивая. — Правда? А ты знаешь, что она может попросить взамен? — Мм… нет. Но она следит за тем, чтобы небесный порядок не нарушался. То есть, чтобы не пересекались миры и все такое. Поведение Астарот может быть воспринято, как нарушение. Для неё не составит труда создать для вам мирок, в котором вы сможете жить. Только… если ей правда нужно будет что-то взамен, это может быть связано с порядком. — Мы разве уже не считаемся за пересечение миров? Ну, временных линий как минимум. — Это ведь не ваша вина. Может, она взамен попросит наказание для Астарот. — Наказание от нас? Аха… Что мы вообще сможем сделать против нее, — вздыхает. — Что бы мы не делали, она ведь может просто отмотать это обратно. Разве возможно такому существу противостоять? — Боги не могут убивать. Может быть, об этом и скажет? Кто знает. — Но если все получится, ты… останешься без родителей, — Скарамучча опускает голову вниз. — Так себе «счастливый конец». — У меня их уже давно нет. Папа страдает, а мама… виновата в том, что он страдает, а я ничего не помню. — А ты бы хотел помнить? Может, оно тебе не надо? Только больше боли от всего этого. — Несправедливо было лишать меня счастливых воспоминаний о детстве. И если я не буду помнить папу, то кто? Люди живы, пока их помнят. «Бедо также говорит», — он осторожно улыбнулся. — Тогда я постараюсь сделать так, чтобы все воспоминания Венти к нему вернулись. Покажешь мне что-то из иероглифов еще? — Боюсь, не успею, — он подается к Скармучче и крепко обнимает его за плечи. — Не успеешь? — Скарамучча обнимает юношу в ответ. Тени на стенах дома задрожали. Бумажные фонарики погасли, будто ветер сдул их теплый свет. Все на мгновение погрузилось во мрак, стало пустым, почти неосязаемым — только тепло рук все еще ощутимое. — Подожди! Юноша резко вскинул голову, сталкиваясь с слегка растерянным взглядом голубых глаз. Альбедо обнимает его за талию и мягко гладит по волосам. — …а, — Скарамучча глупо хлопает ресницами, потом хмурится, и утыкается лбом медику в грудь. — Доброе утро, — бубнит. — Доброе. Вы спали довольно тревожно, юноша. Снова путешествовали по чужим сновидениям? Только время стоит, а значит, Венти не спал. — Я опять Вас разбудил, да? — он прижимается ближе. — Разговаривал с воспоминаниями Венти, да. Ему не обязательно спать, это удобно. — Разбудили, да. Выспаться получилось? — Это у Вас надо спрашивать. Извините… Я чуть-чуть успел поспать, да. — Чуть-чуть? То есть, такие вот «сны» не дают вам отдыха? — Ну… Такое ощущается, как бодрствование, кхм. — Выходит, ты не выспался, chaton? — он поглаживает юношу по голове. — Я в порядке, — Скарамучча трется щекой. — До этого мне снился приятный сон. — Приятный? И что там было? — Там были Вы. Мы гуляли по моему городу. — Наверное, я был как неандерталец. — Вы были самым лучшим, что было в том городе и в том мире вообще. — Там что, не было вас? — М? — он поднимает голову. — Был. — Значит, вот, «что» там было самым лучшим, — он касается кончика носа Скарамуччи указательным пальцем. — Может, пора вставать? — Неправда! — фыркнул. — Лучше Вас ничего и никого быть не может! — он уткнулся медику в шею. — Не хочется вставать. — Тогда не нужно. — Скаааар, — из-за двери доносится голос Венти. — Можно я зайду? — Или нужно… — Альбедо усмехнулся. — Придется, — он нехотя поднимается на кровати. — Заходи. «Он же не один как обычно, да?» — Скарамучча трет глаза. — Ска-ар, — протягивает Венти, заглядывая в комнату. — Доброе утро. Тот легко проходит и падет Скарамучче в объятия, повиснув у того на шее. — А как тебе спалось? — Нормально. Опять с твоей памятью разговаривал, — он поглаживает Венти по плечу. — Есть новая информация? — Сяо аккуратно закрывает за собой дверь, оставаясь стоять на пороге. — Есть, да. Кофе и я расскажу. — Мм… кофе? Хорошо, — Венти