Der Fehler

Музыкальный зал сегодня наполнен мягким зимним светом. За высокими окнами медленно падает снег, и белизна снаружи, несмотря на алый свет, делает всё внутри спокойнее, тише. Рояль отодвинут, крышка закрыта, а на его гладкой поверхности и длинных столах разложены листы бумаги и карандаши. Альбедо стоит у стола и сразу берёт карандаш. Он не начинает с объяснений и не ждёт полной тишины — просто переворачивает чистый лист и кладёт его так, чтобы всем было видно. — Сегодня мы рисуем цветок, — говорит он спокойно. — Самый простой. Не конкретный вид. Не сесилию и не розу. Просто цветок. Такой, каким вы его представляете. Он рисует медленно и намеренно просто: круг — серединка, несколько лепестков вокруг, неровных, несимметричных. Линии живые, местами прерываются. — Посмотрите, — продолжает Альбедо. — Я не стараюсь сделать его красивым. Я стараюсь сделать его существующим. Цветок не идеален. У него всегда есть лепесток, который растёт чуть не туда. Он обводит одну линию сильнее. — Начните с формы. Круг. Не ровный — живой. Потом лепестки. Не считайте их. Просто добавляйте, пока не почувствуете, что «достаточно». Сяо рисует напряжённо, почти как схему — чёткий центр, одинаковые лепестки. Альбедо подходит к нему и без слов слегка касается края листа. — Попробуй отпустить симметрию. Живое не строится по приказу. Кадзуха рисует легко, почти не отрывая карандаш, будто лепестки — это движение ветра. Лини хмурится, у него всё выходит слишком крупно, и цветок заполняет почти весь лист. — Это нормально, — говорит Альбедо, заметив его растерянность. — Вы видите его таким. Значит, так и рисуйте. Фремине часто стирает, снова рисует круг, снова стирает. Альбедо наклоняется к нему: — Не стирайте сразу. Посмотрите на линию. Даже если она «не такая», она показывает, как Вы ее видите. Суть не в том, чтобы нарисовать что-то в точности, а в том, чтобы пропустить через себя. Скарамучча бурчит, нажимает на карандаш слишком сильно. — У меня выходит какая-то ерунда. — У людей часто так, — спокойно отвечает Альбедо. — Продолжайте. Наконец он подходит к Венти. Тот сидит, склонившись над листом, и явно не знает, с чего начать. Его улыбка напряжённая, привычно лёгкая, но пальцы выдают сомнение. — Начните с круга, — говорит Альбедо и сам рисует рядом маленький, неровный. — Это центр. Сердцевина. У цветка она есть всегда. Венти повторяет. Круг выходит кривым, и он уже тянется рисовать новый поверх. — Не исправляйте, — сразу говорит Альбедо. — Посмотрите. Он же не плохой. Он просто «другой». Нет ничего страшного в том, чтобы быть другим. Он показывает, как добавлять лепестки — не одинаковые, не аккуратные. — Не думайте, что лепесток должен «знать», где ему быть. Проводите линию и смотрите, куда она сама идёт. Венти пробует. Один лепесток выходит слишком длинным, другой — почти исчезает. Продолжает. Его цветок странный, чуть перекошенный, но в нём есть что-то. Как минимум — старания. — Уродливый, — шепчет Венти, склоняясь к Сяо. — Кривой такой. Как у Альбедо получается такой красивый? Мы ведь все делаем одно и то же? — Опыт, — тот вздыхает. Он смотрит на свой цветок — слишком ровный, прямые линии, как если бы кто-то решил нарисовать карту местности. Сяо склоняется к Венти. — А у тебя что? — Уродец, — Венти придвинул к Сяо свой лист. Все лепестки разные, линии неровные, дрожащие. — Но смотри, он как будто на ветру, — разведчик проводит пальцем по линиям. — Дышит. — Как вообще возможно рисовать, когда я смотрю, куда попало, а не на лист, — вздыхает. — Волнуешься? — Не получается ничего. Почему? Я же стараюсь. А оно