Der Fehler

Царство снов тянется во все стороны сразу — не как пространство, а как состояние. Здесь нет горизонта, нет потолка, нет ощущения, что где-то может быть край. Всё вокруг — молочно-белая глубина, мягкая, вязкая. Свет не падает откуда-то, он просто есть. И в этом свете Венти существует — не сидит, не стоит, а именно существует, потому что даже пол под его ногами неразличим. Он идёт. Потом останавливается. Потом снова идёт — не потому, что куда-то направляется, а потому что движение хотя бы немного отличает один момент от другого. Его шаги не звучат. Тело не имеет веса. «Я снова хожу кругами. Я всегда хожу кругами. Даже когда здесь нет круга». Он протягивает руку и рисует в воздухе линию. Та вспыхивает бледным светом, словно мел, проведённый по доске. Линия становится нотой. Потом — листом. Потом — распадается на пыль. Он пробует снова. Выводит простое лицо. Оно исчезает ещё быстрее. «Я слабею? Интересно, почему? Могу ли я вообще исчезнуть? И что будет тогда с «телом»? Хотя… оно уже что-то вспоминает, кажется…» Венти опускается на колени и начинает рисовать пальцами на пустоте под собой. Там появляется нечто похожее на траву, затем — маленькие цветы, знакомые и чужие одновременно. Они держатся несколько секунд, затем блекнут. Он сидит над ними, ссутулившись, как ребёнок. «Моё тело… что-то вспоминает. И что будет дальше? Мама закроет на это глаза? Скорее, Венти однажды переклинит, и он просто пойдет проверенным путём». Он прижимает ладонь к груди. Сердце не бьётся, но боль растекается ровно, слишком ровно и спокойно. Как будто привычно. Так и должно быть. Он встаёт и снова начинает ходить. В этой пустоте даже усталость выглядит странно: тело не ноет, ноги не болят, но внутри — как будто он тащит на себе годы, которые некому разделить. «Я так устал. «Просыпаться» здесь и понимать, что ничего не изменилось». Иногда он останавливается и смотрит в пустоту так, словно там может вдруг появиться дверь. Или лицо. Или хотя бы трещина. «Скара давно не было. Раньше он приходил. А сейчас… пусто. Не может сюда попасть? Или не хочет? Или прошло не так много времени, как мне показалось? Одиноко…» От этой мысли внутри что-то тихо сжимается. Венти снова садится. Теперь он рисует дом. Маленький, с наклонной крышей и круглым окном. Рисует медленно, как будто боится напугать воспоминание. «Когда я был маленьким… я знал, кто идёт по коридору. По звуку шагов. По тому, как открывается дверь. А здесь… здесь всё одинаково». Он добавляет к дому дверь. За дверью — свет. Внутри — тень фигур. «Там меня могли позвать по имени. Здесь я зову сам себя, и никто не отвечает». Воспоминания всплывают обрывками — как разбитые стеклышки. Тёплый хлеб. Чьи-то волосы, которые он заплетает пальцами. Смех. Музыка, звучащая не из воздуха, а из чьего-то сердца. «Тот мир был не идеальным. Там было больно. Там было страшно. Но там было что-то. Здесь нет даже боли. Только ожидание. Бесконечное ожидание…» Он закрывает глаза, но пустота не меняется. — Устал… — выдыхает. Он рисует себя — маленькую фигурку с крыльями. Та смотрит вверх. «Но если моё тело там что-то чувствует… что-то вспоминает… Значит, я однажды смогу вернуться в него?» Он смотрит на свой рисунок до тех пор, пока тот не растворяется. «Пожалуйста…» Царство снов остаётся таким же — тихим, бескрайним, безразличным. Венти обнял колени и уткнулся в них лицом. Слёзы сами побежали по щекам. «Я хочу домой…» Юноша медленно опускается набок. Укладывается, обняв себя руками и подтянув колени к груди. — Хочу домой… — шепчет. — А дом это где? Скарамучча появляется внезапно, не слышен был звук шагов, лишь тихий шорох ткани, который Барбатос почему-то пропустил. Он сидит рядом с Венти, чуть склонившись вперед, чтобы заглянуть юноше в глаза. — И ты чего плачешь? — он мягко гладит Венти по голове. — Устал… — Венти шмыгает носом. — Ты снова пришел? — он переворачивается на спину и смотрит на Скарамуччу. — Или ты мне снишься? — Я бы сказал, это ты мне снишься. Это ведь пространство снов, и ты тут всегда. Как я могу тебе сниться? Разве тебе нужен сон? — Скарамучча придвинулся еще ближе и похлопал по ляжкам. — Ложись? — Спасибо, — Венти переползает и укладывается головой. — Мне не нужен сон, да. К сожалению… — Но даже тут ты впадаешь в забвение? — Скорее, падаю без сил. Но что с закрытыми глазами — ничего, что с открытыми. Изматывающе. — Это место опустело. Потому что ты слабеешь? И ты, который здесь, или там? На тебя тоже влияет истощение «того» Венти? — Затрудняюсь ответить. Я ведь просто сгусток его воспоминаний. Та личность, что была, пока Астарот не вмешалась. Можно сказать, что я — Венти из прошлого. Хотя я знаю все, что происходит. Выходит, да, мы правда связаны. — Венти сильно изменился и, мне кажется, многое вспомнил. Может, поэтому ты ощущаешь себя слабее? — пальцы впутываются в темные пряди, осторожно перебирая их. — Думаешь, я исчезаю, потому что он все вспоминает? — Если ты — воспоминание, то да? Звучит логично. — Скорее бы уже, — вздыхает. — Ты пришел ко мне просто так? — Ну, у меня есть вопрос, но я не выбираю, попадать к тебе или нет. Обычно когда я засыпаю, у меня черный фон, секунда и «доброе утро». Чаще всего меня просто сюда заносит. А, и один раз у меня был осознанный сон, и я смог перейти от него к тебе. Хочешь, чтобы я приходил чаще? — Хочу. Но высыпаешься ли ты тогда? — Не очень, но я могу доспать потом, поэтому все нормально. Я попробую приходить чаще. — Спасибо. Здесь довольно грустно и уныло. — В прошлый раз было повеселее, — кивает. — Тот дом очень уютный, и фонарики красивые. — Мы можем вернуться туда. Я могу показать тебе все, что хочешь. Просто для себя мне нет смысла менять это белое нечто. Я слишком устал от всего. — Тебе же будет тяжело от этого? Не надо. Я не против побыть и в этом «белом». — Я ведь что так, устал, что так — устану. Так какая разница? Я мог бы показать тебе что-то из своих воспоминаний. Чтобы ты потом как-то применил это для своего Венти. — Я не хочу, чтобы ты уставал еще больше. Ты знаешь как можно восстановить силы? Может, покормить тебя надо? — Меня? Я ведь просто кусок воспоминаний. Мне не нужна еда. Я устал от бесконечного нахождения «нигде». Это не физическая усталость. Так что… Еда бы тут и не помогла. — Ты говоришь, что устал от этого «нигде», но и создавать что-то для себя бессмысленно. Почему? Если тебе грустно от воспоминаний, почему не создашь что-то другое вокруг? — Я уже насмотрелся на все и на ничего тоже. — Тогда покажи мне что-нибудь? Ты бывал в городе на земле, когда жил там? — В деревне. Но и в городе тоже. Может, хочешь увидеть селестию? — Давай? Там тоже много воспоминаний, наверное? — Да. Но они не такие хорошие как те, что были на земле, — Венти поднимается. — Но, кажется, тот Венти и так помнит Селестию. Мир вокруг быстро меняется. Вместо белой пустоты вырастают высокие колонны. Под ногами — облака и мягкая трава. — Примерно так это выглядит. Венти уже упоминал это. — Селестию он помнит даже лучше, чем землю, — Скарамучча кивает и оглядывается. — И я как-то мельком видел ее отрывки тоже. — Похоже? — Да, но