отстраняется. — Ещё немного времени у нас есть, — он обернулся на Сяо. — Я подожду ещё. — Подождешь? — Скарамучча заглядывает Венти в глаза. — Ну, я пришел, потому что пора кушать. Но я готов подождать, пока ты попьешь кофе, да. — Я собирался рассказывать о чем узнал, так что это надолго. Лучше поешь сейчас? — он обернулся на Альбедо. — Да, будет лучше не доводить Вас, Венти, до сильной усталости и истощения. Если чувствуете голод, сначала давайте есть, а потом обсуждать, — Альбедо поглаживает Скарамуччу по спине. — Угу-угу. Сяочка, ты тоже так думаешь? — Да, ты сейчас — наше все, — он гладит юношу по плечам. — Поэтому, если вы не против… — Все нормально, да. Обсуждали же уже, — Скарамучча усаживается обратно на кровать и протягивает руку. — Шею не дам. — Шея только для доктора, да? — улыбнулся. Венти склоняется ближе, пальцы едва касаются запястья Скарамуччи — там, где под кожей пульсирует жизнь. Тишина становится густой и даже напряженной. Когда губы Венти касаются кожи, Альбедо чуть нервно сжимает ткань футболки на спине юноши. Хоть то, что делает Венти, это не жест принуждения или насилия, менее тревожно от этого не становится. Клыки легко пробивают кожу, как будто Венти никогда и не имел человеческого облика, скорее — наоборот, лик зверя или монстра. Скарамучча замирает. Взгляд рассеян, будто пространство вокруг утратило очертания. А Венти, всё ещё склонённый, пьёт не кровь, а саму жизнь. Тело Скарамуччи будто каменеет, но внутри всё рушится. Сначала — просто лёгкое жжение под кожей, похожее на укол иглы. Но оно быстро разрастается, превращаясь в поток, что вырывается наружу, как будто кто-то медленно и бережно вытягивает из него саму сущность — не кровь, а дыхание, пульс, частицы души. Мир вокруг дрожит и тает. Звуки глохнут. Он слышит только собственное сердце — глухо, тяжело, будто где-то очень глубоко под водой. Воздух становится плотным, вязким. Каждое движение даётся с трудом. Скарамучча чувствует, как уходит тепло, как кончики пальцев становятся холодными, а разум — странно ясным, слишком ясным. Он не может ни оттолкнуть, ни что-либо сказать — тело цепенеет, а в груди нарастает тревога, похожая на тихую, безысходную песню. Ему кажется, что вместе с жизнью Венти пьёт всё, что он пытался скрыть — гнев, боль, усталость. Словно вытаскивает наружу нечто большее, чем позволено. На миг — пустота. Потом — мягкий толчок, возвращающий в реальность. Венти сидит напротив — с опущенными ресницами, слегка виновато поглядывает на друга. — Юноша, все в порядке? — Альбедо тянет Скарамуччу на себя. — Скар… ответь, а? — Я не хотел, — Венти бубнит. — Не специально… — Юноша? — Альбедо заглядывает в синие глаза, пытаясь поймать в них осознание. — М… — он медленно моргает, — я в порядке, да. — Пока что не поднимайся лучше, — Сяо осторожно берет Венти за руку и тянет на себя. — И так всегда? — Почти. — Я то думал, как он кусает. Клыков вроде нет… — Больно? Страшно? Неприятно? Обиделся? — Венти сыплет вопросами. — Я не обиделся, просто из меня так еще кровь не брали, аха. — А как брали? У тебя до меня только доктор отсасывал? — … — Алатус тяжело вздыхает. — Ну, можно и так сказать. — Юноша, не хотите немного подремать? Во сне силы лучше восстанавливаются. — «Можно и так сказать»? — Венти щурится. — Это что значит? — Я нормально. Вроде, — кладет ладонь на лоб. — Идем на кухню? Буду рассказывать увлекательные истории Венти, которых он не помнит. — Сяо сказал, что лучше немного полежать. Вообще, после потери крови, правда лучше полежать. — Я боюсь, что забуду, если не расскажу все сразу. Сейчас я чувствую себя нормально. — Потому что сидишь, — Сяо смотрит на него. — Тц, — Скарамучча закатывает глаза и вскакивает, — я же говорю, со мной все в поряд-… Боль резко ударила по вискам. В ушах прозвенел писк, голова