кривое все. — Не все с первого раза. Давай попробуем еще раз? — Угу… Взяв новый лист, он придвинул его к себе. Карандаш сжимается до хруста. Венти напряжен, а все его глаза сейчас уставились на этот несчастный клочок бумаги. — Не сжимай так сильно. Карандаш не выпадет, — Сяо гладит его по руке. — Попробуй сделать линии более мягкими. — Типа как у тебя? — Давайте я Вам помогу, Венти? — Альбедо склоняется над ним под ревностный взгляд синих глаз. Он осторожно берёт руку Венти в свою. Его ладонь тёплая, уверенная, но удивительно мягкая. Он не сжимает пальцы, лишь поддерживает. — Медленно, — шепчет Альбедо. — Нам некуда спешить. Карандаш касается бумаги. Линия тянется неторопливо, чуть дрожит — и Альбедо не останавливает это. Он направляет руку совсем слегка, почти незаметно, позволяя Венти чувствовать движение, а не подчиняться ему. Они вместе рисуют круг — сердцевину цветка. Он выходит неровным, живым. — Мне тоже нужна помощь, — Скарамучча ворчит, придвинувшись ближе. — Тише. Венти сейчас это важнее, не думаешь? Тебя Альбедо еще успеет научить, — Сяо наблюдает за ними с едва заметной улыбкой. — Тц. Свой шедевр покажешь? — Нет, — он переворачивает лист и принимается рисовать заново. — Тоже новый начни. Скарамучча фыркает и закатывает глаза, но берет новый лист для еще одного рисунка. — Скар ворчит, — Венти поворачивает голову, чуть не уткнувшись носом в щеку Альбедо. — Нестрашно. Продолжайте. Лепестки получаются разными: один шире, другой почти прячется за соседним. Венти не отдёргивает руку, не пытается взять контроль обратно. Он позволяет вести себя, позволяет учиться не результату, а процессу. — У людей так часто бывает, — продолжает Альбедо, всё ещё ведя его руку. — Сначала они учатся через чужую поддержку. А потом однажды понимают, что могут продолжить сами. Они рисуют стебель — тонкий, чуть изогнутый, будто он тянется к свету за окном. Альбедо замедляет движение ещё сильнее, почти до паузы. Он постепенно ослабляет прикосновение и отпускает руку Венти. — Попробуете дальше сами? Стебель и листья. — М… угу. Венти уткнулся в лист. Он сосредоточено ведет стебель, чуть прикусив язык. — Кажется, уже лучше? — тихо спрашивает Алатус, чуть заглядывая к Венти. — Мм, — Скарамучча склонился над листом Сяо, рассматривая. — Фигня, Сяо, переделывай. Это даже на цветок не похоже. — Так горишь желанием похвастаться своим? Покажи как надо. — Не покажу. Сам мучайся, — юноша уткнулся в свой лист, медленно выводя линии. «Ну, и что с ним делать? Никакой управы, кроме Альбедо на него», — разведчик качает головой. — Кадзуха, братики, а у вас как дела? — Альбедо подходит к ним. — Фремине, не нужно так сильно усердствовать, а то получится чертеж. Не бойтесь кривых линий и неровностей. — Угу… Я стараюсь, — шепчет себе под нос. — Стараюсь. — И у Вас отлично получается, — Кадзуза улыбнулся. — Я не привык пользоваться таким предметом для письменности, но это практично. Так что… тоже стараемся. — Фремине, — Альбедо присаживается на корточки возле него, — Вы не на экзамене. Здесь нет правильного ответа, нет инструкций и не будет оценки. Расслабьтесь, и линии сразу станут мягче. Понимаете? — Но оно должно оставаться хотя бы похожим на цветок… — Необязательно. Иногда искусство приобретает причудливые образы. — Разве настолько? — Настолько, насколько захочет художник. — Но я не художник, — он чуть откладывает карандаш в сторону. — Вы ведь сейчас рисуете? Рисуете. Выходит, художник, — Альбедо улыбнулся. — Как минимум, творец. — Разве рисование не еще один способ дать волю своим чувствам? — Кадзуха мягко провел рукой по