гораздо… больше. Скарамучча смотрит в небо. Здесь нет облаков, нет горизонта, а солнце будто светит отовсюду. Пение птиц и шорох их крыльев едва доносится до слуха с высота их полета. Воздух здесь чистый, мягкий и приторно сладкий. Он опускает голову вниз, приподнимает подол ханьфу. Высокая трава щекочет кожу, а каждый шаг, как по пуховому одеялу или облаку — мягкий. «И я опять босиком». — Почему я каждый раз в этой одежде? — юноша поднимает взгляд на Венти. — А ты теперь в своем другом. — Потому что тебе идёт? — Венти улыбнулся. — И волосы длинные тоже. — Так это ты все подстраиваешь, — щурится. «Одежда все-таки красивая». — Экскурсия по замку будет? — Если хочешь. Он идёт впереди легко, почти невесомо, и Скарамучча следует за ним по длинным коридорам замка. Здесь высокие потолки, мягкий свет льётся из витражных окон, отражаясь в полированных плитах пола. Каждый шаг звучит глухо и уютно, будто замок сам старается не мешать разговору. — Здесь музыкальный зал, — Венти на ходу открывает одну из дверей и заглядывает внутрь. — Был когда-то… Сейчас, похоже, уже пустота. Помню, как кто-то играл для меня тут. Он закрывает дверь и ведёт дальше, поворачивая в более узкий коридор. — А тут, — он указывает на высокое окно с видом на сад, — было моё любимо место, чтобы просто постоять, посмотреть, успокоить что-то внутри себя. Скарамучча молчит, но его взгляд цепляется за детали: за старинные рамы, высокие вазы на полу, за тени на стенах, за то, как Венти будто знает каждый уголок. — В этой части замка когда-то жили другие боги. Кроме моей мамы. Но потом они ушли. Селестия большая, так что места хватит всем. Он ведёт его дальше, в более тёплые, обжитые коридоры. — А здесь комнаты. Пустые, в основном. Точнее, по мебели не пустые, а по жителям — пустые. В одной из таких я жил. В будущем там и Сяо жить будет. — Ты хочешь, чтобы Сяо жил в Селестии? Смертные ведь не могут… — Я? Не хочу. Но много ли я могу сделать? — … — Скарамучча пожал плечами. — А я? Я пытаюсь вернуть тебе тебя обратно, теша себя надеждой, что это поможет нам всем. — Да… — Венти присаживается на подоконник. — Выходит, ты тоже глупый? И я глупый. — Это почему еще? — он становится напротив юноши, скрестив руки. — Если думаешь, что все бесполезно, но продолжаешь, это не глупость? — Это лучше, чем ничего не делать, и просто смотреть, как все, что мне дорого, идет к концу. — Кто спорит? — Венти тянется к нему, обнимает за плечи и утыкается лицом. — Приятно снова тебя почувствовать. — Значит, это не глупость, — Скарамучча осторожно обнимает его в ответ. — Я не хочу потерять все из-за этой игры. У нас в команде аж два бога. Как будто какие-то шансы есть. — Я бы назвал это «полтора». Или ты уже уверен в Венти? — Если ты еще здесь, значит, он вспомнил не все. Может, есть какое-то главное воспоминание? Которое потянуло бы за собой все остальное. Та мелодия очень даже помогла. — Главное воспоминание? Думаю, это то, когда я поссорился с мамой. — Ты пытался уговорить ее отпустить Сайо? — Да. Именно после этого я и оказался тут. Можно назвать это главным воспоминанием нашей истории? — Думаю, да. Это же из-за нее ты ничего не помнишь? Ну, в смысле… Ты понял. — Да. Передать тебе это воспоминание? — А ты не исчезнешь? Вдруг это твое какое-то ядро, и если передашь, то все пропадет. — Вряд ли. Но исчезнуть я был бы не против, конечно. — Это будет означать, что ты вернулся? Ты же не пропадешь в никуда? — Думаю, так как я просто воспоминания, я исчезну, когда Венти все вспомнит. Условно, сольюсь с ним. — М, хорошо. Тогда покажи? Я передам. — Я попробую, — Венти прикрывает глаза. В голове сразу вспыхивает воспоминание, в которое он переносит Скарамуччу. В тот день зал был залит холодным, неподвижным светом — не от окон и не от свечей, а от самой Астарот. Венти стоял перед ней, маленький на фоне её величия, но не отступал. Его крылья напряжены, руки сжимались в кулаки. — Мама… — сказал он, и это слово прозвучало почти как мольба. — Ты должна его отпустить. Пожалуйста. Астарот медленно повернула к нему взгляд. В нём не было злости — пока. Только усталость и власть. — Ты просишь меня отказаться от того, что держит мою вечность, — ответила она спокойно. — Ты даже не представляешь, что говоришь. — Я представляю, — Венти шагнул ближе. — Я вижу его. Я вижу, как он сидит в этой клетке, как у него дрожат руки, как он забывает, зачем просыпается. Да он даже свое имя забывает! Он смертный, мама. Он не создан для этого. Ты продлеваешь ему жизнь, но забираешь у него право жить. Астарот сжала пальцы. Где-то вдалеке, за стенами зала, золотые прутья клетки тихо зазвенели. — Он жив, — сказала она жёстко. — Пока я его держу — он жив. Разве этого мало? — Нет, — Венти покачал головой, слёзы блеснули в его глазах. — Он не живёт. Он ждёт конца. Он устал. Он… он больше не хочет. Ты слышишь это? Он не хочет, мам… Психика человека не создана для вечной жизни. — Смертные всегда не хотят, — отрезала Астарот. — Они боятся боли, боятся старости, боятся умирать. Но любовь не подчиняется их страхам. — Это не любовь, — выдохнул Венти. — Это одержимость. Ты держишь его, потому что боишься остаться одна. Ты заставляешь его платить за твоё одиночество. В зале стало холоднее. Астарот медленно поднялась со своего трона. — Ты слишком много себе позволяешь, сын. — Потому что мне больно! — Венти сорвался. — Потому что я люблю его тоже! И мне больно смотреть, как ты превращаешь его в вещь, которую нельзя потерять! Астарот посмотрела на него так, словно видела впервые. — Я не превращаю его в вещь. Я сохраняю его. Я — богиня времени. Я не отпускаю то, что принадлежит мне. — Он не принадлежит тебе, — прошептал Венти. — Он человек. Он им был. Он им остался. Он принадлежит только себе. Молчание разрезало пространство. Затем Астарот рассмеялась — тихо, страшно. — Значит, ты выступаешь против своей матери. Венти не ответил. Он просто стоял, дрожа, но не отступая. — Очень хорошо, — продолжила Астарот. — Тогда ты узнаешь, что значит по-настоящему терять. Иногда детям нужен урок, чтобы понять, что любовь богов — не то, что можно оспаривать. Посмотрим, как ты заговоришь, если окажешься в такой же ситуации. Венти отклоняется назад, отпустив Скарамуччу. — После этого я оказался здесь. Она видит прошлое и будущее. Разные временные линии и миры. Я уверен, что Сяо оказался здесь не случайно. Она специально выбрала именно его, потому что знала, что я влюблюсь. Скарамучча медленно отшагнул назад, приложив ладонь ко лбу. Венти не просто показал ему воспоминания, он передал и то чувство, то отчаяние и боль, от которых в груди все сжимается. Он дышит чуть чаще, глубже. Спор богов — не то, что пройдет бесследно для смертного. — Это… ее способ тебе доказать? — Я так думаю… да. — Что за бред? Влюбилась она, а разгребать тебе, тц. — Ну, по сути, я просто сижу тут. Разгребаете вы. — Я тебя вытащу, будешь разгребать с нами. — Ну, спасибо. Что сказать, — смеется. — Стараемся. А… что тут можно интересного поделать? — Думаю, ничего? Это все ведь ненастоящее. А что? Можем полетать, если хочешь. Можем… о! А хочешь, я покажу тебе мир