Der Fehler

Алая звезда горит над домом, как открытая рана небес — пульсирующая, дрожащая, будто сама вселенная не выдержала напряжения и треснула посередине. Её свет струится сквозь старые окна, падает на пол тугими лентами, окрашивая всё вокруг в медленно мерцающий кармин. Снег за стеклом идёт бесконечно, не торопясь. Он кружится, плавно оседая на подоконники и на застывшие ветви. В главном зале тихо. Даже треск свечей будто стих, уступая место звуку. Тёмное пианино стоит у дальней стены — старинное, с потёртыми клавишами, чуть перекошенной крышкой, но в его изъянах есть особая красота, как в старом храме, где каждая трещина хранит историю. Альбедо сидит за ним — спина прямая, лицо сосредоточенное, глаза прикрыты. Его пальцы двигаются мягко, но уверенно. Каждое движение — как вздох, как прикосновение к чему-то священному. Музыка будто льется сама. Ноты медленно рождаются из-под его пальцев и наполняют пространство. Они не просто звучат — они живут. Скользят по воздуху, задевая стены, проникают в трещины пола, в дыхание снега, в самое сердце звезды за окном. Мелодия лёгкая, почти прозрачная, но в ней есть боль, усталость, светлая тоска и надежда. Скарамучча сидит на мягком диване, Сяо — на подоконнике. Венти стоит чуть поодаль, в тени, где свет не достаёт до лица. Он не двигается. Сначала просто слушает — бездумно. Но потом его взгляд начинает дрожать. Пальцы, сжимающие край мантии, побелели от напряжения. Он узнаёт эти звуки. Не разумом — телом. Глубже, чем память. На мгновение он видит — не зал, не снег, а маленькую комнату, где пахнет смолой и хлебом. Там мальчик с изумрудными глазами стоит рядом с мужчиной. Тот играет на каком-то струнном инструменте — смеётся, сбивается, снова играет, а потом кладёт руку на плечо сына. Тот смеётся в ответ. Мир светлый, живой, простой. И исчезает так же внезапно, как появился. Венти делает шаг вперёд, но будто ударяется в невидимую стену. «Это были воспоминания? Да, это точно были они… Часть меня, которую отняли». Боль прорывается наружу — не телесная, а глубинная, как будто кто-то вырывает кусок души, пытаясь вернуть воспоминание. Он хочет вспомнить — как звучал голос, как его звали, как пахли его руки, но не может. Всё утопает в тумане, расползается, как чернила в воде. «Это нечестно! Почему я забыл?! Мама, это нечестно! Несправедливо!» — хочется кричать, но все остается лишь в его голове. Альбедо продолжает играть. Его музыка становится плотной, почти осязаемой. Каждая нота — как капля дождя на коже, как шепот, от которого не укрыться. Снег за окном будто подпевает — в унисон, в ритме дыхания. Венти медленно оседает на колени. Он опускает голову, ладони сжимают колени — будто если удержать себя физически, не рассыплется то, что внутри. Ему кажется, что в груди пустота. Что там выдрали всё — имя, лицо, прошлое, голос отца. Осталась только мелодия. И она больнее, чем любая рана. «Папа… Это нечестно… Почему я забыл? Да как я мог его забыть?!» Он поднимает взгляд — в глазах стоят слёзы, но не от слабости, а от ужаса осознания. Музыка поднимается выше, звучит мощнее, или ему просто так кажется. Алая звезда будто пульсирует, как сердце, ритмично, в унисон с пианино. Венти тянет руку вперёд, воздух просто рассыпается под пальцами. «Почему так больно? Почему мама это сделала? Почему забрала у меня папу? Забрала все то хорошее, что во мне было? Я так не хочу…» Он медленно поворачивает голову и сквозь слёзы смотрит на Сяо: — …не хочу так. Алатус опускается рядом. Внутри все сжимается, но не от мелодии — от переживаний за Венти. Видеть его растерянность, чувствовать его боль на себе. Ладони мягко ложатся на щеки юноши, подбирая кончиками пальцев крупные капли слез. — Ты что-то вспомнил? — тихо спрашивает. — Да, — Венти резко встаёт. — Я хочу побыть один. Где это можно сделать? Сяо поднимает на него удивленный взгляд, взволнованный. Он молчит немного, но эта пауза дается с трудом. — Если хочешь побыть наедине, то можешь остаться тут, а мы уйдем. Или в нашу комнату, или любую другую. Здесь много пустых не занятых комнат… — Ты же должен быть рядом, чтобы тебя не мучили кошмары. Я… посижу на улице. Возле окна этой комнаты. Подойдет? — Ничего страшного. Я хочу дать столько времени и места, сколько тебе будет нужно. Поэтому ступай куда захочешь, хорошо? — он осторожно берет Венти за руку и оставляет легкий поцелуй на тыльной стороне ладони. — Значит… я пойду? Сяо молча кивает, глядя юноше в глаза. Венти проходит к двери. Не оборачивается. Когда дверь мягко захлопывается, комната замирает. Снег за окном продолжает падать, но теперь он кажется чужим, безжизненным. Альбедо остаётся сидеть перед пианино, неподвижный, с опущенными руками. Сяо стоит у стены, сжав кулаки. А в воздухе, едва уловимо, ещё дрожит отголосок мелодии. — Кхм, — Альбедо поднимается. — Я так понимаю, это помогло? — Думаю, да. Спасибо, — Алатус вздыхает и опускает голову вниз. — От этого больно, но он должен через это пройти, — Скарамучча подходит к Альбедо и заключает его в объятия. — Я понимаю. Но от этого не легче. — Сяо, может, ты знаешь, что могло бы порадовать Венти? — Альбедо поглаживает Скарамуччу по рукам. «Что могло бы порадовать…» — повторяет разведчик про себя. — Может, устроишь свидание? — Скарамучча укладывает голову на плечо Альбедо. — Что-нибудь романтичное, в интимной обстановке. Только для вас двоих. — Опять твои пошлости? — Сяо скрещивает руки и оборачивается на него. — Тц, я не про это! — фыркает. — Но одно другому не мешает. «Сделать для него что-то своими руками? Хочется как-то отвлечь его от всего этого…» — взгляд невольно возвращается к двери, куда вышел Венти. — Когда он вернется, ему точно захочется быть только с тобой, — соглашается Альбедо. — Свидание звучит, как хорошая идея. — Мне бы и сейчас хотелось быть с ним, но бывают моменты, когда нужно время побыть одному, да, — вздыхает. «Он где-то рядом, раз я до сих пор ничего не слышу и чувствую себя нормально. Свидание? — на щеках проступил легкий румянец. — Нужно подготовить комнату. И хочется сделать что-то особенное…» — Может, твоя идея звучит не так уж и плохо. — Еще бы, — Скарамучча закатывает глаза. — Я… могу попросить вас помочь мне с организацией? — Конечно, чем помочь? Украсить комнату, может? — Да… Мне неловко вас просить, но я не хочу отсюда уходить, потому что если Венти вернется, а меня не будет… — вздыхает. — Ну, и тебе станет плохо, если далеко уйдешь. — Это не первопричина, но да. — Все в порядке. Говори, что именно нужно сделать, мы этим займемся. — Украсить бы чем-то комнату, — задумывается. — Ты хочешь в вашу комнату? — уточняет Скарамучча. — Да, а что? — А как же смена обстановки? — И чем отличается, если мы просто уйдем в другую комнату? Все равно все одно и то же. — Тц, это другое! — закатывает глаза. — «Родные» стены сейчас могут давить, а так получится проветрить голову. Когда я месяцами лежал в больнице, я был рад выбраться даже в соседнюю палату, несмотря на то, что она выглядит также как моя, но все равно там есть ощущение чего-то нового. — Справедливо… Но теперь нужно найти еще свободную комнату. — Чердак. Он выглядит по-другому, находится выше, и вы точно останетесь там наедине. — Вынуждать вас еще убираться и там? — Тц, какой ты душный, — Скарамучча фыркает. — Бери, пока