плечу юноши. Фремине глубоко вдыхает. Он берет еще один лист и укладывает перед собой. — Я попробую еще раз. — Попробуйте рисовать то, что на душе? — Альбедо встаёт. — Необязательно цветок. Мы начали с цветка, потому что легче начать, когда перед тобой стоит четкая задача. Нет ничего плохого в том, чтобы рисовать что-то другое. Ладно? — Если можно нарисовать что-то другое… Хорошо! — Конечно, можно. Лини, а Вы там как? — Мм… — юноша что-то довольно мычит, пока сам уже устроился головой на столе, капая слюной на лист бумаги. — Понял, — шепчет Альбедо. — Сон — это святое. Скарамучча? — обернулся. — Вам помощь нужна? — Если Вы освободились, — тот откладывает очередной лист и тянется к новому. — Неужели не справились с цветком? Не поверю, мы с вами уже и животных рисовали, — Альбедо подходит к нему и склоняется над листом. — Оно все равно страшное. — Разве? — он выдыхает юноше на ухо. — Угу, — Скарамучча уткнулся носом ему в щеку. — Вот этот похож не на цветок, — он показывает первый рисунок, — а на какую-то шестеренку. Этот — на колесо с шипами. А это вообще клякса какая-то. — М, давайте поработаем над ними? Например, над кляксой. Он кладет свою руку поверх руки Скарамуччи и мягко выводит линии. Уже спустя несколько секунд клякса приобретает очертания цветка. — И как у Вас это так легко получается? — Хех, — Альбедо повернул голову и уткнулся носом в висок юноши. — А у Вас? — У меня не получается, — бубнит. — Вы ведете. — Я же о другом, — он прикрывает глаза. — Кхм, — Альбедо резко выравнивается, — рисуем. — А? — Скарамучча обернулся. — Я же даже ничего не сделал! «Вот именно. А я уже поплыл». Усмехнувшись, Альбедо подходит к Венти и вновь склоняется над ним: — Ну, как? — Что-то рисуется. — Сяо, а у тебя? — Тоже «что-то», — разведчик отстранился и странным взглядом окинул свой рисунок. — Вполне в твоём стиле, — Альбедо кивает. — Карта местности? — Она, да. Выработалось видимо. Даже если я попробую нарисовать что-то другое, кажется, все равно получится какая-то схема. — Это даже забавно. А можешь нарисовать карту этого дома? Леса? Двора? — Да, без проблем. Каждый участок на разных листах? — Ого… Я просто спросил. Я, вот, не запомнил. Уже и тот маршрут через болото забыл. — Я помню все маршруты, которыми мы ходили в лес, — он приступает к чертежу. — Полной схемы леса, конечно, не будет, но, что есть. — Отлично, — улыбнулся. «Хоть она нам и не нужна, зато как оживился сразу». — Венти, а нарисуйте Сяо? — А? Я не умею… — Не в смысле его портрет, а переложите эмоции, которые испытываете к нему, на бумагу. В виде образов, фигур, цветов. — Хм. Я попробую. «Учитель с меня, конечно, такое себе…» — Альбедо присаживается на подоконник. — Оно так и осталось кляксой, — Скарамучча присаживается рядом. — Может, надо что-то еще попроще? — Попроще? — он поворачивает голову. — Разве это клякса? Я вижу здесь целый внутренний мир. — Вы удивительны. Видеть даже в таком что-то. — Знаете, в этой кляксе нет пустоты. Здесь есть пауза, сомнение, след остановленного дыхания. Она появляется не тогда, когда рука ошибается, а когда человек на мгновение перестаёт притворяться уверенным. В её краях я вижу то, что ты не успел сказать линией: страх быть слишком заметным. Любой штрих — это как внутренний пейзаж художника. Ваша клякса без горизонта, без правил, но с глубиной, в которой можно задержаться взглядом. И если смотреть достаточно долго, становится ясно: это не след неумения, а отпечаток присутствия. Ты был здесь. Ты чувствовал. Ты пытался. И этого уже достаточно, чтобы назвать это творение живым. — Это звучит слишком