наполнилась гулом и чем-то тяжелым. Картинка перед глазами размывается, темнеет. Ноги ватные — не держат. Только слабость, почти осязаемая и настолько же эфемерная. Тело ощущается неподъемным, тянет вниз. Он поддается вперед. Чувство падения бесконечное и в то же время мгновенное. Юноша лежит на чем-то мягком, утыкается в это щекой. Тонкие пальцы бережно перебирают темные пряди на его макушке. — …ке, — бубнит. Веки тяжелые, он открывает их с трудом и хмурится. — Венти?! Глаза округлились, и Скарамучча подскочил на месте, оглядываясь по сторонам. Футон, на котором они сидят, почти полностью скрыт под светлой и темной тканью их одежд. Теплый свет бумажного фонарика мягкими тенями ложится на лицо юноши, подсвечивает большие бирюзовые глаза. «Почему я опять здесь?» — Я думаю, ты потерял сознание. Это ненадолго. Обычно люди ведь быстро приходят в себя. — Черт! — он укладывает голову обратно на колени юноши. — Бедо меня прибьет… — Это ваши такие игрища? — Лучше бы игрища. Он же будет переживать сейчас, — вздыхает. — Будет. А зачем ты встал? Сяо же говорил тебе. — Мне казалось, я чувствовал себя нормально, — бубнит. — Казалось. А сейчас как? — Здесь нормально? «Не чувствую тут ни слабости, ни сонливости, ни голода. Выглядит обманчиво…» — А что будет, если я засну тут? Я вообще могу? — он поворачивает голову на Венти. — Попробуй? — Но я не хочу тратить на это время. Я же не понимаю, когда смогу попасть к тебе еще. Кстати ты всегда питался кровью? Ну «жизнью». — Нет. До того, как я попал в мир людей, мне это не надо было. Венти нужно это, потому что он тратит много сил, истощается, но ведь можно впасть в спячку. Так я и отдыхал раньше. Это не сон, как у людей, это… забвение. — Мм, — Скарамучча укладывается удобнее. — А что в этом забвении? Темно и пусто? — Там ничего. Совсем-совсем ничего, — Венти перебирает тёмные пряди. — Но оно все равно ощущается? Мне обычно ничего не снится, просто непонятное ощущение сна и все. Зато здесь столько всего разного. За все годы видимо отыгрываюсь. — Нет, никак. Для меня это «забвение» пролетает как одно мгновение. Как будто закрыл и открыл глаза. — О, понимаю. Ладно, пока я все равно здесь, продолжишь показывать слова? Я правда еще ничего передать не успел, но… Я же не знал, что меня так вырубит еще и к тебе! Интересно, так всегда будет? Экспресс-доставка.

***

Скарамучча безвольно лежит, дыхание едва уловимо, кожа бледная, почти прозрачная. Его волосы рассыпались по коленям Альбедо — мягкие, спутанные, холодные на ощупь. Альбедо осторожно убирает прядь со лба, проводит пальцами по виску, по щеке — осторожно, будто прикасается к тонкому стеклу, боясь, что оно треснет. Он не говорит ни слова. Только смотрит — на закрытые глаза, на ресницы, дрожащие от едва заметных движений. Тепло его ладоней постепенно возвращает коже цвет, дыхание становится чуть глубже. В груди у Альбедо щемит, будто кто-то сжал сердце изнутри. — Зачем было так себя вести, юноша… — выдыхает. Он гладит Скарамуччу по волосам, кончиками пальцев — медленно, успокаивающе. Плечи Альбедо дрожат, но руки не останавливаются. — Сяочка… — Венти шепчет. — Я сделал плохо? Алатус поджимает губы — не знает, как ответить правильно. Понимает, что вина лежит тенью на них. На Венти, потому что забрал слишком много. На себе, потому что позволил. «Просил же его не вставать сразу, — вздыхает. — Что теперь делать… Все еще чувствую себя перед ними виноватым. Как ответить правильно?» — Не надо было тебе кушать так много… — тихо отвечает Сяо, мягко поглаживая юношу по руке. — М… ты после такого никогда сознание не терял, вот я и… наверное, не рассчитал. — Все в порядке, Венти, — спокойно говорит Альбедо. — Ему говорили не вставать резко, но он не послушал. Выходит, сам виноват. Поплатился за свое упрямство. — Правда? И