твоего доктора? — Хочу! — Скарамучча подскочил на месте. — А мы сможем посмотреть на его дом? — Даже на него сможем. Какого его ты хочешь увидеть? Какой временной промежуток имею в виду. — Даже так?! Ой… А можем в детство? «Хочу увидеть маленького Бедо». — Можем. Насколько в детство? — улыбнулся. «Хоть какое-то разнообразие мне в этой пустоте». — А… «Он говорил про школу, и что там было весело». — В школьные годы? Какие-нибудь первые. — Хорошо. Пойдем, — он берет Скарамуччу за руку. — Это все не по настоящему, но будет точно передавать события, в которые мы отправляемся. Если захочешь, можешь с ним поговорить и даже потрогать. Для него это будет (если будет) чем-то вроде сна, который забывается сразу, как открываешь глаза. Либо вообще не будет ничего, потому что все не настоящее, а как будто… о! Это как виртуальная копия. Понял? — Да, так понятно, — усмехнулся. «Хочу. Но я совсем не умею разговаривать с детьми… Даже страшно… Вдруг я что-то ляпну?» — Одежда изменится подстать времени. Это даже интересно, — улыбнулся. — А то я совсем уже готов был умирать тут в пустоте и одиночестве, — он ведёт Скарамуччу к двери в конце белого коридора. — Подстать времени? Интересно, как она выглядит. Я видел только форму, но это другое, — вздыхает. — О! Признавайся, ты уже насмотрелся на маленького Сяо? — Да. Каждую минуту его жизни изучил, — смущенно отвечает Венти. — Даже стыдно немного. — Да, ты сталкер, — Скарамучча легонько щипнул юношу за бок. — Но будь у меня такая возможность, я бы тоже посмотрел все… «А если бы Бедо так смотрел на мою жизнь? — он низко склоняет голову. — Какой ужас…» — Я думаю, что каждый бы, наверное, так поступил? — он касается ладонью двери. — Или мне хочется так думать? Неловко сейчас вспоминать это. — Стоп, — Скарамучча остановился. — Тебе стыдно? «Хотя это же другая часть Венти. Все же человеческие чувства он понимает лучше…» — Угу… Это странно? — Привык, что у того нет Венти стыда, поэтому да, аха. «Интересно, у богов по умолчанию нет человеческих чувств? Они их перенимают, когда наблюдают за людьми? Или как это вообще происходит?» — Идём, — улыбнулся. — А то вдруг внезапно проснешься. Дверь не имеет ручки, не отбрасывает тени, просто стоит. Ладонь легко толкает её, и та поддается. Мир меняется сразу. Холодный мрамор и эхо коридоров исчезают, и под ногами вдруг оказывается влажная брусчатка. Воздух становится густым, наполненным запахом дыма, мокрых камней, кофе и чего-то сладкого. Над ними — серо-голубое небо, затянутое лёгкой дымкой, а вокруг — Париж конца неизвестного Скарамучче девятнадцатого века, живой, шумный, настоящий. Лошадиные копыта стучат по улице, экипажи проезжают мимо, витрины сияют газовыми лампами, и вывески на французском языке переливаются золотыми буквами. Одежда меняется так же естественно, как дыхание. На Венти больше нет ханьфу — теперь на нём светлая рубашка с мягким воротом, тонкий жилет из серо-голубой ткани и аккуратный пиджак, который сидит чуть свободнее, чем нужно, придавая ему ещё более хрупкий и юный вид. Его чулки превращаются в высокие тёмные носки, а на ногах появляются лакированные ботинки с тонкими шнурками. Скарамучча тоже меняется. Его одежда становится строгой и тёмной: длинное пальто с высоким воротником, узкие брюки, кожаные ботинки. На шее — тонкий шарф. Он выглядит так, словно всегда принадлежал этому времени — резкий, немного отстранённый, вписанный в городскую суету. Люди идут мимо них, не замечая вовсе. Мужчины в шляпах и длинных пальто, женщины в платьях с корсетами и широкими юбками, дети, бегущие между взрослыми. Кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то торгуется у уличных лавок. — Здесь нас не видят, — тихо говорит Венти, глядя, как девушка с корзиной цветов проходит прямо сквозь него, не сбившись с шага. — Мы здесь как… воспоминание. Или сон. Но если ты заговоришь с кем-то, станешь для него видимым. Газовые фонари зажигаются один за другим, хотя ещё день. Где-то звучит скрипка, смешиваясь с шумом улицы. Париж живёт своей жизнью. — Идем. Мы не очень далеко от дома доктора сейчас. «Какое странное чувство. Как будто я тут уже был. Не припомню…» — О-го… — Скарамучча медленно шагает туда, куда ведет его Венти. Он оглядывается по сторонам, изредка цепляется за пару знакомых слов на вывесках. — Мир был… таким? «Совсем не похоже даже на качественные виртуальные миры…» — Да. Мы где-то в районе 1900-х годов того летоисчисления. Не могу сказать точно, но где-то в этом диапазоне. Ещё до начала войны. Нравится? — До войны… — он осторожно улыбнулся. — Красивое. Людей многовато только. — Такие платья красивые, — Венти засматривается чуть ли не на каждого проходящего мимо человека. — И лошадки. «Если бы мне приходилось ходить в этом, я бы умер», — Скарамучча провожает взглядом даму в пышном платье. — А? Лошадки? Где? — Ну, карету, вон, тянут… — Кого тянут…? — он поворачивает голову на звон копыт и глухих оборотов колес. Синие глаза округляются, и Скарамучча даже делает несколько шагов вслед за ними. — Это… странно. Пиздец как странно. Лошадей так использовали? — Да. На них и верхом ездить можно. В твоем мире в играх уже не используют такое? — В мое время лошади бы плакали, увидев это. Их осталось совсем немного, так что они близки к списку уже вымерших. Поэтому в играх их модельки тоже не используют. — А в играх, где нет машин, кто таскает повозки? — Там другие механики передвижения. Ускорение, полет, — пожимает плечом. — О! Смотри, пудель! — Венти тянет Скарамуччу за собой, направляясь к женщине с собакой. — О, кудрявая собака, — он присаживается напротив пуделя. — Смешная. — Такие у вас ещё не вымерли? — Я не знаю, я домашними животными не интересовался, — Скарамучча протягивает руку. Пудель тянется к нему, а женщина, болтая с подругой на французском, уводит пса за собой. — Кажется, скоро дождь пойдёт. Точно, идём в школу? — Венти взял Скарамуччу под руку. — Животные на нас реагируют? — он послушно ступает за Венти, все еще глядя на собаку. — В школу, да. — Не знаю? Может, увидел? Животные часто видят то, чего не видят люди. Призраков там, например… ещё что. — Они удивительные. Мы сейчас что-то вроде призраков, да? — Да. Хочешь ещё какое-то животное посмотреть? — Я не знаю. Я был в зооголографпарке. Это где все возможные виды животных в виде голограмм. Даже несколько динозавров было… Поэтому как-то все равно? Мы в школу собирались… — Конечно! Они идут по узкой мощёной улице, и город постепенно меняет свой ритм. Дым от каминов смешивается с запахом мокрой брусчатки, и с неба начинают падать первые крупные капли дождя, быстро охлаждающие воздух. Они останавливаются перед старой школой — каменное здание с высокими окнами, широкими ступенями и массивной деревянной дверью, на которой ещё висят остатки яркой краски с названием учебного заведения. Фасад тёмно-серый, слегка промокший от дождя, а крыша покрыта глиняной черепицей, по которой вода стекает длинными струйками. Витражные окна отражают тусклый свет, а вокруг них — резные каменные детали, словно кто-то пытался сделать строгий и одновременно тёплый дом для знаний. На