красиво, — он уткнулся медику в плечо. — Вы видите то, что другим не пришло бы в голову. Как будто чувствуете жизнь. Это уникальное сочетание доктора и художника в Вас говорит? «Люблю в тебе эту черту». — Представляете, как поэтично я мог бы писать внутренности человека? — Примерно также как клизму? — морщится. — А я смотрю, Вас зацепило. — С таким-то описанием по-другому никак. — Глубоко засело. Скарамучча склонился к Альбедо. Кончиком носа он ведет по щеке и тихо выдыхает на ухо. — Вы глубже. — В душе, я надеюсь? — Первым делом там, да. — А вторым? — Во мне. — Сказал-таки. И почему я только сомневался, что язык не повернется, когда рядом столько людей. — Сделаем вид, что они не слышат? — Я на это надеюсь. Ну, как минимум, Лини спит. — А остальные увлечены рисованием. К слову, Вы как-то рассказывали, что нашли здесь кисти. А холста Вам не хватает, — он трется щекой о плечо. — Как это не хватает? А Вы? — Порисуете на мне? — Да. Обязательно, — Альбедо ласково гладит его по щеке. — Спасибо, я наелся! — Лини вскочил, сбросив лист. — Ой… — юноша выглядит сонным, а на подбородке осталась слюна и прилипший размякший кусочек бумаги. — Доброе утро, — Кадзуха аккуратно убирает бумагу с щеки юноши и утирает слюну. — Хорошо вздремнули? — Доктор, у вас такой мягкий и благоприятный для сна голос, — Лини потягивается и зевает. — Отлично поспал. Юноша все еще чувствует слабость. На вид — он такой же бледный, как и был. Круги под глазами кажутся менее глубокими и темными. — Брат, может, лучше пойдем отдыхать? Ты все равно выглядишь усталым… — А вы уже нарисовали что-то? — Пингвин вот, — Фремине протягивает Лини свой рисунок. — Ух ты! Очень даже красивый. Казу, а ты? — Мне захотелось попробовать запечатлеть пейзажи моего дома, — он придвинулся ближе. — За эту гору заходит солнце. Когда оно только близится к горизонту, то пики словно горят золотом. Красивое явление. — Оу, и правда красивое. А у меня, получается, этот… водопад! — Вы прекрасно вписываетесь, — Кадзуха усмехнулся. — В целом, урок интересный, просто это я устал. А доктор ещё и так говорит все ровно, что тут грех было не поспать. — Это верно. Может, господин Альбедо и медитацию нам проведет? — Нет! — Скарамучча шипит, прижимаясь к Альбедо еще ближе. — Это мое. — Там на страже, поняли, — усмехнулся. — Вы не проголодались? — Было бы хорошо покушать, да, — Лини потягивается. — Хотя голова чуть-чуть кругом. — Это потому что ты ничего не ел, — ворчит на него Фремине. — Господа, кто-то хочет присоединиться? — Мы завтракали недавно, поэтому, наверное, останемся здесь, — Сяо оторвался от рисования. — Юноша, а Вы? — Альбедо убирает несколько прядей волос Скарамучче за ухо. — Я голоден только Вами. — А серьезно? — Я серьезно! — Кхм. Тигнари и Сайно появляются в комнате тихо, почти незаметно, ведь каждый погружен в что-то свое. Сяо же замечает их сразу, как и то, что лис держит в руках флакон. Он подходит ближе и, протянув руку, лишь кончиком пальцев мягко касается плеча юноши. — Мы принесли капли. — А? — Венти поднимает голову. — Что это? Это мне? Зачем это? Глаза, неприкрытые одеждой, шевелятся, выглядывая на Тигнари. — Им, — он неловко усмехнулся и оставил флакон рядом. — Ты говорил, что глаза болят. Вот. Должно помочь. — Вы сделали капли так быстро? — Сяо удивленно вскинул брови. — Спасибо. — А что с этим делать? — Когда почувствуешь дискомфорт. Пересыхает или щиплет, то нужно закапать. Это уменьшит неприятные ощущения. По две-три капли на каждый глаз будет достаточно. Хотя… наверное, стоило сделать больше раствора, — лисий хвост изогнулся дугой. — Чтобы