ты на меня не злишься, доктор? — Нет. Если бы он начал терять сознание в процессе, я бы Вас остановил. А так — причина того, что он потерял сознание, — его упрямство, и только. «Уже проще, — разведчик тихо выдохнул. — Но это не обморок. Иначе он бы давно очнулся». — Док, а… давно вы проснулись? Что делали до того, как мы пришли? — Не очень давно. Успели только поговорить немного. Даже с кровати ещё не встали. Рассказывал про свой сон, но этот сон не был связан с Венти. А вы? — Мы тоже. Отдыхали, пытались уберечь Венти больше сил, но когда я проснулся, решили все же прийти к вам. «Может, он сразу заснул? Но они только что встали?» — Может быть, он уснул, — Альбедо гладит юношу по голове. — Мне кажется, в этих снах, где он с Венти, он как будто не спит вовсе. — Он что-то рассказывал об этом? — Сказал, что это ощущается, как бодрствование. — Получается, как будто снова в другой «мир»? — Вроде того. Мир снов, которым управляет кто-то там. Я так понимаю. — Он правда спит? — Венти осторожно подбирается к юноше и прислушивается. — Однозначно. Уже сопит тут, как кот, слюни пускает. Хорошо ему спится, я надеюсь, пока мы тут переживаем за него из-за его же упрямства. — Доктор, не ворчи на него, это я виноват, — бубнит Венти. — Но его предупреждали, — Алатус вздыхает. «Видел же мое самочувствие после этого. Или он решил, что с ним будет по-другому?» — К слову про сны, Венти, ты можешь видеть, что людям снится, да? — Могу. Хочешь, чтобы я посмотрел его сон? А вдруг там снова доктор в платье? — Кхм, нет сейчас не надо. Я о том, что если получится понять, когда Скар снова попадет в сон с твоими воспоминаниями, то ты тоже мог бы их увидеть? — А если он прямо сейчас там? — Альбедо опускает голову. — Терять такую возможность… — Когда ему снится доктор в платье, он глупо улыбается, — Венти склоняется к лицу юноши. — А сейчас — нет. — Упускать момент глупо, да. Но он хотел что-то рассказать до того как потерял сознание. То есть такой «сон» ему уже «сегодня» снился. Интересно, как часто он туда попадает? — он смотрит на Скарамуччу. — Лезть к нему в голову сейчас или нет — решать не мне, так что… — Ладно, — Альбедо прикрывает глаза ладонью. — Венти, пожалуйста, загляните, что там ему сниться? Но если это что-то, эм, личное, то сразу прекращайте это смотреть и никак потом не комментируйте. — Мм… Сяочка, можно? — Раз Док не против… — тот пожимает плечом. — Посмотри? «Надеюсь, из этого что-то получится…» — Тогда я попробую. ~ Воздух дрожит от полусвета. Венти стоит в стороне — за гранью сна, как за стеклом. Перед ним мягко плывёт сцена: старая деревня, тихий дождь за окном, тёплые бумажные фонари колышутся на ветру. Всё вокруг дышит умиротворением. На футонах сидят двое. Скарамучча, чуть сутулый, хмурый, лениво держит в руках чашку. Напротив — Венти из сна. В его взгляде есть та прозрачная нежность, какая бывает у людей, давно принявших мир. Он говорит тихо, будто шепчет самому себе: — Знаешь… мой отец всегда считал, что ветер живой. Когда я был совсем маленьким, он учил меня слушать его. Говорил: «Если прижмёшь ухо к траве, услышишь, как земля дышит. А если откроешь ладони ветру — он расскажет тебе, откуда пришёл». Скарамучча молчит, не перебивает. Венти чуть улыбается — мягко, ностальгично, глаза прищурены, будто он всё ещё там, в том далёком дне. — Иногда он приносил мне старый бубен, — продолжает он. — Сказал, что если петь правильно, то можно заставить ветер кружиться. Я тогда пел до хрипоты, а ветер всё не слушался. Забавно, да? В ответ — тихий смешок. — Я старался, — чуть обижено бубнит Венти. — Тогда я ещё не знал, что со временем ветер, да и не только, склонится передо мной… Странно, но я не хотел бы этого, наверное. Настоящий Венти, наблюдающий из комнаты, ощущает, как что-то внутри него медленно