улице шумят дети — уже закончили занятия и спешат по домам. Они бегают группками, кто-то держит зонтики, кто-то прячется под плащами. Девочки в длинных платьях с корсетами и фартучками, с косами, перевязанными ленточками, смеются и переглядываются. Мальчики в коротких жилетах, брюках до колена и высоких носках, некоторые с шапочками в руках, подражают взрослым, перенося тяжёлые портфели. Все они беззаботно скользят по мокрой брусчатке, перепрыгивают через лужи и торопятся к дому, не замечая Венти и Скарамуччу. — Похоже, уроки уже закончились, — тихо замечает Венти, глядя на спешащих детей. Его взгляд задерживается на одном мальчике, который чуть промок под дождём, но продолжает бежать с улыбкой. — Они такие живые… Хочешь зайти в школу? Уроки мы пропустили… — Хочу… Когда Альбедо рассказывал про школу, мне сложно было это представить, а здесь… Все выглядит так естественно и живо. Приятное чувство. — Пойдём. Может, у кого-то ещё идут уроки. Венти открывает дверь школы, и они осторожно заходят внутрь. В коридоре пахнет древесиной, старой бумагой и лёгкой сыростью от дождя, что стекает с крыш. Учебный зал тянется перед ними длинным прямоугольником с высокими окнами, сквозь которые дождь оставляет мерцающие полосы света на полах из тёмного дерева. Стены окрашены бледным кремовым цветом, а над доской висит карта Франции. На ней написаны аккуратные французские слова, цифры и линии, ещё немного влажные от вчерашнего дождя. Учитель стоит перед классом, уверенно объясняя что-то на французском. Его голос ровный, мягкий, с тихим акцентом, который сливается с шуршанием карандашей и лёгким дыханием учеников. Дети сидят смирно за длинными партами, руки сложены на столах, глаза устремлены на преподавателя, иногда перебегая взглядом по страницам тетрадей. Скарамучча останавливается на пороге, едва заметно прищурившись. Его взгляд цепляется за двоих мальчиков-близнецов, сидящих за одной партой в третьем ряду. Их волосы светлые, почти серебристые на солнце, а глаза — чистый голубой лед. Они одеты в одинаковые костюмы: мягкие синие жилеты поверх белых рубашек, тёмные брюки, аккуратно завязанные шнурки на ботинках, небольшие галстучки в тон жилетам. Их движения скоординированы почти до того, что кажется, будто они действуют одним телом: один поднимает руку, другой делает то же самое почти одновременно; один пишет в тетради — второй повторяет, но немного медленнее. — Кажется, мы не сильно опоздали. Ну, как минимум, чуть-чуть урока увидим, — шепчет Венти, не замечая близнецов. «Это они… — Скарамучча улыбается, глядя на братьев. — Какие маленькие». Юноша почти не дышит, будто боится, что даже дыханием может потревожить этот момент. Он не двигается, но в груди все сжимается от восторга, трепещет от радости, словно сам он сейчас ребенок. Пальцы сжимают деревянный каркас двери, за которым прячется Скарамучча, позабыв, что здесь итак никто его не видит. — Давай постоим тут, — шепчет, — пожалуйста. — Они тут? — Венти выглядывает. — Ой, точно. А я думал, мы их пропустили. А кто из них кто? — Смотри, — он тихо подзывает Венти, — видишь, мальчик только что отложил карандаш? Это Альбедо… А его брат еще дописывает. «Они правда так похожи друг на друга. Но у Альбедо другой взгляд. Даже сейчас он кажется глубже, чем у остальных детей…» — Мм… они совсем одинаковые, — он качает головой. — Не различу их. Чисто внешне. А ты как различаешь? Чувствуешь? — Мне так кажется… Когда Альбедо рассказывал про своего брата, я всегда был уверен, что смогу их различить. Но в детстве они правда слишком похожи. «И все же они разные. Если наблюдать за ними чуть дольше. Альбедо придвинул свои листы так, чтобы его брат видел. Чтобы он тоже успел записать? — Скарамучча склоняет голову вбок, разглядывая получше. — Заботиться о других больше, чем о себе, это в его стиле». — Мы можем посмотреть на них постарше. Если хочешь? Когда насмотримся тут. Урок заканчивается, голос учителя стихает, и класс оживает — тихо, но одновременно энергично. Дети начинают складывать свои тетради, карандаши, учебники. Шелест страниц и скрип деревянных стульев наполняют комнату, а запах влажного воздуха с улицы проникает через приоткрытые окна. Один из близнецов аккуратно собирает листы для своего брата, который всё ещё дописывает последние строки. Он наклоняется, передаёт аккуратно сложенные бумаги, а другой благодарно кивает, продолжая писать. Между ними нет спешки — движения медленные, слаженные, будто они уже давно понимают друг друга без слов. Когда тетрадь закрыта, оба поднимаются одновременно. Они собирают сумки и аккуратно накрывают их защитными чехлами, тщательно проверяя, чтобы ничего не выпало. Затем, шаг за шагом, они направляются к двери класса. Их движения синхронны, и даже среди шумного класса они словно идут своим собственным ритмом, одновременно и вместе. — Tu as aimé le cours de dessin aujourd’hui? — Oui, mais je préfère quand on fait des mathématiques. Они оказываются на пороге, прямо там, где стоит Скарамучча. Он неподвижен, наблюдает за ними, его взгляд цепляется за симметрию их шагов и точность движений. Мальчики проходят мимо него спокойно, не обратив на постороннего внимания. — Ce n’est pas vrai, tu dessines vraiment très bien, Bédic, — продолжает первый. — J’aimerais bien savoir dessiner comme toi. Скарамучча улыбается, тихо ступая вслед за ними. Его рука тянется к макушке Альбедо, но он резко себя одергивает, отшагнув назад. «Лучше не вмешиваться… Но он такой милый, еще совсем маленький. Без тех пережитых ужасов и страхов, но уже такой серьезный. Так хочется его обнять, — вздыхает. — Спрятать бы его от всего этого…» — Вен-ти… — он цепляется под локоть. — Они такие милые, я не могу, — бубнит. — Если ты хочешь его погладить, у тебя такая возможность будет сегодня. Не забывай, что это просто иллюзия, так что ничего в его жизни ты не поменяешь. А возможность будет попозже. Пойдём за ними? — Маленького хочу тоже обнять… — Я ведь знаю, что будет дальше, — Венти шагает за близнецами. — Будет возможность его обнять, погладить по голове, поговорить, — улыбается. — Хочу… Ты знаешь?! А… Точно. — Знаю, да. Дверь школы распахивается, и близнецы выходят на улицу. Дождь за это время усиливается — теперь он льёт плотной серебристой стеной, стекает по крышам, по перилам, по их аккуратным шляпкам и плечам. Брусчатка становится скользкой и блестящей, отражая газовые фонари и размытые силуэты прохожих. Мальчики переглядываются, и почти одновременно пускаются бегом, перепрыгивая через лужи, стараясь не намочить портфели. — Vite, vite, on va être trempés! — Quand on arrive à la maison, je prends un bain chaud en premier. — Pas juste, c’était toi hier! По итогу разговор приходит к тому, что купаться они пойдут вместе. Их смех тонет в шуме дождя, но всё равно остаётся слышным — живым, настоящим. Они бегут бок о бок, иногда сталкиваясь плечами, но не сбиваясь с шага, словно даже это нужно делать синхронно. Венти и Скарамучча следуют за ними, не оставляя следов на мокрой мостовой. Люди проходят сквозь них, экипажи проезжают мимо, не замечая двух теней, идущих за двумя