ты мог смотреть во все глаза, — поддакивает Сайно. — М. Спасибо, — Венти вертит флакон в руках. — А как я буду капать? Это надо самому себе в глаз капнуть? Это больно? — Больно быть не должно, наоборот. Но, может, первое время тебе будет немного непривычно. А помощник вот сидит, — Тигнари кивнул на Сяо. — Справишься же? — Справлюсь, конечно. — Венти, — Скарамучча уже во всю растянулся на подоконнике, как кот, уложив голову Альбедо на колени, — капать глазки это даже приятно, поверь. — Ты капал? — А? Да, постоянно. Когда весь день в монитор втыкаешь, надо потом как-то глазам помогать. — Куда, простите? — Кадзуха обернулся на него. — Я не смогу объяснить. — Кхм, что ж, — самурай поднимается и протягивает Лини руку. — Мы на кухню, присоединяйтесь при желании. — Я присоединяюсь, — Лини обнял Кадзуху за пояс. — Фреми, тоже присоединись. — Уже, — он прильнул к брату и Кадзухе. — Вы, кажется, и не отсоединялись, — тот медленно покидает комнату вместе с братьями. — Милота, да и только, — Альбедо погладил Скарамуччу по голове. — Урок прошел так себе, да? — Это был лучший урок. После всех индивидуальных, конечно. — Хороший получился урок, — Сяо отложил карты, которые успел начертить. — Каждый усвоил что-то свое. — А мы опять все пропустили, — Тигнари вздохнул. — Я бы не против попробовать, но все еще не очень хорошо держу ручку. — Понимаю, — Скарамучча довольно прикрывает глаза, утыкаясь макушкой в ладонь медика. — В ваше время тоже уже никто не пишет от руки и не рисует, Тигнари? — Рисуют, но чем-то другим. — М… Чем-то, что не надо держать в руках? — Руками или просто разливают краску. — Звучит… необычно, — он перебирает пряди волос Скарамуччи. — Мурлыкать будете, Ronron? — Только для Вас, а тут людей много. — Когда тебя это останавливало? — Тигнари присаживается и берет чистый лист. — Сайно, а ты умеешь рисовать? — Куда совать? — Сайно усаживается рядом. — … — лисье ухо нервно дернулось. «Даже не знаю, что хуже: шутки Сайно или фразочки Скара», — Алатус вздыхает и укладывает голову Венти на плечо. — Как тебе рисование? — тихо спрашивает. — Сяо, это ты, — Венти передает ему лист. На нём нет четких образов — сплошные пятна, линии, кривые фигуры. Всё разноцветное, яркое и живое. — Так ты меня видишь? — улыбнулся. — Такое… светлое. И теплое. — Разноцветное, яркое… Тебе дарю. — Красивое. Спасибо, — он целует юношу в щеку. — Хочешь, я бы попробовал нарисовать что-то такое для тебя? — Хочу. А глазки? — Давай тогда сначала закапаем? А пока глазики будут отдыхать, я нарисую. — А мне надо будет с закрытыми сидеть? — Да, обычно глаза закапывают на ночь перед сном, но в твоем случае, надо будет просто держать их закрытыми, — Тигнари смотрит на то, как Сайно выводит фенека на бумаге. — Прямо все? — Все, которые болят, закапаете. Глазам тоже нужно отдыхать. — Сяо, тогда хочу лежать. — Идем в комнату? — он поднимается и протягивает юноше руку. — Идём? — Венти встаёт. — Учитель, спасибо за урок. Доктор, спасибо за капли. Остальные… ммм… рад был провести этот кусочек вместе. «Я все правильно говорю? Люди же говорят такое друг другу». — Пожалуйста, — Тигнари улыбнулся. — Ого, — Скарамучча уставился на Венти. — Вежливость и милота? — Представляешь, и такое бывает, — разведчик кивнул. — Всем спасибо за помощь. — Я пытаюсь, — Венти бубнит. — И у тебя все отлично получается, — Сяо гладит его по руке. — Скар, тоже учись. — Еще чего, — тот хмыкнул и отвернулся, уткнувшись Альбедо в живот. — Мы ушли заниматься глазками, — Сяо утягивает Венти в коридор. — Пока… — Венти помахал рукой. «Неловко себя чувствую за это