сжимается. Это воспоминание — его, но не совсем. Оно звучит слишком чисто, слишком человечно. Он помнит запах влажной травы, звук ветра между пальцами… но отца — нет. Хотя смутная тень, силуэт в сиянии земного солнца, пробивается в воспоминаниях. Во сне Венти тихо продолжает: — Когда он уходил, всегда оставлял за окном листик. Один, легкий. Я собирал их, думал — они волшебные. А потом понял: это просто был его способ сказать «я здесь», когда он не рядом. Скарамучча опускает взгляд: — Значит… лист на подоконнике? — Может, — шепчет Венти, улыбаясь едва заметно. — Я запомнил это место таким. И листик, и чернила, и эти футоны. Барбатос посреди комнаты замер в безмолвии. Тонкая трещина проходит через его грудь — не боль, не ревность, а что-то, похожее на утрату самого себя. Он видит, как тот, во сне, смеётся, тянется за упавшим фонариком, как мягко касается плеча Скарамуччи — и от этого движения в комнате будто теплеет. А здесь, за гранью, холод. Он — не тот мальчик, не тот сын. Он чужой для самого себя же. — Венти? — Сяо аккуратно коснулся его дрожащего плеча. — Что там? — Прямо сейчас Скарамучча там, да. Во сне. Со «мной», — он слабо улыбнулся. — Я покажу. Боль разъедает его тихо, без звука — как яд, растекающийся по венам. Венти стоит в своей комнате, опираясь на стену, взгляд его стекленеет. Он не плачет — просто не может. Всё внутри него словно рассыпается, превращаясь в светящуюся пыль. Пустота внутри растёт, распирает грудь, будто там больше нет сердца — только выжженное место, где когда-то что-то билось. Он закрывает глаза, и из глубины сознания уходит сигнал — невидимая нить, что тянется к Сяо. Тонкая, прозрачная, сотканная из ветра и музыки. Её не услышать, но почувствовать можно, как дрожь — где-то под кожей. Так Венти передаёт сон друзьям в комнате. Сяо, до этого сидевший неподвижно, вдруг вздрагивает. Перед его глазами медленно проступает картина: китайская деревня, мягкий тёплый свет фонарей, скрип старых половиц, запах туши и бумаги. Он не узнаёт это место — то самое, что видел Венти, но теперь оно живёт и в его памяти. За низким столом сидят Венти и Скарамучча. Венти из сна держит кисть. Его рука двигается плавно, будто танцует. Капля туши падает, тянет за собой линию, рождая иероглиф — «梦» (сон). Строчка переливается в свете, будто светится сама по себе, словно живая. — Да, этот я уже запомнил, — юноша рассматривает знак. — А другие покажешь? — Я не так много помню, но, да, конечно, — Венти тянется за кистью. Сяо наблюдает, заворожённый. Каждое движение кисти — будто дыхание. Следующий знак — «风» (ветер). Затем ещё один — «心» (сердце). Он чувствует, как в нём что-то шевелится, как будто сам начинает помнить это, словно когда-то давно и его учили писать так же. Венти во сне мягко объясняет Скарамучче значение, его голос спокоен, ласков, он смеётся, когда тушь случайно капает не туда. Всё — так просто, так человечно. А в комнате, где алый свет бросает на стены тени, стоит другой Венти, всё иначе. Воздух здесь плотный, застыл. Плечи дрожат. Он прижимает ладони к груди, будто пытается удержать себя, не дать телу рассыпаться. Изнутри ноет память — больно не помнить и не быть. Больно видеть, как кто-то другой, более живой, более настоящий, живёт внутри сна, где он сам — лишь «кусок бессердечной оболочки». Он сжимает пальцы. Сон продолжается, будто впивается в Сяо. «Больно… — Венти неуверенно повернул голову на Алатуса. — Почему мне так больно видеть это? Этот Венти нравился бы им больше, чем я? Они бы хотели, чтобы вместо меня был он…» Барбатос медленно опустился на пол, будто ноги вдруг перестали держать. Он сел, притянув колени к груди, и спрятал лицо между ними. Пальцы дрожат, вцепившись в ткань плаща, — словно только так он может удержать хоть что-то, что не ускользает из памяти. Ему