мальчиками. Венти смотрит им вслед с тихой, почти болезненной нежностью — на то, как они спорят, смеются, спешат к дому, где их ждёт свет и тепло. «Живые люди такие прекрасные… Почему мама этого не видит». Скарамучча идёт рядом, молча. Его взгляд цепляется за то, как близнецы прикрывают друг друга от дождя, как один невольно подстраивается под шаг другого. И все это отзывается мягкой улыбкой на лице юноши. Видеть Альбедо сейчас таким — маленьким, беззаботным, еще не тронутым страшной тяготой войны и в окружении семьи кажется Скарамучче свыше, чем просто даром. Этот уют, которым обвеяны близнецы, до болезненного теплый. «Его детство кажется комфортным. Рядом брат, любящие их родители». — Хотелось бы мне быть частью его жизни… — Но ведь ты и так часть его жизни. Взрослой жизни. Нет? — М? Наверное… Но если бы был такой мир: без войны, без этих дурацких предрассудков, какие сейчас в его время, с людьми, как здесь… — вздыхает. — Мечты. — Но именно его жизнь сделала его таким, какой он есть, и в которого ты влюбился. — Я понимаю, да. Но если бы можно было сберечь хотя бы от части боли… Если бы ты мог повлиять, ты бы отпустил Сяо на войну? — Я бы ничего в его прошлом не менял. Прошлое — на то и прошлое, что оно прошло, и все, что нам остается, это принять его таким, какое оно есть. — Я так скажу тому тебе, если еще раз побоишься вспоминать что-то, — вздыхает. — Да… Как бы не хотелось оградить любимых от страданий, повлиять мы можем только на будущее и постараться уберечь их в дальнейшем. — Пойдёшь за ним в ванную комнату? — улыбается. — Нет! Он ребенок и он с братом! — Скарамучча прикрывает лицо руками. — Что за вопрос… — Я пошутил, — Венти роняет смешок. — Но реакция у тебя забавная. — Ты специально, да? Смешно тебе, — буркнул. — Да. Даже очень, — хихикнул. Близнецы сворачивают с шумной улицы в более тихий квартал, где дома стоят плотнее друг к другу. Их дом — узкий, высокий, с тёплым жёлтым светом в окнах и кованым балкончиком на втором этаже. Дверь тёмная, деревянная, слегка потёртая, с латунной ручкой, блестящей от прикосновений. Когда мальчики вбегают внутрь, дождь остаётся снаружи, а их встречает запах дерева, мыла и чего-то тёплого. Скарамучча и Венти проходят следом. Внутри узкий коридор ведёт к лестнице, ступени которой чуть скрипят под быстрыми шагами. Стены украшены рамками с фотографиями и рисунками, аккуратными, по-детски старательными. Где-то наверху слышится тихое тиканье часов. Близнецы сбрасывают мокрые плащи прямо на вешалку, не заботясь о порядке, и бегут по лестнице, перепрыгивая через две ступени сразу. — Dépêche-toi! Ванная находится на втором этаже. Дверь туда светлая, с матовым стеклом, за которым уже горит тёплый свет. Мальчики врываются внутрь, смеясь и толкаясь, и сразу же начинают возиться с кранами. Комната небольшая, но уютная: белая эмалированная ванна стоит у стены, рядом — умывальник с латунными ручками, зеркало в простой раме, запотевшее от пара. На полке аккуратно расставлены бутылочки с мылом и маслами, пахнущими травами и цветами. Вода начинает набираться, и воздух быстро наполняется тёплым паром. Близнецы, всё ещё смеясь, стягивают мокрую одежду, бросают её на стул и забираются ближе к ванне, прижимаясь к теплу. — А мы подождём их тут? — Венти расхаживает по коридору. — Или, может, заглянем в комнату? — Вот так подглядывать за чужой жизнью, проходить без приглашения в дом так неловко, — Скарамучча оглядывается. — Но так хочется посмотреть здесь все. — Пойдём в их комнату? — Идем. Она наверху? — Да. Иди вперёд. Они шагают тихой, беззвучной тенью по коридору. Здесь, на втором этаже, висят картины: пейзажи города, природа, корзина с фруктами. Их авторы были когда-то известны, но для Скарамуччи это не более, чем просто буквы. Взгляд пробегается мельком, но цепляется за маленькую рамку ближе к окну. Он подходит ближе и узнает сразу. Рисунок детский, нарисован еще дрожащей рукой. В линях нет той опоры и уверенности, но есть скрытая мягкость и вдохновение. Под тонким стеклом запечатлен кот. Он восседает грациозно и даже величественно, несмотря на еще неопытность художника. — Это рисунок Альбедо, — тихо проговаривает Скарамучча, разглядывая картину. — М? — Венти выглядывает из-за его плеча. — Думаешь? — Уверен, — кивает. — Его стиль я узнаю везде. Скарамучча возвращается к двери, привычно потянувшись к ручке. Но тело — эфемерное, проходит сквозь, не касаясь. — Мы можем пройти так. Венти осторожно подталкивает Скарамуччу вперед и они оказываются в детской. Комната небольшая, но светлая. Воздух тянется свежей прохладой из приоткрытого окна, развивает тюль легким ветром, донося глухие звуки дождя. Две кровати по разные стороны от окна заправленные детскими ручками с утра без спешки, ровно. Поверх уложены светлые пледы с тонкими кисточками, свисающими по кромке. На них игрушки, впитавшие тепло от тех, кто прижимает их к груди по ночам. Над кроватями полки заставленные сказками, учебниками, литературой — всем, через что дети познают этот мир. В центре — длинный стол. Аккуратно сложенные листы с упражнениями — черновики домашнего задания. Письменные принадлежности разложенные с бережностью, снова учебники. Рядом два стула, на одном из которых повисла деревянная лошадка на веревочке. В каждом уголке здесь дышит жизнь. Свободная, легкая, детская. Полная надежд и стремлений. Скарамучча проходит в комнату медленно. Его пальцы скользят по стенам, будто он правда может почувствовать тепло от прикосновения к ним. Он опускается на одну из кроваток. Та не скрипит, не прогибается под весом, оставаясь такой же аккуратной. «Вот какой была твоя комната, да? Место, где ты рос, учился, переживал и радовался, — Скарамучча укладывается на кровать, поджав колени к себе. — Даже так я могу почувствовать твой запах… Так странно…» Протяжное мяуканье раздалось внезапно, а следом на кровать запрыгнул кот, уставившись на Скарамуччу. — Ой, — тот слегка отпрянул. — Кажется, он нас видит? — Венти расхаживает по комнате. — О, это не тот ли кот, который нарисован и висит в коридоре? Ну, не сам кот висит, а его этот… портрет? — Думаю, это он, да. Скарамучча протянул к коту руку, но тот посмотрел с подозрением, потоптал пушистыми лапами на месте и отвернулся. — Какой важный, — хмыкнул. — Какой милый. А-апчхи! — от неожиданности, чуть не подпрыгнул на месте. — Мм… котики… — он шмыгает носом. Дверь распахнулась, и мальчики проходят в свою комнату, оставляя за собой тёплый пар и запах мыла. Теперь на них домашняя одежда: мягкие светлые рубашки из хлопка, чуть великоватые, с закатанными рукавами, и свободные пижамные штаны, которые держатся на тонких шнурках. На ногах — тёплые носки, и от них пахнет чистотой и чем-то уютным, словно вся суета дождливого вечера осталась далеко позади. Заметив кота на своей кровати, один из близнецов сразу тянется к нему, улыбаясь, и тихо говорит: — Oh, Sébas… mon petit trésor, tu nous as attendus? Он протягивает руки, осторожно гладя кота по голове и за ушами. Себас лениво тянется, издаёт довольное мурлыканье и прижимается к его ладоням. — А-апчхи!!! — в этот раз Венти чихнул