предлагают. — Чтобы ты добровольно убирался где-то? Многого стоит, — кивает. — Я же сейчас откажусь. Нарываешься. — Кхм, ладно, — он опускает взгляд вниз, с интересом рассматривая свою тень. «Хм… — Сяо поднимает руку, топчется на месте, отслеживая каждое свое движение. — Тени…» — Можно попросить вас принести мне сюда бумагу и ножницы? — Эм… — Скарамучча хмурится. — Опять будешь складывать журавликов? — Нет, но кое-какая мысль появилась. — Хорошо. И бумагу принесем, и на чердаке порядок наведем, — Альбедо улыбнулся. — Конечно, помимо чердака в доме полно комнат, но лично я, как человек творческий, нахожу чердак весьма атмосферным местом. А там еще и окошко есть, можно на звезды смотреть. Располагает к душевным беседам. Итак, с нас — уборка, с Вас — декор? Для этого вам бумага? — Да. Спасибо вам. — Доктор, а у нас свидание будет? — Скарамучча уткнулся носом в щеку медика. — Будет. Фурины все еще нет, а Венти сыт, поэтому время продолжает стоять, — взяв Скарамуччу за руку, Альбедо уводит его на выход из комнаты. — Думаю, небольшое свидание мы можем себе позволить. — Есть что-то, чего бы Вам хотелось особенно? — голос Скарамуччи звучит приглушено за дверью. «Они так легко общаются… — Сяо остается один в звенящей тишине комнаты. — У нас иначе. Потому что… что я делаю не так? Из-за того, что Венти не человек? Потому что ничего о себе не помнит? Во «сне» он был другим. Иногда кажется, что я совсем его не знаю, — он опускается на пол, поджав колени к себе, и опускает на них голову. — Потому что он сам не знает себя? Не понимает? Как я могу помочь ему?» За тяжелой чередой вопросов самому себе Алатус не заметил, как Скарамучча вернулся. Он присел на корточки перед разведчиком и машет рукой, привлекая внимание. — Сяо, прием. — М? — Я принес бумагу и ножницы, — юноша кладет вещи рядом с ним. — А? Да, спасибо, — он кивает, все еще смотря куда-то сквозь. — Все нормально? — В порядке. Задумался. Тот склоняет голову набок, как это делает обычно, когда размышляет о чем-то. Помолчав немного, он все же озвучивает: — Дай ему время. Поговори о том, что тревожит, когда Венти будет готов к такому разговору. Если будешь не уверен, то спроси у него подходящее ли сейчас время, чтобы обсуждать. Ты знаешь его лучше, чем, возможно, тебе кажется. — … — Сяо поднимает на него странный взгляд. — Что за напутствие? — Собираю в слова то, что ты понимаешь, но не можешь оформить в мысль. — Решил и меня на пару с Венти поучить? — вскинул бровь. — Тц, не токсичь, Сяо, — Скарамучча закатывает глаза и поднимается. — А на нормальный? — Ты так и нарываешься, чтобы мы тебе не помогали, да? — Пытаюсь понять, о чем ты. — Тц, — тот снова цокает. — Я к Альбедо. Убираться, — бросил юноша и быстро вышел из комнаты. «Это была такая попытка поддержать? — Алатус смотрит на прикрытую дверь. — Интересно, почему он вообще это делает? Все еще стыдно перед ними за тот… случай. И от себя тошно. А сейчас ощущаю себя абсолютно бесполезным». Разведчик усаживается в позу лотоса, подбирает бумагу и вертит ее в руках — бездумно, почти безвольно. Он вглядывается, будто старается разглядеть на ней невидимые линии будущих фигурок — фантомные, мысленные. «Карандаш забыл», — мелькнуло в голове. Вздыхает. В этом тихом звуке усталость, не физическая — моральная. Она будто тяжелее, висит грузом на плечах, оседает в голове и тянет что-то в груди. Перед глазами все еще мелькают картинки того «сна». Туманные, почти эфемерные, словно смотришь на рисунок под слоем пыли, который пытается скрыть правду. Действительно ли это было? Будет? — «Время услышит»… — произносит тихо, будто боится, что кто-то может правда это услышать. — Так она сказала. Это возможность все исправить. Если это с ее благословения, выходит, что она сама желает со всем этим покончить? Лезвия ножниц встретились, издав лязг, а ненужная часть бумаги упала на пол. Алатус смотрит на несколько фигурок в своих руках. Те немного кривые, выглядят странно, несимметрично, но в них легко узнать звезды. «Может, ответ кроется в памяти Венти? Если он вспомнит, то у нас будет больше шансов на… хороший конец? Чтобы не закончить так… Историю нужно знать, чтобы не повторять ее ошибок». Музыкальная комната сейчас наполнена тишиной и редким шуршанием бумаги. Скрежет ножниц и ровное дыхание — звук, который дрожит в воздухе. Пальцы проводят по листу, намечая будущую фигуру. Сяо иногда хмурится, качает головой, обводит линию в другом месте, словно мысленно рисует или видит в голове уже готовую картинку. «Правда ли я хорошо его знаю? Или Скар сказал это, чтобы меня утешить? Хотя не похоже это на него, — он вздыхает и прикрывает глаза. — Да. Звучит как бред. Но у меня действительно ощущение, что они… ближе? Венти его даже благословил, — Сяо вновь смотрит на бумагу перед собой. — Поэтому у Скара тогда получилось разбудить Венти, и поэтому сейчас он попадает в «сны» Венти». Он комкает уже готовое, бросает к стопке мусора и принимается вырезать заново. Чуть медленнее, уже с небольшим опытом, лучшим пониманием того, что именно он хочет сделать. Звезды получаются ровнее. Из обычного полукруга уже больше проглядывается мост. Несколько фигурок человечков — двое в платьице, а две других — мужские фигуры. Разведчик не спешит. Погружается в работу полностью, и, кажется, стихают даже мысли в его голове. Он слегка задерживает дыхание, когда лезвие ножниц касается бумаги. Ведет по краям ровно, словно правда видит, где именно нужно сделать надрез. Время течет неслышно. Может, потому что оно правда стоит в этом мире. Может, потому что он слишком увлекся той историей, которую хочет показать Венти через тени тех самых фигур, которые сейчас рождаются под его чутким взором и кропотливостью. Когда все необходимое появилось, внутренний диалог продолжился снова. «Ведь в моем «сне», мне кажется, ты тоже был несчастен. Разве променять насыщенную жизнь на серую вечность лучше? — Сяо осторожно складывает вырезанные фигурки. — Я не хочу тебя оставлять, мне тоже от этого больно… Может, мы сможем найти какой-то другой выход в том новом мире? Не такой… Что-нибудь, что-то другое… — вздыхает. — Но сначала нам обоим нужно очень постараться. Ради нас, наших друзей и остальных. Пока у нас есть время… А сегодня немного отдохнуть».