всё. И попытки быть похожим, и вежливость, и тот разговор… Я устал». — Ты выглядишь расстроенным, — осторожно подмечает Сяо. — От чего? — Все еще думаю о том, что без меня было бы лучше. — Эй, это совсем не так. Если бы не ты… ни у кого из этого дома не было бы и шанса на спасение. «А я? Так и оставался бы бесчувственным и упрямым…» — Да, ты это все уже говорил. Просто я пытаюсь быть «своим», но чем больше стараюсь, тем более «чужим» себя ощущаю, — Венти проходит в комнату и усаживается на кровать. — Может, было бы лучше, как Фурина, сторониться всех? — Тебе не нужно пытаться стать «своим». Будь собой, будь «своим» для себя. Все ведь относятся к тебе уже спокойнее? — он присаживается за спину юноши. — Наверное? Я не знаю. — До сих пор чувствуешь от них страх? — Глазки очень болят. Не могу сообразить, что я чувствую, из-за того, что больно. Может, надо их спрятать, как раньше было? Но тогда нужно больше сил… Но я же как-то ходил? Даже не знал, что трачусь на это. — Сейчас закапаем, будет полегче и не придется тратить на это силы. Потерпи чуть-чуть. Алатус осторожно стягивает с плеч Барбатоса мантию, и тот выдыхает тихо, почти устало. Крылья расправляются медленно, как после долгой неудобной позы. Одно за другим расстилается по постели в легкой дрожи, роняя несколько перьев. Глаза забегали, рассматривая все подряд. Зрачки кружатся, не задерживают взгляд на чем-то одном, смотрят куда-то сквозь. И в каждом таком «взгляде» читается любопытство и при этом боль. Хлюпающий звук их почти не сопровождает. Сейчас они выглядят раздраженными, покрасневшими. — Интересно, почему так… — разведчик шепчет себе под нос. Глаза в миг остановились, что Сяо вздрогнул, едва не выронив флакон. Медленно, словно отслеживая что-то, один глаз развернулся на Сяо. Он не моргает, лишь смотрит на него свой зияющий пустотой зрачка. — Тише, сейчас все будет. Алатус убирает колпачок, и даже на этот звук оборачивается еще один глаз. Ладонь мягко придерживает крыло, и мелкие капли аккуратно попадают в уголок глаза. — Ай! — Венти чуть дрогнул. — Больно как-то… Глаз на крыле медленно моргает. Чавкает, потому что влага медленно распределяется по оболочке. Он недовольно смотрит на Сяо, а потом полностью закрывается. — А теперь прохладно ему. — Полегче стало? — он осторожно промакивает перья чистым мягким полотенцем, куда стекает лишняя влага. — Как будто, да? Не печет. И не сушит. Может, здешний воздух нам не подходит просто. — Думаю, это не воздух, а то, что ты держишь время и тратишь на это силы. Сяо тянется к следующему глазу, который все это время следил за действиями разведчика, и теперь мелко дрожит от ожидания. — И тебя закапаем, — шепчет, распределяя раствор по глазу. Тот часто моргает, крутится от странных и непривычных ощущений, но все же закрывается вслед за первым. В этот момент на Сяо уставилась еще несколько пар глаз. — Всех закапаем, не переживайте. — Сяо, ты с ними, как с детками, — Венти чуть улыбнулся. — Мне кажется, все они теперь смотрят на меня с волнением и надеждой, — усмехнулся. — Но это же частичка тебя. Как я могу оставить твои глазки без внимания? — Мне тоже кажется, что они ждут. Каждый хочет кусочек твоего внимания. — Предоставим его всем. Время не тянется медленно, наоборот, пока Сяо занят делом, кажется, проходит всего мгновение. Он не пропускает ни одного, идет по «очереди», постепенно даря покой каждому глазику, а те спокойно закрываются, уходя на «отдых». Когда каждый глаз на крыльях «засыпает», Алатус перебирается вперед. — Глазики на теле ведь тоже устали? — он берет руку юношу в свою и капает