так громко, что кот подпрыгнул. — К Альбедо мы сразу льнем, да? — Скарамучча отсел на край кровати, наблюдая за ними с легкой улыбкой. — Венти, твоя аллергия даже в таком виде действует? Это жестоко. — Похоже на то, — шмыгает. — Ты сразу понял, что это Альбедо? Они же одинаковые. — М, — он качает головой. — Они похожи, даже слишком, но разные. Да, и Альбедо просто подошел к своей кровати, к котику. Юноша вновь тянется к коту, на что Себас тихо фыркнул. Он льнет к близнецу ближе, мурлычет, виляет хвостом, всячески выпрашивая больше ласки. «Что-то мне это напоминает», — Скарамучча слегка нахмурился. — Тебя? Прямо как ты с доктором, да? — Мысли читаешь? Разве так это со стороны выглядит… — Именно так и выглядит. Недовольный кот и ангелочек-доктор. Тебе так не кажется? — Он всегда ангелочек. Ну, посмотри. Так и хочется затискать, — вздыхает. — Они с братом такие дружные, понимают друг друга без слов, всегда готовы поддержать, помочь. Это… так здорово. — Почему тогда звучит так грустно от тебя? — Венти наблюдает за близнецами, которые уже оба наглаживают кота. — У меня такого не было в семье, и мне не понять. Приятное чувство, когда ты не одинок, и тебе есть с кем поговорить. Я правда рад, что рядом с ним такой же замечательный его брат. — Я об этом не задумывался. Но, выходит, у меня тоже такого не было. Близнецы усаживаются за стол у окна и начинают писать домашнее задание. Лампа с тёплым жёлтым светом освещает их тетради, карандаши тихо шуршат по бумаге. Иногда один из них наклоняется ближе, чтобы заглянуть в строчку брата, иногда они обмениваются короткими взглядами и едва заметными улыбками. За окном всё ещё идёт дождь. — Ладно, согласен, они выглядят очень мило, — Венти заглядывает детям в тетради. — А почерк разный. Вдруг снизу доносится звук открывающейся двери и шаги. Голоса — взрослые, знакомые, тёплые. Мальчики сразу оживляются, почти одновременно поднимаются со стульев и бегут из комнаты вниз по лестнице. Их быстрые шаги и радостные голоса тонут в шуме дома. Они что-то взволнованно говорят родителям, перебивая друг друга, смеются, жестикулируют, рассказывают, как прошёл день. Скарамучча идёт следом, но отстаёт. Он слышит французскую речь, быстрые фразы, эмоциональные интонации, но не успевает уловить смысл. Для него всё это превращается в поток звуков и движений. Он видит только, как близнецы по очереди тянут родителей за руки, как что-то объясняют, и как лица взрослых меняются — от улыбок к лёгкой строгости. «М? Что-то не так? — Скарамучча подходит ближе, чтобы взглянуть. — Они же не будут их сейчас ругать? За что? За то, что под дождем бежали? Но он не опасный, и откуда им было знать. Или что-то в школе случилось?» — он вглядывается в лица родителей, пытаясь понять их настроение, но замечает другое — как дети похожи на родителей. Вот пронзительные голубые глаза матери, тонкость черт ее лица и даже плавность движений, что передалось и детям, но с выдержанной строгостью в каждой детали от отца. Светлые волосы, которые спадают мягкими длинными волнами с плеча женщины, ее прищур. «Он даже хмурится, как мама, — Скарамучча мысленно усмехнулся. — Но эта сдержанность и холод точно от папы». Вдруг мать резко обращается к одному из мальчиков. Тон её голоса становится жёстче. Скарамучча не понимает слов, но понимает это мгновение — что-то пошло не так. Близнец опускает голову, не спорит, сжимает пальцы, и через секунду разворачивается и убегает вверх по лестнице, обратно в свою комнату. Второй мальчик делает шаг за ним, будто хочет последовать, но мать останавливает его резким движением и строгим взглядом. Она говорит что-то коротко и властно. Мальчик замирает, затем медленно опускает руку и, бросив тревожный взгляд в сторону лестницы, поворачивается и идёт за матерью на кухню. — А вот и момент, о котором я говорил, — улыбается Венти. — Хочешь пойти за ним? — Я не понимаю, за что? — в голове горечь, смешанная с раздражением и обидой на родителей. Скарамучча следует за ним, не задумываясь ни секунды, лишь один вопрос, который вертится «почему с ним так?» Венти следует за ним. — Я сделаю так, чтобы ты понимал его язык, а он — твой. Это несложно. Мальчик тихо заходит в комнату и аккуратно прикрывает за собой дверь, будто боится, что кто-то пойдёт за ним. Половицы негромко скрипят под его шагами. Он быстро проходит к кровати, забирается на неё почти с разбега и падает на матрас. Руки сами тянутся к игрушке — знакомой, тёплой, чуть потёртой — и он прижимает её к груди так крепко, как только может. Лицо утыкается в ткань, плечи начинают мелко дрожать, и сдерживаемые всхлипы прорываются наружу. — Насколько я знаю, взрослые люди часто ругают деток? А дети часто плачут? — Венти присаживается у кровати. — Наверное? Я не знаю, как правильно… «Такой крохотный, — Скарамучча осторожно гладит мальчика по голове. Знает, что все это иллюзия, что тот все равно ничего не почувствует, но не может просто наблюдать за этим. — Разве можно ругать таких малышей?» — Нельзя ведь… — шепчет. — Хочешь с ним поговорить? — шепчет Венти. — Он будет относиться к этому, как к сну, так что ты его не напугаешь, и твоему существованию в этой комнате он не удивится. — Хочу… «Очень хочу его обнять и успокоить. Я же не сделаю хуже…? Венти сказал, что я его не напугаю…» — Тогда можешь к нему обратиться. И он тебя увидит. Не переживай, это все не на самом деле, так что ничего не произойдет. А во снах люди с кем только не общаются и ничему не удивляются. — М… угу… А тебя он тоже увидит? — Пока я с ним не заговорю — нет. Хочешь, я выйду? Оставлю вас вдвоем. — Пожалуйста? — Пойду гулять по дому, — Венти встаёт. — Позовешь, значит. Он легко направляется к двери, проходит сквозь и исчезает из комнаты. Скарамучча тихо выдыхает. Его взгляд цепляется за дрожащие плечи мальчика, а каждый новый «хнык» больно бьет по сердцу. Руки продолжают гладить его по голове мягко и методично. — Не расстраивайся, Альбедо, — он шепчет совсем тихо. — Ты очень умный и сильный мальчик… — А? Кто здесь? — ребенок поднимает голову. Его щеки мокрые, глаза — красные от слёз, а некоторые пряди прилипли к лицу. — Ты кто? — он смотрит на Скарамуччу и снова хныкает. — Я — друг. Пришел тебя проведать, — он осторожно убирает пряди со лба и щек, мягко утирает слезы. — Почему ты плачешь? Кто-то тебя обидел? — Мама сказала, что мне надо выбросить из головы идею стать доктором, — он вытирает нос. — Что я не смогу… Что я ещё ребенок и сто раз передумаю. Все дети хотят быть то докторами, то ещё кем-то. А я не хочу кем-то. — Твоя мама за тебя переживает. Это очень сложная профессия, поэтому она тебя так отговаривает. Но только ты выбираешь, кем тебе быть, поэтому здесь надо слушать себя. — А если у меня правда не получится? Вдруг из-за меня будут люди страдать… — У тебя все получится. Ты спасешь еще очень и очень много жизней, и люди тебе за это будут благодарны, — Скарамучча протягивает ему руки. — Ты сможешь достичь всего того, что ты хочешь. И родители еще примут твой выбор, просто нужно немного подождать. — Подождать? — оставив игрушку на кровати, ребенок тянется к нему в