***

Венти идёт медленно по коридору. Особняк огромен, и сегодня Венти рад этому: чем больше пространства, тем легче оставаться в одиночестве. Он специально выбирает пустые коридоры, сторонние проходы, комнаты, которые давно никто не открывал. Где-то пахнет пылью и старой бумагой, где-то — холодом камня и сыростью. Всё кажется чужим. Всё кажется декорацией, частью спектакля, в котором он жил всю свою жизнь — и лишь теперь понял, что был в нём не главным действующим лицом, а марионеткой. Он идёт вдоль стены, проводя пальцами по холодным обоям. Под подушечками ощущается каждая трещинка, каждый пузырёк. Он вдруг ловит себя на мысли, что раньше бы, в другом доме, он улыбнулся, если бы заметил, что обои в углу отклеиваются. Рассказал бы что-то маме, придумал шутку, болтовню… Но теперь мысль о ней вызывает только пронзительную боль. Она лгала. Всегда. Грудь сжимает так, будто внутри медленно лопается струна, до предела натянутая. Он пытается вдохнуть, не потому что нужно, а чтобы расправить грудь, выпрямить спину, поднять голову… но воздух хрипло застревает. Перед глазами вспыхивают фрагменты воспоминаний — те, что раньше были будто в тумане. Мама: её ровный голос, её уверенные фразы, её слишком спокойная улыбка. Он — маленький, послушный, такой удобный. Время, когда он думал, что защищён. Что любим. Что мир вокруг — что-то настоящее. А теперь понимает: это была клетка, построенная из ласковых слов, фальшивой заботы и бесконечной лжи. Венти выходит во внутренний двор, тихий, пустой. Небо висит низко, как крышка над глухим колодцем. Ветер чуть сильнее шевелит его волосы, прохладой касается влажных щёк. Он не сразу понимает, что плачет — слёзы текут почти незаметно, как будто растекаются изнутри. Он идёт по каменным плитам, нарушая тишину только мягким шуршанием ткани. Двор неподвижен: ветки не качаются, птиц не слышно, всё застыло вместе со временем. И от этого чувство одиночества кажется ещё бесконечнее. Он садится на край ступеней. Пальцы дрожат — не от холода, а от переизбытка чувств, которые он не в силах удержать. Все годы, проведённые во лжи, накрывают его одним тяжёлым, липким слоем. Чужие слова, чужие правила, чужая жизнь — и он сам, который так долго пытался быть тем, кем его хотели видеть. — Я… тоже… — он едва слышно шепчет в пустоту, — …лгал себе. Лгал, что его ничего не заботит, лишь бы Сяо был рядом. Лгал, что он в безопасности. Лгал, как только начал понимать, что зависим. Снова слёзы. Глаза щиплет. Он закрывает лицо руками, и какое-то время просто сидит так, тихо, бесшумно, без воздуха. Ветер осторожно касается его плеч, как будто просит поднять голову. Венти делает это — медленно, вымученно. Впервые за всю бесконечно долгую жизнь, что выстраивается в воспоминаниях, он чувствует себя пугающе одиноким. «Я не понимаю… почему? За что? Мам… почему?» Он сидит на холодных каменных ступенях, поджав ноги к груди, словно пытается сделать себя меньше, собрать обратно в тот маленький кокон, где когда-то было безопасно. Голова опущена, пряди волос закрывают лицо, плечи дрожат. Он уже не плачет вслух — слёзы просто тихо падают на ткань его одежды, оставляя тёмные пятна. Мир вокруг неподвижен. И в этой тишине что-то внутри него надрывается. Тонко, болезненно, как нить, которой слишком долго пользовались, пока она не истончилась до небытия. Сначала — едва слышный треск, будто кто-то осторожно раздвигает пространство за его спиной. Воздух дрожит, становится плотнее. Тень расползается, а затем — раскрываются крылья. Не стремительно, не гордо — наоборот. Медленно, тяжело. Перьев много, они длинные, шелковистые, светлые… но это больше похоже не на чудо, а на распахивание старой раны. Венти зажмуривается, потому что вместе с этим движением из глубины памяти поднимается волна образов — такие резкие, яркие, что кажется, будто их кто-то бросает ему в лицо. Он — маленький, наивный. Радуется папе. Тот подхватывает его на руки, кружит. Запах печёных яблок, тёплые ладони. Смех — чистый, звонкий. Перо на левом крыле вздрагивает, и на нём распахивается маленький глаз. Живой. Мерцающий. Слишком настоящий. Он водит зрачком, будто впервые видит мир. Венти всхлипывает. Он — подросток, изучает мир людей. Папа кладёт руку ему на плечо, что-то объясняет, оба смеются. Венти запоминает каждое слово, будто это секретная магия. Ещё одно перо — и ещё один глаз, уже чуть больше. Он шевелится, моргает, как рождённый из боли. Он — ребёнок, слушает, как спорят мама и папа. Слова — тяжёлые, острые. Мама холодна, папа устал, а он стоит в дверях, не зная, что сделать, чтобы всё стало как раньше. Перья на правом крыле дрожат хором, и на каждом распускается глаз — десятки крошечных, мокрых, липко моргающих. Они поворачиваются, как будто ищут виноватого. Венти закрывает уши, но воспоминания продолжают идти. Он — подросток, учится играть на гуцинь. Папа рядом, наклоняется над его руками, поправляет пальцы. «Так лучше. Слышишь?» — мягко говорит он. Это одно из тех воспоминаний, что Венти думал, что выдумал. Что украл у кого-то другого. Очередное перо расцветает глазом — и он чавкает, влажно, будто только что открылся внутри чего-то живого. Он — ребёнок, прячется в шкафу, чтобы сделать сюрприз папе. Он ждёт, улыбаясь, сжимающий в ладошках рисунок. Но слышит… то, что слышать не должен. «Ты же смертный», — шипит мама. Тишина. Затем лампа падает со стола. Улыбка ребёнка в шкафу гаснет. Он прикусывает губу, чтобы не заплакать. Понимает — впервые — что папа может умереть. А что такое смерть? Кажется, что-то не очень хорошее, пусть и не совсем понятное. За спиной Венти крылья распахиваются шире, и теперь каждое второе перо оживает глазом. Они мигают, шевелятся, смотрят во все стороны, словно голодные. Некоторые втягиваются в перья, будто пытаются спрятаться, но затем выныривают снова, влажно, хлюпающе. Каждый из них — отдельное воспоминание. Каждый — боль, разорванная материнской ложью. Воздух вокруг сгущается до стонов. Венти дрожит. Он вжимается в свои колени ещё сильнее, будто пытается удержать себя в человеческом теле. Он не хочет смотреть на крылья. Но они — часть его. Та, что вернулась вместе с памятью. Один из глаз — самый крупный, густо-синий — поворачивается к нему. Он смотрит на Венти с жалостью. Или с голодом. Или с правдой. Он моргает медленно, растягивая звук влажного чмоканья. И Венти шепчет, не поднимая головы: — Я… помню… И от этих слов крылья дрожат, словно радуются, словно оживают сильнее. А он — наоборот — становится ещё меньше. Потому что правда, возвращённая силой, оказалась больнее лжи. Чем дальше — тем сильнее ломит голову, будто невидимые руки растягивают его сознание в разные стороны, заставляя смотреть одновременно в тысячу зеркал. Воспоминания возвращаются — не мягким светом, а острыми, как бритвы, вспышками. И с каждой вспышкой Венти чувствует, как становится сильнее… и страшнее. Сильнее не так, как становятся герои легенд, — сильнее, как становятся те, кто был отвергнут миром. Крылья за его спиной расправляются всё шире, тяжелее, будто пытаются удержать весь мир, который стремительно рушится ему на плечи. С каждым новым воспоминанием, с каждым ударом боли из глубины сознания среди перьев открываются глаза — сначала несколько, затем десятки, затем сотни. Один за другим, они раскрываются мягкими влажными щелчками, словно кто-то тихо, настойчиво постукивает изнутри по створкам их собственных век. Некоторые проступают прямо на коже: на плечах, на предплечьях, на ключицах, на шее. Тёплые, живые, внимательные — как отдельные существа, которые только и ждали момента, чтобы взглянуть на мир. Одни направлены к небу, другие блуждают по теням, третьи вглядываются прямо в его собственное лицо, будто оценивая, что с ним стало. И каждый новый глаз приносит с собой долю чужой истории. Венти видит слишком много — будто тысячи судьб скользят мимо него одновременно. В одном мире умирает солнце, и маленький ребёнок тянет руки к отцу, которого уже нет. В другом старик молится под гул рушащегося храма. В третьем юноша шагает на поле боя, зная, что оттуда не вернётся. В четвёртом девушка шепчет молитву, держась за руку матери. В пятом небо рвётся на куски, и молящиеся произносят имя, которое он давно забыл. Всё это не просто видения — это потоки, которые проходят сквозь него, оставляя болезненные ледяные следы. Он не должен