кажется, будто изнутри вырывают струны, на которых когда-то звучала его душа. Образы мелькают — обрывки смеха, музыка ветра, чей-то голос… и всё исчезает, тает, оставляя за собой пустоту. — Почему… — едва слышно выдохнул он. — Почему я не помню?.. Глаза защипало. Боль утраты, не как от потери кого-то, а как будто он сам растворился в чьей-то чужой воле, стертый, подменённый. Венти прижал лоб к коленям, чувствуя, как по щеке скатывается слеза — тихая, упрямая. — Мама… забрала меня у меня самого… — прошептал он в пустоту, и ветер, проскользнувший через окно, будто ответил глухим эхом. — …на нас кто-то смотрит, — тихо сказал Венти из сна, оборачиваясь в сторону, где в воздухе будто дрогнула тень. Его голос прозвучал глухо, приглушённо, словно из-под воды. В тот же миг всё вокруг распалось — свет, звуки, тепло. Сон разорвался, как плёнка, и Скарамучча резко вдохнул, будто вырвался из глубины, где не было воздуха. Его глаза распахнулись — перед ним вновь комната, мягкий свет, дыхание Альбедо где-то рядом. Он судорожно поднял голову, грудь сжала боль, дыхание стало рваным. В висках всё ещё отдаются слова Венти, и странное ощущение, будто за гранью сна действительно кто-то стоял — тихо, внимательно, слишком близко. Сон рассеялся и для Сяо и Альбедо, вернув их внимание вглубь комнаты старого особняка, где сквозь окно пробивается алый свет, а в углу, на полу, Венти жмется к стене. «Это и был Венти до того как все потерял…? — Алатус растерянно смотрит перед собой, но быстро замечает Венти. — Видеть это… больно». Разведчик тихо опускается рядом с ним и мягко гладит его по дрожащим плечам и спине, стараясь хоть немного успокоить. — Что это было… — Скарамучча держится за голову. — Доказательство того, что иногда полезно слушать старших и опытных, — Альбедо усмехнулся. — Как себя чувствуете, юноша? — М… — он осторожно поднимает на него взгляд. — …все еще не очень, — бубнит. — Извините… — А если не извиню? — … — Скарамучча утыкается лбом в грудь Альбедо. — Je ne voulais pas que vous vous inquiétiez… — Значит, что нужно сделать в следующий раз, если он будет? — Je vous écouterai et je vous obéirai… — Венти показал нам кусочек сна, который Вы видели. Это… всегда вот так? — Не совсем. В прошлый раз это была просто поляна, но вот получилось изменить на земной дом Венти. А! — вскинул голову. — Так это вы смотрели. — Что ты имеешь в виду? — Последнее, что сказал Венти это то, что кто-то смотрит. Получается, Вы меня видели… — отводит смущенный взгляд. — Место само меняет мне вид и одежду, — бубнит. — Вам очень идет, должен заметить. Не знаю, как в будущем с разнообразием рас, но подобный стиль особенно подчеркивает Ваши азиатские черты. Красиво. — Не знаю такого, — он прячет лицо за челкой. — Кхм, значит, вы все видели, что было там? — Немного, но видели, да, — Сяо обнимает Венти за талию. — А, — Скарамучча смотрит на них, — Венти, ты что-то вспомнил? Или как… ощущается? — Та часть меня… какая она, Скар? — Венти поднимает голову. — Та… Она… — он опускает взгляд, — чувственная? Твои воспоминания… В них осталось воспитание очень доброго, душевного, мудрого человека и… родительская любовь. — Этот я не нравлюсь тебе, да? — М? С чего ты взял? Ты это в любом случае ты. — Но с тем Венти ты выглядел спокойным и, как будто, весело вам было… — Мне и здесь с тобой было весело. А там сон. И я понимаю, что это сон, поэтому мне спокойно. — М… значит… значит, вы все, не хотели бы, чтобы меня заменил тот другой? — Нет никакого другого тебя, Венти, — Сяо берет Венти за руку. — Сейчас ты учишься, стараешься, понимаешь вещи по новому и или вместе с воспоминаниями. Все равно я… — говорит чуть тише, — люблю тебя. — Ты мне это обещаешь, Сяо? — он слабо ухватил того за форменную рубашку. — Обещаю, — шепчет, сжав ладонь юноши в своей