несколько капель. — Ой, это даже щекотно… — Венти смотрит на разведчика. Он чувствует его тепло, его заботу, его любовь. Эта близость сейчас кажется ему куда интимнее всего, что между ними было. Настолько, что щеки медленно краснеют. — А на крылышках было не щекотно? — Сяо поднимает на него взгляд, мягко улыбнувшись. — Щипало чуть-чуть. А тут… щекотно. «Это же не первый раз, когда Сяо так близко. Почему смущает? Щеки горят. Да я весь горю! Как неловко», — ёрзает. — Немного осталось. Потерпи еще чуть-чуть, — он целует юношу в лоб. — Сяо… а тебе не кажется, что что-то изменилось? — Венти касается ладонью его щеки. — М? — Сяо смотрит в бирюзовые глаза с мягкостью, но легким волнением. — Что именно? — Значит, мне показалось, — юноша опускает руку ему на грудь. «Стучит. Самый приятный звук во всех мирах». — Расскажи мне, — он придвинулся чуть ближе. — О чем ты подумал? — В груди сжимается… Когда ты так близко. Я подумал, что хочу всегда слышать стук твоего сердца. — Стучит для тебя, — Сяо укладывает руки поверх ладони Венти. — И чуть быстрее, чем обычно. — Бежит куда-то? — Любит. — И моё любит. Но совсем не стучит… — Я это знаю и чувствую. Пусть сердце не стучит, но твои глаза говорят. — Они закрылись. Все. Почти все. — А главные глазки отдыхать не хотят? О них тоже надо позаботиться. Алатус целует Венти в уголки глаз. Затем мягкий поцелуй в кончик носа. Он устилает лицо юноши нежными поцелуями и утыкается в шею. — Хотят, — Венти принимает гладить его по голове. — Так страшно будет ничего не видеть… — Я рядом. Буду тебя защищать, следить вместо тебя. А ты наконец-то сможешь отдохнуть от всех этих видений. «Люблю, — он зарывается носом в изгиб плеча. Его сердце стучит чаще, громче, но на душе сейчас легко и спокойно. — Мягко… И вкусно пахнет. И даже как будто теплее, чем обычно», — Сяо обнимает Венти за талию и аккуратно укладывается вместе с ним на кровать. — А я буду просто лежать, ничего не видя, и всецело доверяя тебе? — шепчет. — Хочу. — Да. Время отдохнуть. — Закапай глазки, и я готов. — Как скажете, мой ангел. Сяо приподнимается вновь, но ненадолго. Его руки теплые, ладонь с нежностью проводит по щеке, чуть повернув лицо юноши на себя. Большие бирюзовые глаза сейчас горят не тем сияющим светом магии — чем-то другим, теплым. Он смотрит на разведчика с доверием и любовью, но легкой дрожью во взгляде. — Все хорошо, — шепчет. — Это совсем не больно. Мелкие капли падают в уголок глаз, и Венти тут же щурится, вцепившись в плечи разведчика. Сяо осторожно подбирает лишнюю влагу губами. Снова целует. Поцелуй в лоб — нежность и тихое обещание быть рядом. — Я теперь ничего не вижу, — Венти крепко держит его за рубашку, сминая ткань. — Так страшно, оказывается, ничего не видеть. — Ты все еще можешь слышать и чувствовать, — он обнимает юношу за талию и укладывается в кровать. — Могу. Но без зрения ощущаю себя каким-то… мм… беспомощным? — Не без этого. Но это ненадолго, просто чтобы глазики отдохнули. А потом снова будешь видеть все-все. — Сегодняшний урок рисования должен был научить меня чему? Видеть красоту везде? Принимать неудачи? Лучше прочувствовать людей? — Почувствовать себя тоже. Не знаю, какой посыл в этом уроке был главный, но то, что ты подметил столько всего это уже очень хорошо. — Себя? — Свои ощущения, отношение, чувства во время рисования. — Это все как-то сложно очень. Смотрю на доктора и Скарамуччу, они какие-то лёгкие. И братики и самурай тоже. Все такие лёгкие и живые. — А мы учимся, — Сяо гладит его по волосам. — И мне кажется, уже хорошо получается. — Тебе тоже тяжело? — Угу… Я