был видеть эти миры, но теперь не может отвернуться. На фоне этой бесконечной какофонии судеб он отчаянно ищет одну-единственную нить — свою. Того мальчика, который когда-то улыбался отцу. Того подростка, который пытался доказать матери, что она поступает неправильно. Того юноши, который верил в справедливость. Но вместо этого перед ним всплывает его тюрьма — не каменная, не со стенами, а созданная из ожиданий матери, приказов, долгого молчания и бесконечных наблюдений. Он вспоминает, как снова и снова видел смерть — не идею, а настоящую, близкую, происходящую ежедневно. Людей приводили, ломали, отнимали у них надежду, а он должен был смотреть и хранить тишину. Как части его человечности выкашивались не сразу, а по крупинкам, пока добро и зло не стали одинаково серым, пока внутри не стало пусто. И с каждым таким воспоминанием новые глаза распахиваются. Один — прямо на шее, огромный, блестящий от прозрачной слезы. Другой — под ключицей. Третий — у основания крыльев, следящий за каждым движением воздуха. Он видит ими себя же — ребёнком, подростком, пленником. Видит страх, наивность, попытки сопротивляться, затем — капитуляцию. Видит, как мать шаг за шагом отнимала у него память, превращая в послушную тень. Венти чувствует, как с каждой вспышкой прошлого его сила растёт — дикое, неконтролируемое разрастание, похожее на сорняк, который рвёт землю, чтобы вырваться наружу. Он одновременно видит всё: миры, эпохи, чужие жизни, чужие смерти. И нигде, среди этих бесконечных историй, не находит до конца себя. Лишь обрывки, распавшиеся на части. Лишь тусклые тени того, кем он был. Он понимает — его разорвали на куски, заставили забыть, чтобы он не думал, чтобы он стал удобным, чтобы он перестал быть живым. И теперь всё возвращается разом, слишком резко, слишком больно, так что хочется кричать, но горло не издаёт ни звука. Он смотрит вокруг всеми своими глазами — настоящими и теми, что только что раскрылись, — и отчаянно пытается ухватить хоть одну правду, которая была бы его. И в этом хаосе, в этой больной вспышке силы он задаёт себе единственный вопрос: кем он был, кем стал и есть ли у него теперь хоть одна судьба, что действительно принадлежит ему самому. Он долго удерживает рыдания внутри — до тех пор, пока грудь не начинает сводить судорогой, пока воздух не становится слишком острым, будто режущим изнутри. И вдруг что-то ломается. Так тихо, что почти незаметно, и так громко, что мир, кажется, вздрагивает вместе с ним. Сначала из его горла вырывается сухой, застрявший между вдохом и стоном звук. Затем ещё один. И ещё — пока они не складываются в настоящий, рвущий, нечеловеческий вой. Глухой, сдавленный, отчаянный — такой, каким воют дети, потерявшие родителей, и звери, которым раскололи сердце. Он плачет не голосом, а чем-то гораздо глубже: самой искрой своей души, которая наконец не выдержала. Слёзы катятся сразу — крупные, безобразные, горячие. Они падают на колени, на ступени под ним, на ладони, которыми он закрывает лицо. Он дрожит всем телом, будто каждая мышца сдаётся под тяжестью тысячи воспоминаний. Срывается на всхлипы, рвущие горло, на жалобные сипы. Он пытается вдохнуть — и не может; воздух выходит только рыданиями. Боль не уходит, она растёт вместе с ним, нарастает волной, от которой он сам едва не рассыпается. Он цепляется пальцами за собственные руки, будто пытается удержать себя в этом мире, чтобы не исчезнуть окончательно. И мир, словно отзываясь, начинает плакать вместе с ним. Сначала воздух дрожит — еле заметно, как перед грозой. Затем ветер поднимается будто из ниоткуда, пронзает двор, рвёт листья с деревьев и гудит в пустующих окнах особняка. А следом разверзается небо. Ливень падает сразу — внезапный, тяжёлый, шумный, как будто сама природа не выдержала его боли и решила разделить её с ним. Капли бьют по камню, по земле, по траве, по всему вокруг — по всему, кроме него. Его крылья, распахнутые и тёмные от многочисленных глаз, инстинктивно складываются над ним громадным куполом. Они наклоняются так низко, что почти касаются ступеней, укрывая его словно живой шатёр. Перья шумят в ритме дождя, но их поверхность остаётся сухой. Каждый глаз на крыльях закрывается — одни плавно, другие судорожно, словно они тоже чувствуют, как боль пронзает его насквозь. И лишь редкие, самые большие, держат свои зрачки открытыми, тихо дрожа, следя за тем, чтобы ни одна капля не коснулась его головы. Он сидит в этом укрытии, обняв колени, согнувшись почти пополам. Слёзы бесконечно стекают по его лицу, губы дрожат, дыхание хрипит и сбивается. Он воет снова — громче, пронзительнее, будто пытается вырвать из груди невидимый крючок, которым зацепили его прошлое. И ветер усиливается в ответ: рвёт ветки, глушит эхо, подвывает вместе с ним так, что его собственный голос становится частью шторма. И всё же крылья остаются над ним — непоколебимые, широкие, тёплые изнутри. Они дрожат, но держатся. Они закрываются плотнее, но не ослабляют защиту. В каждом их движении — столько нежности, будто в самую глубину его существа вписано: даже если весь мир рушится, он всё равно будет укрыт. Даже если небеса плачут и земля дрожит — крылья не дадут ему утонуть в этой буре. И в этом укрытом от дождя, но полностью открытом перед собственной болью пространстве Венти продолжает рыдать — так, как мог плакать только тот, кого заставили забыть самого себя, а теперь заставляют вспомнить. Он долго сидит под крыльями, пока вой не срывается до шепота, а слёзы — до тихих, бессильных рыданий, которым уже не хватает сил прорваться наружу. Дождь вокруг бьёт по камню всё яростнее, и от этого особняк словно дышит тяжёлым, надтреснутым выдохом. Холод растекается по воздуху, моментально сковывая ветви льдом, обтягивая перила тонкими стеклянными перепонками, превращая каждую каплю, коснувшуюся поверхности, в прозрачную корку. Всё в мире стремительно промерзает — кроме него. Его крылья дрожат от усталости — глаза на них закрываются один за другим, будто угасают. Венти дышит неровно, сипло, словно сквозь дым. Ещё немного — и он окончательно провалится в эту беспросветную слабость, истощённый душевным разрывом, воспоминаниями и бурей, которую сам породил. Но в какой-то момент дыхание выравнивается. Он поднимает голову — медленно, будто она весит целый мир. На ресницах ещё висят следы слёз, а по щекам размазаны солёные полосы, которые ему нечем вытереть. Он долго смотрит перед собой — в дождь, в леденеющее пространство, в неподвижное время. Потом осторожно, с болезненной плавностью, складывает крылья. Каждое перо будто наливается тяжестью, глаза замирают, меркнут, исчезают в глубине. Когда крылья прижимаются к его спине, он едва удерживает равновесие. Кажется, что если ветер подует чуть сильнее — он рухнет обратно на ступени и просто останется там, в этом месте, среди льда и тишины. Но он поднимается. Медленно. Неровно. Он ступает в сторону двери. Снег под ногами не шуршит — застывает сразу. Его волосы мокрые, спутанные, непослушные, прилепленные к вискам. Лёд цепляется за края его мантии, и даже его крылья — спрятанные, но не до конца высохшие — покрываются тонкой серебристой коркой. Венти входит в дом. Дверь закрывается за ним почти беззвучно. Внутри — тишина, такая же неподвижная, как и время. Он идёт медленно, будто в каждом