крепче. — Я хочу вспомнить это всё. Как это сделать? Я хочу. — Когда посмотрел в сон, ты ничего не вспомнил? — Скарамучча укладывает голову на плечо Адьбедо. — Нет, но мне было очень больно видеть это. Как будто… ко мне вдруг пришло осознание, что у меня забрали что-то очень дорогое и важное. — Жаль. Я надеялся, если заглянешь, то получится вспомнить, — вздыхает. — Мы найдем другие способы. Когда ты надел ханьфу, тебе что-то вспомнилось? — Сяо мягко гладит его по щеке. — Мне было тепло и приятно… Как будто эта одежда значит что-то большее. — Там еще было еще несколько слов. — Я запомнил их написание, да, — Сяо кивает. — А? Это разве не твой родной? — Это древние иероглифы, но напоминают современные мне. «Это хорошо. Не уверен, что запомнил все символы правильно. А! Еще и ноты же… — Скарамучча хмурится. — Ладно, потом…» — Я видел ноты про которые ты подумал… — Венти наконец встаёт с пола. — Я напишу. Подождите немного. «Хочу быть полезным. Но из-за того, что совсем ничего не помню, ощущаю себя беспомощным и слабым. Даже эти сны не помогают… Почему? Может, мне лучше просто бросить эту затею и учится жить заново? Как другой Венти». — М? Ноты? — Сяо поднимается вслед за ним. «О, нет, нет, нет, — Скарамучча отводит взгляд. — Напевать я точно не буду! Венти же запомнил, значит Бедо и сыграть сможет». — Да. Тот другой Венти показывал ему ноты, — Венти выводит их на листе. — Сяочка, ты умеешь читать по нотам? — Я не знаю нотную грамоту, — качает головой. Скарамучча легонько дергает Альбедо за рукав, подняв на него взгляд. — М? — тот склоняет голову к юноше. — Вы знаете ноты? — А, да. Я знаю и могу напеть или наиграть. — Сыграете нам то, что напишет Венти? — Да, конечно. Это что-то важное? — Угу. Должно будет задеть и, может, напомнит Венти о чем-то. — Хорошо. Попробуем. — Я написал, — Венти протянул лист Альбедо. Тот опускает взгляд, несколько секунд молчаливо смотрит, а затем удивлённо проговаривает: — Это ведь Gāoshān Liúshuǐ. Да простят мне мое произношение. «Высокие горы и текущие воды». Мелодия считается одним из величайших произведений китайской инструментальной музыки. — И это я вас пугаю? — шепчет Венти, склоняясь к Сяо. — А доктор не пугает? В этом мире есть что-то, чего он не знает? Жуткое же. — Вы не знаете? — Альбедо удивлённо смотрит то на Венти, то на Сяо. — Она датируется пятым веком до нашей эры. Довольно известное произведение. Правда, сыграть его на пианино будет не совсем то, как если бы играть на гуцинь. Но такого я, увы, не умею. — Название ни о чем мне не говорит, но раз это настолько великое произведение, я наверняка его слышал. — Может, у Вас тут какой-то модуль памяти встроен, — Скарамучча ведет кончиком носа по виску Альбедо. — Мм, нет, ничего. Выходит, Вы правда знаете все-все. — Фурина не возвращалась, так что мы можем пойти поиграть сейчас. Хотя… наверное, юноше нужно отдохнуть. — Я нормально себя чувствую. — Да, мы уже видели Ваше «нормально». Примерно полчаса назад наблюдали. — Мне правда лучше! Я ведь даже поспал. — Не убедительно. — Совсем? — он ластится к Альбедо. — Время уже прошло. Второй раз я не упаду. — Учти, если упадешь, я привяжу тебя к кровати. — Мне захотелось упасть. — Давайте с игрищами как-нибудь потом? — Сяо потирает переносицу. — С какими? — Альбедо нахмурился. — Вон сидит уже ждет, — он кивает на Скарамуччу, — когда ты его свяжешь. — Сяо, блин, — фыркает. — А это не так? — Так. — Ну, и? — Вы меня свяжете? — он смотрит на Альбедо выжидающим взглядом. «Боже, это бесполезно», — Сяо тяжело вздыхает. — Замотаю сейчас в простыню, как рулет, свяжу и оставлю тут спать, а сам пойду играть на пианино. Годится? — Нет! Я хочу послушать, как Вы играете. А связать можно и потом и без простыни. — Тогда осторожно идем вниз, и если Вам станет нехорошо, сразу говорите.