ответ. Он обнимает Скарамуччу, уткнувшись лицом в грудь. — А долго ждать? — Придется набраться терпения, да… «Какой же он малыш, — Скарамучча обнимает его так, будто сможет оградить от всего: проблем, трудностей, боли. — Даже страшно подумать, что все это… будет ждать его дальше…» — Но ты сильный и целеустремленный мальчик, да? Не отпустишь ведь свою мечту? — Нет! Только мама против… Я не знаю, как это все делается без взрослых. — Ты поймешь, когда придет время. И тогда твои родители уже тоже будут тебе в этом помогать, — он уткнулся носом в светлую макушку. — Будут помогать? Мама не будет говорить, что у меня ничего не получится? — Нет… Конечно, нет. И уверен, она не считает так на самом деле, а говорит это… потому что боится за тебя. — Быть доктором страшно? — Это очень ответственная и тяжелая работа, но если она тебе нравится, то это совсем не страшно. — Нравится. Я уже изучил, как устроен человек! А мне всего семь…? Семь? — он отстраняется и задумчиво считает. — Семь! «Всего семь… Еще столько радостных лет впереди». — Ого! Как здорово, — Скарамучча улыбнулся. — Расскажешь мне, что тебя впечатлило больше всего? — Нет, — он машет головой, — лучше расскажи ты что-то. Кто ты такой? Мой друг, — улыбается. — А как тебя зовут? Сколько тебе лет? Ты такой взрослый уже. «Если я представлюсь, он же не запомнит меня, да? Это ведь не по-настоящему все…» — Мое имя Куникудзуши и мне восемнадцать. «Будь мы в одной временной линии, я бы все равно до сих пор еще не родился. Время слишком сложное для понимания». — Ого! Целых восемнадцать лет?! — его глаза широко распахнулись. — А кто ты по образованию? «О, нет… Надо было сказать, что я в школе. А во сколько ее заканчивают? Черт… Какие там были профессии?» — Да, целых, — усмехнулся. — Я еще учусь. — Ты тоже доктор? Ты поэтому пришел со мной говорить? «Боже, мне это точно выйдет боком…» — Поэтому, — улыбнулся. — Ты ведь уже знаешь, что доктора бывают разными? Кем ты хочешь стать? — Операции делать хочу… У нас в семье был врач. Только я его не помню. Мама говорила, что её брат врач. Но он умер уже. — Ого. Твоя мечта серьезная. Ты большой молодец, что идешь к ней, — Скарамучча вновь обнимает ребенка. — Только не забывай заботиться и себе, ладно? — Заботиться о себе? — он уткнулся Скарамучче в грудь. — Я не умею. Мама говорит, однажды мне встретится хороший человек, и он меня научит. Или сам будет заботится обо мне вместо меня. Говорит, у них так с папой было. — Это у тебя от нее, да? — усмехнулся. — Она сказала, что я забрал это от неё. А от папы сдержанность и холод. Поэтому «этому человеку» будет сложно. Так она говорит. Я не понимаю пока, что это значит, но мама говорит, что я пойму, когда стану старше. — Да… Пока тебе об этом можно не думать. А твоя мама на самом деле желает тебе только хорошего. — Значит, доктором мне не надо быть? — Как это не надо? А за мечтой? — За мечтой? — он шмыгает носом. — Я ведь маленький. Успею ещё подумать об этом. Ребенок прижимается к Скарамучче, крепко обняв. Маленькие ручки сминают ткань его одежды, а тепло, исходящее от Альбедо, юноша ощущает настолько реально, что иллюзией это вряд ли можно назвать. — И прислушаться к своему сердцу, да, — шепчет. «Люблю». — Ты очень приятный на ощупь, дядя. — Правда? — усмехнулся. — А ты очень теплый. «Такой живой». — Я никогда не видел такие необычные волосы, как у тебя. Можно потрогать? — Можно, конечно. А чем необычные? — Цвет, — его ручка тянется к волосам Скарамуччи. Пальчики касаются прядей и гладят. — Такого не бывает. — А у тебя очень милые волны на волосах, — он наклоняет голову ниже, чтобы ребенок смог дотянуться. — На солнышке, наверное, совсем весь светишься? «Маленький ангелочек». — Да. Когда очень-очень тепло и светло, у меня даже немого веснушек есть. Вот тут, — он ткнул Скарамуччу пальцем в щеку. — Ты сам солнышко, ты знаешь? — улыбнулся. — Мама иногда так говорит. На нас с братом. Что мы солнышки. — Правда ведь. Перед глазами начинает плыть. Картинка размывается, как рисунок смытый под каплями дождя. Скарамучча моргает. Медленно. Пытается удержаться за эту комнату, за тепло маленькой ладошки на его щеке, но все исчезает слишком быстро. Юноша дернулся, вскочив с кровати. «Опять…» — он держится рукой за голову, опустив взгляд. — Доброе… «что-то», юноша, — Альбедо поднимает одеяло, сброшенное Скарамуччей на пол. Судя по всему, медик сидел за столом, а карандаши и листы говорят о том, что он рисовал. — Выспались? Плохой сон приснился? Вы так резко подорвались, что я даже испугался, — он складывает одеяло на кровать. — Бедо, — Скарамучча мягко улыбнулся. Он поднимается и тянется к нему за объятиями. — Наоборот. Мне снился очень хороший сон, совсем не хотелось уходить оттуда. — Такой сон, что уходить не хотелось? Вам снился я? — он обнимает юношу за талию и притягивает к себе. — Да! Маленький-маленький ты, — Скарамучча укладывает ладони ему на щеки. — Такой миленький, хорошенький. Ангелочек. — Понятно, — усмехнулся. — Выспался хоть? — «Понятно»? Это самое милое создание во всех мирах и временах! А ему просто «понятно», — юноша уткнулся носом в щеку. «Никогда не видел у него веснушек. Они не появляются больше? Или из-за того, что мы здесь?» — он медленно открывает рот, будто прицеливается, и резко кусает щеку Альбедо. — Ну, это ведь Ваша фантазия, — улыбнулся. — С трудом представляю, каким Вы видите меня в детстве. — Я был у Венти, и он показал мне маленького тебя. Так, что не совсем фантазия получается. Я представлял, но ты оказался еще милее. — Его восприятие меня тоже может отличаться от реальности, — Альбедо потирает щеку. — А вот и нет. Он ведь повелевает временем, так что я был как бы… в воспоминаниях. Смотрел как два маленьких солнышка бегут со школы домой по лужам и делают потом уроки. — Ого… И моего брата тоже видели? «Интересно, как он сейчас? Я очень надеюсь, что они все живы и в безопасности…» — Да! Вы правда очень-очень похожи. Венти, кажется, так и не различил вас, — он тихо усмехнулся. — А Вы различили? — А Вы сомневаетесь? — улыбнулся. — На самом деле вы разные, это заметно. Кто же, если не Вы, будет заботиться о брате даже в мелочах. — М? Например? Мне же интересно теперь, что вам там снилось! — Вы были в школе. Мы пришли на последний урок, кажется, это было рисование, — Скарамучча слегка хмурится, вспоминая. — Но Вы что-то записывали, а Ваш брат немного не успевал, поэтому Ваш лист лежал так, чтобы ему всегда было видно, что написано. О, Вам было семь. — Семь? Совсем маленький, значит, — он присаживается на кровать и тянет Скарамуччу к себе на колени. — Помню, уже тогда знал, что стану доктором. — Да! Только Вы мне не рассказывали, что родители были против. Это я тоже увидел. Вы очень из-за этого расстраивались, — Скарамучча мягко обнимает Альбедо. — Переживали так. — Да? Я уже и не помню этого… Пару раз было обидно, что мама так категорично против была. В такие моменты я думал, что она меня не любит, хех. Но она практически всегда приходила и успокаивала меня. Думаю, она просто переживала. И сейчас понимаю, почему. — Это радует. А то я попытался успокоить