шаге что-то ломается, но всё равно продолжает двигаться, держась за эту слабую, искусственную цель — дойти до ванной. В комнате он включает воду, и отражение в зеркале заставляет его вздрогнуть. Размокшие слёзы, покрасневшие глаза, впалые щёки… и мантия, под которой едва заметно шевелятся маленькие зрачки, не до конца закрытые тканью. Он отводит взгляд. Долго, нерешительно, будто с боязнью, начинает умываться. Смывает дождь. Смывает соль. Смывает грязь, слёзы и тот вид безысходности, что ещё недавно сжимал его лицо. Он приглаживает волосы. Осторожно закрывает выступившие глаза на коже. Укрывает мантию плотнее — так, чтобы ни один пугающий взгляд не выглянул из складок. Делает глубокий вдох. Один. Второй. И на третий — поднимает лицо. Натягивает улыбку. Пустую. Неживую. Но узнаваемую. И вот в таком виде — собранный, аккуратный, тихий — он выходит из ванной и направляется к Сяо. Словно ничего не случилось. Словно внутри него не осталось осколков. Словно мир не видел, как он разрыдался. Словно ледяная буря не была его собственным плачем. «Долго ли меня не было? Я надеюсь, ему не стало плохо…» — Сяочка, ты тут? — Венти заглянул в зал. Разведчик стоит у окна, но оборачивается сразу, даже раньше, будто не услышал — почувствовал. Взгляд падает на хрупкую фигуру юноши, которая сейчас кажется совсем маленькой, почти крохотной. Та же бирюза в глазах, но с тенью глубокой боли, чего-то надломленного, от чего тяжело сдавило грудь. Тихий шаг навстречу. Второй. Сяо оказывается рядом почти мгновенно, и заключает Венти в объятия. Крепко прижимает к груди, но с мягкой осторожностью — боится случайно задеть, причинить боль. Сейчас в его руках целый мир. Его мир. Который только что раскололся, разрушился, прогнал ураган боли и попытался склеить себя заново. Он утыкается в висок. Волосы Венти еще влажные, пахнут дождем и чем-то горьким. Его кожа холодная, и так было всегда. Как и всегда все внутри разведчика рвется скорее согреть, спрятать от страха, боли и тревог. — Я тут, — отвечает совсем тихо. — Я пока не знаю, что говорить… — Венти укладывает голову ему на плечо. — Мне нужно подумать, но я очень устал. «Нужно время, да? И сейчас оно не подходящее…» — он прижимает юношу к себе еще ближе. — Тебе не нужно говорить сейчас, если ты не хочешь. И подумать тоже можно позже, — Сяо целует его в висок. — Давай сегодня отдохнем? — Отдохнем? А я имею право отдыхать, Сяо? — он сжимает пальцами рубашку Алатуса. — Конечно. Что за вопросы? — поцелуй в лоб. — Всем иногда нужен отдых, чтобы набраться сил. И организму, и разуму, и душе. — Тогда… что мы будем делать? — он поднимает голову. — Погода испортилась. Случайно. — Ничего страшного, — Сяо осторожно заправляет прядь за ухо и мягко улыбается. — Венти, ты… могу я пригласить тебя на свидание? — «Свидание»? — Провести время вдвоем, — кивает. — Романтический вечер. — Выходит, у нас каждый вечер с тобой свидания? — Не совсем. Этот вечер особенный. Как маленький праздник. Только наш. — Хочу. Нужно что-то делать? Точнее, что мне нужно делать? Чувствуя, как под митенкой двинулся глаз, Венти машинально заводит руку за спину. «Они не исчезают, потому что моя истинная форма настолько безобразна…? Людей ведь такое пугает, да? Я буду пугать Сяо…» — Ничего не нужно. Я бы хотел сказать, что я все сделаю, но мне уже помогли наши друзья. Он осторожно перехватывает запястье Венти, возвращая его руку вперед. — Ты чего? «Кажется, я слышал какой-то звук. Его глаз дернулся? Он поэтому переживает?» — Ничего такого. Друзья тоже будут на свидании? — Не будут. Они помогли мне с организацией. Это только наше с тобой время. Сяо придвинулся ближе. Мягкий поцелуй опускается в уголок глаз, затем второй. Он подносит его руку к губам и осторожно касается места, где под тканью скрывается древняя сила. — Я люблю все твои глазики, и готов поцеловать каждый. — Их очень много, Сяо… Их стало больше, чем ты видел. Гораздо больше. И они смотрят постоянно… и эти чавкающие звуки. Я тебя не пугаю? — Совсем нет. Тебе самому как это чувствовать? Не пугают? — Нет, не пугает, но осознание себя почему-то дается мне тяжело. Он стягивает митенку и смотрит на свою руку — глаз скрывался прямо под запястьем. Он влажный, липкий, зрачок двигается резко и хаотично. — Если я буду прятать это, потрачу больше сил. А если не буду, они будут смотреть… — Когда они смотрят, ты тоже всегда что-то видишь? — он гладит большим пальцем по ладони Венти. — Это сложно объяснить. Представь, что в твоей голове есть всё. Ответы на твои вопросы, чужие миры, незнакомые люди… Оно всё есть. Эти образы, голоса, временные линии. Как будто моя голова вдруг стала ульем. Вот так оно ощущается. И я все вижу, да. — Тебе, наверное, тяжело от этого? Как будто проживать столько всего… и сразу. — Но это неважно, — он натягивает митенку. — Хочу на свидание, Сяо. — Не хочешь сейчас об этом? — Сяо поднимает глаза. «Интересно, можно ли найти способ как-то это для него облегчить?» — Я на свидание хочу. Мы можем продолжить разговор там…? Или оно будет тут? — Не тут, — улыбнулся. — Значит, идем на свидание. — Идём. А куда? — Увидишь. Хочу сделать тебе сюрприз. Завяжем твои прекрасные глазки? — Сяо достает из кармана гладкую черную ленту. — Какие из? — Венти устало усмехнулся. Но он не сопротивляется: наоборот, чуть склоняет голову, позволяя Сяо завязать ему глаза. Холодная ткань ложится на веки, забирая остатки света, и в этой темноте Венти ощущает только тепло чужих пальцев — тёплое, надёжное, знакомое. Пальцы Сяо задерживаются дольше, чем требуется, словно он проверяет — не дрожит ли Венти, не передумал ли. Но Венти остаётся тихим. Руки складывает перед собой, выдыхает. Он и так уже знает, куда его ведут. Знает, что будет. Знает, что было. Это все в его голове смешивается в неприятный болезненный шум. Но напускная слепота даёт возможность на мгновение освободиться от мыслей, от того, что сердце ещё тянет, от того, что в груди стоит глухой ком, от которого он не успел отойти. И он цепляется за это ощущение. Это маленькая, почти детская надежда насладиться самим моментом. Сяо осторожно берёт его за запястье — не крепко, не властно, а мягко, чтобы Венти мог выдернуть руку в любой момент, если что-то почувствует не так. Венти, конечно, не выдёргивает. Он делает шаг вперёд, ведомый лёгким, тёплым прикосновением, и слышит, как тихо закрывается за ними дверь. Шаги гулко раздаются в коридоре, но Сяо идёт медленно. «Я ведь и так понимаю, куда мы идём. Этот особняк я знаю «от» и «до». А что будет потом? Мы посидим, пообнимаемся, а потом уляжемся? Все как обычно? Для Сяо ничего не изменилось… Это для меня мир встал с ног на голову». Венти чувствует, как ткань мантии слегка колышется при каждом шаге, как под ней глаза иногда издают чавкающие звуки. За окном, где-то далеко, капает дождь — но здесь, под крышей, только сухой воздух, чуть прохладный. Нужно просто идти вперёд. Просто доверять. И он идёт. «Дождь капает. Но время ведь стоит… Интересно, это отражение моих эмоций или для погоды время не остановлено? Для снега ведь нет… Но сейчас уже не снег?» Иногда Сяо чуть сжимает его запястье, подсказывая, что сейчас будет ступенька или поворот. Иногда едва слышно выдыхает, стараясь, чтобы Венти не заметил волнения в его собственном голосе, если вдруг заговорит. Но