переживаю. — Из-за меня? — За тебя. Это разное. — Объяснишь? — Я знаю, что ты не сделаешь больше ничего плохого, но я боюсь, что плохо может стать тебе. Ты учишься, стараешься, вспоминаешь и при этом расходуешь много сил, и дальше… понадобиться только больше. Поэтому я волнуюсь за тебя. — Может, мне впасть в сон? А каким я из него выйду…? Вдруг снова проснусь без памяти. — Не уходи в сон, пожалуйста. Я не понимаю, сколько ты можешь так проспать, и время снова продолжит идти… «И если его снова сможет разбудить только Скар, — Сяо нахмурился. — Надо найти другой способ». — Время продолжит идти? — Ты ведь держишь его сейчас? Когда ты уснул в тот раз, то время снова пошло, да. — И тогда игра продолжится, — вздыхает. — Хочу это всё прекратить. Я понимаю маму, и в то же время — не понимаю. — Как думаешь, у нее несколько таких миров? То есть «сейчас» где-то еще тоже идет такая игра? — Не совсем. Но да. Все эти миры тут. Они наслаиваются один на другой. — Вот как… Интересно, она же, наверное, заметила, что в одном из «миров» что-то не так, — Сяо вздыхает, укладываясь удобнее и прижимая Венти к себе ближе. — Не хочется обо всем этом думать. — И точно знает, что это происходит там, где я. Но до сих пор она не вмешивалась. Может, ей все равно? — Или она специально не останавливает? — Думаешь, ей это надо? — Если бы было надо, то остановила бы? «И не давала бы возможности вообще…» — Мне кажется, это может быть даже ее планом. Она могла бы отправить меня в другую игру, чтобы мы с тобой не встретились, и ты не проснулся. Но я попал именно туда, где ты. — Хотела преподать мне урок. И разве у неё не получилось? Точно, ты ведь будущего не видишь… Это я знаю, что получилось. — Возможно… видел одно, — шепчет. — Но… Я сделаю все, чтобы не допустить этого. — Там клетка? Пальцы дрогнули, крепче сжавшись на талии юноши, а весь воздух в миг выбило из легких. Он выдыхает медленно, успокаивая сам себя, и вновь прикрывает глаза. — …да. — Скажи… если был бы выбор между клеткой и расставанием со мной, что ты выберешь? — Первое… — говорит еще тише. — Несмотря на все… я не хочу тебя терять. Но… может, у нас получится найти другой способ? Я надеюсь на это. — Но почему первое? Чтобы что? — Чтобы быть с тобой. — Быть несчастным? — Это не так. Я ведь… правда очень сильно тебя люблю, Венти. И мне страшно представить, что… ты вдруг уйдешь. — А если «клетка» или «забыть меня и жить свою жизнь»? — А ты так хочешь упрятать меня в клетку? — Нет… Но хочу знать, что мне делать, если вдруг поймаю себя на этой мысли. — Постараться избежать этого. Я хочу быть с тобой, а не взаперти. — Понятно… Ресницы медленно поднимаются, и взгляд устремляется в потолок. Глаза на теле и крыльях остаются закрытыми. «Если пойму, что другого выхода нет, сотру ему память и верну домой. В безопасность только». — Ты расстроился? — Сяо гладит его по щеке. — Нет. Закапаешь еще глазки? Или больше не надо? — Если все еще чувствуешь неприятное ощущение на глазах, то закапаю. — Давай. Все? — Всем глазикам нужно еще раз закапаться? — из-под пера тут же выглянуло несколько пар глаз, уставившись на Сяо, на что тот усмехнулся. — Хорошо, я понял. Всем так всем. — Мне кажется, им просто нравится твое внимание. — Я рад, — улыбнулся. — Они снова чавкают. Кажется, капли и правда помогают, — Венти прикрывает глаза. — Спасибо за заботу, Сяо. — Получается, этот звук теперь мне будет сообщать о твоем благополучном состоянии? — Может быть. Я так понимаю, глазик должен быть мокрым. — Угу. С чего начать? С крылышек? — Да. Я буду наблюдать за тобой во все глаза. — Договорились.