маленького Вас, но проснулся, и не знал, чем все закончилось. Теперь знаю, — улыбается. — Пытался успокоить? — Угу. Это как бы стало для Вас сном. Не мог же я просто смотреть, как такое маленькое солнышко роняет слезы. — Вы там ещё и сопли мне вытирали? — усмехнулся. — Не обесценивайте! Нельзя смеяться над таким крохой, даже если это были Вы сами! — Скарамучча легонько стукнул Альбедо в плечо. — Даже не знаю, что я чувствую по этому поводу. Мой мужчина был в прошлом и видел меня маленьким. Это звучит абсурдно. — У нас все здесь звучит именно так, разве нет? — усмехнулся. — Меня снова благословили не иначе. Не просто увидеть тебя в детстве, но поговорить и обнять… — Скарамучча отводит взгляд. — Ты маленькое чудо, Бедо. «Смущает», — медик опускает взгляд. — Неловкое. — Твоя милота за это время никуда не исчезала, знаешь? — он уткнулся носом в висок. — Такой же ангелочек, — шепчет. — Хех. Я даже рад, что вы смогли увидеть мой мир. Мой город. Мой дом. Мою семью. Это ведь невозможно было бы сделать никак иначе, и мне приятно, что хоть и во сне, но вы видели. — Мне очень понравилось. И дома у тебя так тепло и уютно. Там хорошо. — И моих родителей ты видел, да? — Угу. Несмотря на их строгость, они показались мне по-своему добрыми. Это их способ заботиться о вас. — Да. Папа более холодный, конечно, чем мама. Но я всегда чувствовал их любовь. — Этот холод тебе от него достался, да? — улыбнулся. — Но глаза все равно мамины. — Все говорили, что мы на маму похожи, да. — Это мило! Люди ведь раньше не знали, какие черты они получат от родителей. — А в ваше время знают? — Угу. Это можно корректировать, поэтому люди знают, как будут выглядеть их дети. С небольшой погрешностью, но все же. — Как-то… это звучит для меня совсем «искусственно». — М, — кивнул, — так и есть. — Вы сказали, что Венти там. Вы пообщались с ним ещё о чем-то, кроме меня? — он проводит носом по уху юноши. — Да, он мне показал свое воспоминание, которое должно помочь вернуть память полностью. «Черт!» — Скарамучча резко вскинул голову. — Я не спросил у него, как добраться… — он виновато смотрит на Альбедо. — Он показывал мне Селестию, а я… Юноша сползает чуть ниже. Прячет глаза, прижимается к медику ближе и утыкается горячим лбом в его шею. — …я забыл спросить. — Тише-тише, ничего страшного. Наш Венти все равно сейчас слаб, так что никакие «врата в другой мир» не откроет. Спросите в другой раз… «Горячий. Заболел? Или это из-за сна так?» — Угу… Тому Венти очень одиноко. Он попросил приходить меня чаще, хотя это все еще происходит рандомно для меня, — вздыхает. — Но, может, если он позвал, то получится? Надеюсь. — Надеюсь. Как Вы себя чувствуете? — Хорошо! Я смотрел на маленькое солнышко, как я могу еще себя чувствовать? — Вы горячий. И, увы, не в том смысле. — Как это не в том смысле? — фыркнул. — В смысле у Вас, кажется, температура. Давайте Вы поспите? — Ну, я же только проснулся. Я хочу побыть с Вами, а не спать. Или Вы так хотите от меня избавиться, м? — Скарамучча проводит носом по его шее. — Устали от моего внимания? — Нет. Пока Вы спали, я Вас рисовал. Соскучился. — Покажете? — Конечно, — он потянулся к столу и взял оттуда листы. — Вы всегда красиво рисовали. Я видел рисунок Вашего котика, — Скарамучча заглядывает в листы. — Себас… Малыш, — вздыхает. — Я его очень-очень любил. Он прожил в нашей семье чуть больше двадцати лет, представляете? — Ого, как долго. Красивый кот и важный такой. Хорошенький. Он к Вам так ластился. — Да. Прекрасный милый котик. Я уже взрослый был, когда его не стало, а рыдал как маленький. — Он ведь был частью вашей семьи, — он крепче обнимает Альбедо. — Да. Был. Очень большой частью. — Вы его часто рисовали, да? — Достаточно. После него даже думать не мог о том, чтобы завести котика. До того, как не встретил вас, конечно же. — Ronron? — Mon chaton, — Альбедо прикрывает глаза и утыкается юноше в висок. — Вы столько воспоминаний у меня сейчас пробудили. — Надеюсь, только хороших? — Более чем. Счастливое беззаботное детство. — Вы всегда так отзываетесь о том времени, что самому становится тепло, — Скарамучча осторожно перебирает мягкие пряди волос. — И сейчас тепло. — Мое время, наверное, показалось вам странным и непонятным? — Да! В смысле у вас лошади на дорогах? Животные на улицах бродячие… Одежда такая странная. Красивая, но странная. И людей много очень. Но… Мне понравилось. — Аха, а где лошадям еще быть? — В своих домиках доживать свою вымирающую жизнь, — бубнит. — Вымирающую? У вас там совсем с животными плохо? — Домашние животные чувствуют себя хорошо, с остальными сложно. — Хочу быть Вашим домашним животным. — Вы…?! — юноша смотрит на него широко распахнутыми глазами. «Кто кого приручил еще…» Скарамучча откладывает листы в сторону, перехватив Альбедо за запястья. Он слегка толкает медика на подушки и нависает сверху. — Мурчать будете? — Ronron. Мягкие поцелуи опускаются на лоб, нос щеки. Юноша с нежностью выцеловывает каждый миллиметр дорогого лица. Ведет носом по шее выше, к уху. Выдыхает томно, прикусывает мочку и вновь целует. — Je t'aime… — Так… возьмете меня в качестве домашнего питомца? — Альбедо с любовью смотрит в синие глаза, поглаживая юношу по талии. — В качестве самого дорогого и ценного в моей жизни Вас устроит? — Скарамучча мягко улыбается. — Более чем. Обещаю вести себя хорошо, плотненько кушать, не гадить и не портить мебель. — Вы же знаете, что Вам можно все-все, — он укладывает голову на ему грудь. — Вам простительно абсолютно все. — Знаю, да. А Вам — почти все. А то если разрешить Вам все, Вы себе ещё врагов найдете. — Но Вы же меня от всего убережете? — «От всего» уберечь невозможно. Но я сделаю максимум, который могу. — Вы уже делаете для меня все даже, когда просто дышите, — Скарамучча смущенно бубнит и зарывается носом глубже. — Вынюхиваете там что-то? — Альбедо гладит его по голове. — Ваш запах. Вкусное. — Будете капать слюной? — Чуть-чуть. Чтобы частичка меня тоже осталась. — Поливаете моё сердечко, чтобы росло и было здоровеньким. Не понимаю, как долго мы уже тут, и сколько время на паузе, но сейчас все, что было до остановки, кажется таким далеким… Особенно наше с Вами начало. — Да… Как будто знаю тебя всю жизнь. Наверное… Потому что только рядом с тобой появилось это чувство. — Аналогично, юноша. — Правда? — он поднимает взгляд. — Абсолютно. Юноша улыбается так тепло и мягко, и в этой улыбке все: любовь, благодарность, нежность. Он укладывает ладонь медика к себе на грудь. Туда, где так ровно бьется сердце. — Пусть оно искусственное, но… оно бьется для тебя. Стучит по-настоящему. Я… люблю тебя с каждым ударом только больше. И этих чувств, — он шепчет совсем тихо, но не прячет взгляд. Смотрит в родные глаза с такой любовью и трепетом, что даже остановившееся время замирает еще на мгновение. — …их так много. Безмерно много. Что я просто… теряюсь в этой любви к тебе. — Никогда бы не подумал, что «тот заносчивый ворчун» способен на подобные нежности, — Альбедо кладет руку ему на щеку. — Mon chaton. — Ronron, — Скарамучча льнет к теплу ладони, как кот, довольно прикрыв глаза.