сейчас Венти не слушает — он весь в ощущениях: как пахнет дерево стен, как эхо гуляет под потолком, как в пальцах Сяо бьётся тихий, но постоянный пульс. «Я знаю, куда ты ведёшь меня», — мелькает мысль, но он отталкивает её прочь. Пусть это будет сюрпризом. Пусть хотя бы на несколько минут мир станет проще, мягче. Пусть он сможет улыбнуться — пусть даже эта улыбка будет натянутой. Знать всё, видеть все, ощущать всё… Оказалось довольно неприятной и тяжелой ношей. Особенно, когда навалилось в одночасье. — Мы пришли, — тихо произносит Сяо, медленно снимая повязку. «Чердак? Можно было глаза не завязывать… Как бы я ни пытался не думать, все равно я…» Венти поднимает взгляд. Он ожидал увидеть тот самый чердак: пыльный, тёмный, заброшенный, с паутиной в углах и запахом старой, сырой древесины. Но то, что стоит перед ним сейчас, не имеет ничего общего с той мрачной картиной. Перед ним открывается маленькая, удивительно тёплая комната под крышей, будто спрятанная от всего мира. В потолке — большое окно, и через него льётся мягкий, глубокий свет неба. Даже дождь делает его красивым: капли стекают по стеклу длинными серебряными дорожками, и кажется, что где-то там наверху воздух светлее, чем весь день, который он прожил. Ни пылинки. Доски пола вымыты до блеска, пахнет свежим порошком и чистыми тканями. Вдоль стен и под потолком висят десятки бумажных украшений — лёгкие, вырезанные вручную, разного цвета и формы. На полу — мягкие подушки, будто специально подобранные так, чтобы можно было сидеть как угодно: свернувшись, вытянув ноги, даже просто упав на бок. Посередине стоит низкий столик. На нём — два бокала, бутылка вина, несколько свечей, дающих тёплый золотистый свет, и тарелка с аккуратно испечёнными булочками, ещё тёплыми, будто кто-то торопился закончить всё прямо перед его приходом. И Венти просто стоит. Не двигается, не говорит. Какая-то маленькая, едва слышная часть его души тихо шепчет: «Это же для меня… это всё ради меня…» — Для меня? — он вопросительно повторяет вслух свои же мысли. — Для тебя, — Алатус улыбнулся. — Нравится? — Нравится, — Венти медленно проходит глубже по комнате, изучая каждую декорацию. «Хочу, чтобы этот момент запомнился», — Сяо осторожно отходит в сторону. Пока юноша рассматривает детали, разведчик находит небольшую ткань темно-синего цвета и крепит ее на деревянную перекладину под низким потолком. Теперь перед столиком висит полотно, напоминающее ночное небо. «Хоть бы фонарик не сел», — он оставляет фонарик чуть дальше стола и возвращается к Венти, мягко приобняв со спины. — Ну, как? Все рассмотрел? — Рассмотрел, — он придерживает мантию на плечах, стараясь прикрыть любопытный глаз на ключице. — Что-то не так? — Нет, все нормально. Мне сесть? — Точно-точно? — разведчик прищурился. — Может, мне принять другой облик? — Тебе некомфортно в своем? — Разве он не мерзкий? — Никак нет, — Сяо целуют Венти в щеку. — Это ведь твоя сила, и так она проявляется. В этом нет ничего мерзкого. — И все эти чавкающие глаза тебя не отвращают? — Нет, это ведь все твои глазики. — Тогда я останусь так. Это не требует от меня лишнего расхода энергии. Мне садиться? — Идем сюда, — Сяо мягко перехватывает его за руку и ведет к столику. — Это не все. У меня есть кое-что еще для тебя. — Что? — Сейчас расскажу, — он помогает юноше сесть и поправляет подушки. — Удобно так? — Удобно. Сяочка, все нормально? — Да, — Алатус обнимает его со спины. — Хочу сделать так, чтобы сейчас мы смогли отдохнуть и ни о чем с тобой не думали. — Хорошо. Я постараюсь ни о чем не думать, — он переводит взгляд на стол. — Вино? Мы с тобой будем пить? Тело разведчика рефлекторно дернулось. Он крепче прижал Венти к себе, медленно подняв взгляд к столу. Внутри все напряглось холодными волнами и сжалось. «Не хочу. Не заметил, что они и вино сюда принесли, — Сяо тихо выдохнул. — От того вина я уснул и оказался уже в Селестии… Но от обычного не должно быть так…» — А ты хочешь выпить? «На него ведь алкоголь не влияет». — Мне все равно, так что я буду пить то, что скажешь ты. — Хорошо. Тогда не будем пить. — Ты не хочешь? Люди же любят это дело? — Не хочу терять связь с реальностью. Кажется, я не очень хорошо переношу алкоголь, — он криво усмехнулся. — Хорошо, — Венти складывает руки на коленях и смотрит на тарелку с булочками. — Когда… когда я был маленьким, папа продолжал готовить человеческую еду. И меня учил. Хотя она не была нам нужна. Какие-то странные булочки круглые с красивой верхушкой. — Наверное, баоцзы? Паровые булочки с несладкой начинкой. «Кажется, он что-то вспомнил», — Сяо осторожно улыбнулся. — Но наши друзья, кажется, приготовили как обычно что-то сладкое. — Я не различаю ведь вкуса этого всего. Знаю, что сладко, а что нет. Но что такое это «сладко»? Думаю, мое понимание отличается от вашего. В любом случае, это мило с их стороны. Подать тебе булочку? — Пожалуйста, — кивает. — Грустно, что ты не можешь чувствовать вкус. А… даже в Селестии у тебя так? — Нет, — он передает Алатусу булочку. — Яблоки в Селестии сочные и, кажется, вкусные. И закатник тоже. — Закатник? — Сяо тянется вперед и кусает булочку прямо из рук Венти. — Такой оранжевый плод. На деревьях растет. У людей нет такого? — Апельсин? — Мм… Нет. Апельсин же внутри жидкий, да? А закатник — не совсем. Может, больше что-то похожее на грушу? Я не знаю ее вкус, но на вид и текстуру, как будто, больше подходит. — Понял. А есть что-то еще? — Мне нравилось пить воду с цветами сесилий. Она все равно была на вкус, как вода, но с легкими нотками чего-то… необычного. Ты такое не пробовал? — Наверное, нет. Но звучит как что-то приятное. — Я знаю, что люди пьют чай или воду с мятой. Наверное, это что-то похожее. — Логично. А здесь есть что-то из таких фруктов или цветов? — В местном лесу, я думаю, можно найти. Хочешь поискать? — Хочу найти что-то для тебя, да. Хотя в такое время, наверное, ничего не растет? — Там погода бушует, так что… вряд ли, да. — Значит, займемся этим в следующий раз. А сейчас я хочу рассказать тебе одну историю. — Историю? — Легенду. В народе моей страны она имеет особое значение. Сяо наконец выпрямляется и отклоняется немного назад. Глухой щелчок, и полотно перед ними приковывает внимание к себе, вызывая у Венти интерес. Он смотрит в центр, и на импровизированной сцене внезапно появляются актеры — тени. — Давным-давно, на небесах жила прекрасная девушка — дочь Нефритового императора, — тихо начинает разведчик. — Она ткала облака и шила небеса из света звезд, а ее ткани сияли так, что из них рождался рассвет. Его голос глубокий. Звучит в тишине так осторожно и нежно, как мелодия природы ранней весной. Будто он не просто рассказывает сказку, а медленно уводит в сам мир этой истории. «…наверное, это был не лучший выбор, но именно эта легенда вспомнилось первой», — мелькнуло в голове. — Однажды она спустилась на землю и встретила молодого парня. Его жизнь была тяжелой, но сердце — чистым. Они полюбили друг друга с первого взгляда и зажили счастливо: построили дом, у них родились двое детей, а на небесах, говорили, даже ветер пел тише, когда они смеялись. Тени плавно движутся под светом фонаря, словно ожившие. Перемещаются ровно в такт, в каждое нужное слово и небольшую паузу. Они совсем простые — у фигур нет подвижных деталей или изящных контуров, но Венти узнает силуэт каждой. Вот прекрасная девушка с длинными волосами и пышном платье. Фигура парня рядом с ней. Небольшой домик неподалеку от них. Юноша слушает внимательно. Иногда задерживает дыхание, словно хочет удержать этот момент подольше. Склоняется ближе, будто сможет разглядеть детали или черты темных фигур. Венти поджимает колени ближе к себе. Сейчас он хочет полностью погрузиться в тот мир, что показывает ему Сяо. Старается не замечать те другие измерения. Не читать чужие мысли, а слушать голос рассказчика. — Но когда Нефритовый император узнал, что дочь небес вышла замуж за смертного, он разгневался, — осторожно продолжает Сяо. — И приказал своей супруге, Небесной императрице, вернуть дочь на небеса. Тогда императрица провела между ними реку Небес (млечный путь), чтобы они больше не могли встретиться. Венти опускает голову, но не отводит взгляда. Только сильнее тянет мантию, будто и вовсе пытается скрыться. Алатус замечает это сразу. Пальцы чуть дрогнули, отчего один из «актеров» странно шатнулся, а остальные тени вдруг встревожились. «Он теперь будет переживать еще больше? — Сяо поджимает губы. — Хотел отвлечь называется…» — Однако их любовь была столь сильна, что смягчились даже небеса: один раз в году — седьмого дня седьмого месяца по лунному календарю — стаи птиц прилетают и строят мост своими крыльями над рекой, чтобы возлюбленные могли встретиться на одну ночь… Легенда заканчивается так же тихо, как и начиналась. Тени покидают сцену света, растворяясь в темноте за ее пределами. Сяо откладывает фигуру и снова усаживается ближе к Венти, мягко приобняв. — С тех пор тот день принято считать днем всех влюбленных. Вот… — Очень красивая история. А почему ее родители разгневались? Потому что богам нельзя любить смертных? — Наверное, они посчитали, что он недостоен их дочери, да… — Не достоин? Разве дочь не имеет права сама выбирать, кого посчитает достойным? — Конечно, имеет, — Алатус слабо усмехнулся. — Обычно родители такие: желают для своих детей лучшего, но не всегда понимают их чувства. — Моя мама отправила меня сюда, погрузив в сон. Думаешь, она желала мне добра, когда сделала так? — Честно говоря, я не знаю… Может, она посчитала так, но это не означает, что это правда для тебя. — Она хотела, чтобы я не мешал ей. Сказала, что когда я сам влюблюсь, то я пойму. А потом отправила сюда. Здесь я встретил тебя и полюбил. Значит, она сделала так, как лучше мне? — … — Сяо неуверенно ведет плечом. — А ты как считаешь? — Я считаю, что никто не имеет права лишать кого-то свободы. — Да, это точно. «Но если бы она не отправила тебя сюда, мы бы не встретились…» — мелькнуло в голове. — Если она хотела, чтобы я полюбил, почему не дала мне выбор? Впрочем, ты ведь сказал, что родители иногда не понимают. Хотят как лучше. Но разве сейчас лучше? Я не знаю. — Я тоже. То, что они считают «к лучшему», не всегда означает, что так и есть на самом деле. Мой отец хотел, чтобы я как можно раньше завел семью. Даже знакомил меня с дочерьми его сослуживцев. Он считал, что так я быстрее пойму, как правильно жить, — разведчик осторожно улыбнулся. — Тогда я совсем его не понимал. Но сейчас я думаю, что так он хотел, чтобы наша семья стала больше. Чтобы ему и мне было о ком заботиться. Чтобы мы не оставались только вдвоем. Наверное, ему было очень одиноко. Вот… Но было бы лучше, если уходя на фронт у меня была семья? Я так не считаю. — А почему он не мог заботится о тебе? Зачем заботиться о ком-то, если у него есть ты. — Считал, что я уже сам могу о себе позаботиться? Или хотел скорее увидеть внуков, потому что понимал, что времени мало, что… война скоро обрушится на страну, и мы можем не вернуться. — Мм… Приводить деток в мир, где война скоро обрушится на их дом? Как-то… жестоко. — Да, я тоже так думаю. Мне хотелось бы им чистого мирного неба, а не этот… Все-таки люди эгоисты… — Только ли люди? — усмехнулся. — Мама тоже эгоистка. Хотя, может, в каком-то из версий будущего… Хотя, не так. Однозначно, в какой-то из версий будущего, я такой же… — он прикрывает запястье, где под митенкой шевелился глаз, ладонью. — Я это знаю… «Он знает?» — Сяо поднимает на Венти взгляд. — Ты можешь видеть и другие миры связанные с нами? — Возможно… Я не уверен. Вернее, мне хочется быть неуверенным и думать, что разыгралась фантазия, что это ошибка, что я путаю сны и явь. «Сны и явь, да?» — он осторожно берет юношу за руку и мягко целует тыльную сторону ладони. — Давай будем считать это кошмарами? Просто… страшным сном. Мы ведь такого не допустим? — Сяо легонько уткнулся лбом ему в плечо. — Я не допущу. Не стану тем, кто отбирает чужую свободу. — Я тебе верю. И верю в то, что у нас все получится… «…исправить». — А если не получится? — Придумаем что-нибудь другое? — И попробуем снова? — Да! Если ради нашего будущего надо будет постараться несколько раз, я готов. «Интересно, а какой по счету этот мир…?» — Я думаю, в этот раз все получится, Сяо. Сложно иногда сказать дорогому человеку, что он не прав и превращается в монстра, наверное. Впрочем, сказать — не значит, объяснить… — Поэтому мы и учимся, да? Чтобы понимать… Чтобы сейчас у нас точно все получилось. — Угу, — Венти слабо кивает. — Учимся. Так странно, что мама сунула меня сюда, в мир где люди, но при этом — не научила ничему человеческому. — Может, она сама не очень хорошо понимает? Учиться в таком месте… Боялась, что ты можешь что-то нарушить в мире людей, поэтому отправила сюда? Но здесь люди ведут себя по-другому, не так как в обычном своем мире, — вздыхает. — Интересно, а учил ли кто-то её? Наверное, нет… — Наверное, — соглашается. — Людям чуждо божественное. Они этого не понимают, но считают, что Боги мудры. Поэтому не задумываются, что тоже они могут не понимать людей. Как будто в людском представлении это само собой разумеющееся. — До вас, я не особо понимал все это «людское». Любовь, жизнь и смерть, боль обиды, ревность, счастье. Все такое разное… А раньше все было как будто прямая. Без прерываний, волн, изъянов. Ровно и спокойно. — Это и значит «чувствовать». Чувства и эмоции сложные, и иногда от них хочется избавиться, потому что кажется, что они мешают. Но на самом деле только благодаря этому понимаешь, что такое «жить». — А что такое «жить», Сяо? — «Жить»? — он поднимает задумчивый взгляд. — Для меня «жизнь» проявляется в каких-то простых вещах. Когда по выходным мы с отцом вместе что-то готовили. Когда выбирались на природу или гуляли во дворе с собакой. Или когда опаздываешь на учебу, потому что зачитался до глубокой ночи, — Сяо улыбнулся, вспоминая что-то приятное. — В те моменты я не всегда был счастлив или спокоен, но что-то такое… от чего сейчас я рад это помнить. Я не смогу вернуться в те дни, не смогу прожить их заново, ведь время людям не подвластно. Поэтому это ценно. Чтобы жизнь была наполнена моментами, когда в ней происходит что-то хорошее, когда рядом есть тот, кем дорожишь. — Значит, до попадания в это место ты «жил»? А сейчас? После того, как мы познакомились, ты больше не живешь? — Эй, это совсем не так. Не «жил» я только когда выполнял свою работу на фронте… А здесь я живу еще как. Первая встреча с тобой, тот поцелуй, когда мы обучались самообороне, — улыбается. — Тебе не кажется, что жизнь до встречи со мной была лучше? — Может, и была? Но я точно знаю, что с тобой это больше, чем «жизнь». — Ты не жалеешь? — Нет, — он смотрит юноше в глаза. — Ты не представляешь, насколько я рад тебя любить. — А я… Наверное, мне от этого грустно. Твоя слепая любовь может тебе навредить. Как и моя глупость. — Значит, будем приглядывать друг за другом. — Да. Спасибо, Сяо. Это свидание… Мне приятно сейчас тут находиться. — Я рад. Хотелось как-то отвлечь тебя… «…но по итогу все разговоры сводятся к одному», — вздыхает. — Тебя расстраивает это? То, что разговор сводится «к одному». — Если тебя нет, то я спокоен. — Нет. Я чувствую, что хочу говорить об этом. И вместе с тем — не хочу. — Переживаешь? — Сяо мягко гладит Венти по руке. — Да. Как будто, знаешь, я все вспомнил, и мне есть что тебе рассказать. Но… одновременно с этим, в моей голове все так смешанно и спутанно, что я не знаю, за что хвататься. — Так ты все вспомнил… «От этих воспоминаний ему так больно, что даже небо плачет вместе с ним?» — крепче прижимает юношу к себе. — Можем попробовать разобраться? — он тихо спрашивает. — Я не знаю? Что говорить? Как себя теперь вести? И действительно ли я вспомнил «все»? Получается, ключом была просто мелодия? Как мама не предусмотрела это? Или на самом деле она сама хочет, чтобы сейчас все было так как есть? — Даже если ты вспомнил не «все», ты уже знаешь больше. Люди, например, тоже не помнят каждый свой день. А «что говорить» и «как вести»… попробуй поступать как чувствуешь? Если сомневаешься, можешь советоваться со мной или с кем тебе захочется обсудить. А насчет твоей мамы… Честно говоря, у меня ощущение, что сейчас все идет правильно. Наверное, к этому можно было прийти как-то иначе, но… Главное результат. — Чувствую себя потерянным. Кажется, ничего не видеть и не знать было легче. Выходит, мама пыталась сделать как лучше? Сяо неуверенно ведет плечом. — Если кто-то считает, что так «лучше», это не обязательно так. Не знать легче, да, но… Я бы выбрал помнить свое прошлое. — Что ты обычно делал, чтобы отдохнуть? — Читал книги. Когда все совсем надоедало, просто гулял по городу, но тут… Хочешь, почитаем что-нибудь вместе? — Читать? Хочу. Сказки хочу. Ты знаешь какие-то сказки? — Хочешь, чтобы я тебе что-то рассказал? — Да. Что-то, чего я не знаю. — Это будет непросто, — улыбнулся. — Мне нравилось читать что-то историческое. Политические интриги, перевороты, военные стратегии, сражения… Тебе было бы интересно такое слушать? — А хочешь, я расскажу сказку тебе? Только она грустная. — Хочу. Юноша делает вдох и начинает: — Жил-был один военный. Обычный человек, смертный. Он прошёл войну, видел кровь, но сердце его осталось удивительно добрым. И однажды он встретил юношу — странно красивого, легкого, будто сотканного из ветра. Юноша был бессмертен, хотя никто этого не знал. Но они полюбили друг друга… Венти нервно перебирает пальцами край своей мантии, будто пытается успокоить дрожь в руках. — Военный старел. Пусть медленно, но годы накатывались на него волнами. А юноша не менялся. Он всё время оставался тем же — юным, сияющим. И однажды… юноша испугался. Он понял, что в один день проснётся, а любимый исчезнет. Что время украдёт его. Что смерть… заберёт. Он выдыхает слишком быстро, словно задыхаясь. — Юноша начал искать способ спасти его. Удержать рядом. Сделать бессмертным. Он обшарил миры, подслушал разговоры богов, заглянул в запретные книги. И… нашёл. Только способ этот был страшным. Каждая крупица бессмертия стоила чьей-то жизни. Сначала десятки. Потом сотни. Потом — тысячи. Он замолкает на мгновение, лицо чуть бледнеет. — И он пошёл на это. Потому что любовь… любовь была важнее всего, — слова «важнее всего» он произносит почти шёпотом. Будто боится признать вслух. — Военный узнал. Случайно. И сердце его… разбилось. Он понял, что стал причиной гибели невинных. Что его любовь… стала чьей-то смертью. И ему стало так тяжело, что он решил… уйти. Положить конец всему. Чтобы больше никто не умирал. Венти трясёт головой, как будто пытаясь прогнать слишком острые образы. — Но юноша… юноша не позволил. Он любил слишком сильно. Слишком больно. Он посадил военного в клетку. Не такую, что из железа. А из магии. Из вечности. Он заботился о нём. Оберегал. Кормил. Прятал от мира, чтобы ничего больше не угрожало. Берёг его… как драгоценную игрушку. Но военный угасал. Каждый день. Медленно. Тихо. Потому что нет клетки страшнее, чем та, что соткана из любви и страха потерять. Он умирал… а юноша всё еще верил, что делает правильно. Потому что любовь, если дать ей силу богов, может стать… чудовищной. Он заканчивает, и после последнего слова долго молчит. Дыхание всё еще неровное. Пальцы дрожат. Губы чуть прикушены. Он как будто весь этот рассказ пропустил сквозь собственную душу. — Я… я знаю только такую концовку этой истории, Сяо. Грустно, да? Может, ты знаешь другую? — он поднял на Алатуса полный надежды взгляд. Сяо смотрит на него в ответ. Сердце бьется быстрее, в груди тихо щемит, а дрожь остается на кончиках пальцев. «Он все видит, да?» — он кладет ладони на щеки юноши и целует в нос. — Конечно, знаю, — разведчик запнулся, но быстро продолжил: — Когда юноша понял, что время военного на исходе, он не стал искать способы удержать его, потому что знал одну тайну. Они также проводили дни вместе, полные их тихого счастья. Взгляд янтарных глаз сейчас такой мягкий и теплый — очаг, который согревает своей заботой и нежностью. — И все же смерть забрала военного. Юноша очень сильно грустил, но знал, что время однажды вернет его, ведь смерть забрала только оболочку — не душу. И тогда юноша принялся ждать. Он искал новое перерождение своего любимого и нашел. Сяо осторожно улыбнулся и чуть наклонил голову вбок, будто выглядывая, пытаясь понять, как Венти отреагировал. — Они снова влюбились друг в друга. Однажды юноша даже рассказал о прошлой жизни военного, а тот вспомнил. Они прожили еще одну насыщенную жизнь полную радостных моментов. А затем… юноша вновь его нашел. И находил каждый раз. Потому что души всегда тянутся друг к другу. А любовь преодолевает все: жизнь, смерть, пространство и время. — Неужели единственный выход — это дать смертным умереть, а потом начинать все с начала? Заново искать, влюбляться… и так по кругу? Бесконечно? — На то ведь они и смертные, — Сяо неуверенно кивает. — Думаешь, юноша не сойдет с ума переживать это всё из раза в раз? — Наверное… — он тяжело вздыхает. — Но юноша ведь вправе выбирать сам, надо ли ему это… надо ли искать и каждый начинать с начала… — Думаешь, у него есть выбор? Мне кажется, этого выбора нет. — У военного тоже? «Видимо поэтому богам нельзя влюбляться в смертных…» — Но юноша и военный могут придумать что-то еще…? Найти какой-то компромисс… — Помочь душе жить без оболочки? Ведь души бессмертны. — М? А так можно? — Я не знаю? Но другие идеи мне в голову не приходят. — Было бы здорово, если получилось. Так никто-никто не пострадал бы. Наверное. — Наверное… — Значит, надо поискать такой способ. «Только вот где и как?» — Думаешь, это имеет смысл? Я знаю только один конец истории. — Это грустная история. Пора переписать ей конец на счастливый. — Из меня писатель не очень хороший, Сяо. — Наверное, из меня тоже. Но главное писать от души. Напишем вместе? — Попробуем.