Часть 19
20 февраля 2026 г., 23:43
Утро начинается не с будильника, а с ощущения пристального взгляда. Чимин открывает глаза и видит Чонгука — тот сидит в кресле у кровати, полностью одетый, с идеально завязанным галстуком, но с лицом, на котором отражается беспокойство. В руках у него чашка с дымящимся отваром.
Чонгук не спал, но выглядит пугающе бодрым. Его внутренний альфа получил высшую цель — защиту потомства — и теперь он работает на чистом адреналине и инстинктах.
Альфа сам приносит поднос к кровати, отстранив даже Хосока, который замер тенью за дверью.
— Доброе утро, солнышко. Доктор Ли прислал результаты, — Чонгук говорит это максимально буднично, хотя его сердце пропускает удар, — У тебя сильное истощение и острый дефицит витаминов. Твоё тело буквально на пределе из-за стресса.
Он протягивает Чимину чашку. Это тот самый травяной сбор для ранних сроков омежьей беременности, присланный врачом в анонимной упаковке.
— Это специальный тонизирующий чай. Пей. Он поможет убрать тошноту.
Чимин делает глоток, жмурясь от терпкого привкуса.
— На вкус как жасмин с какими-то горькими травами… — шепчет омега, — Но если это просто витамины, почему ты смотришь на меня так, будто я умираю?
Чимин пытается подняться, но Чонгук тут же мягко, но властно надавливает ему на плечи, укладывая обратно.
— Чонгук, я хочу спуститься вниз. Мне надоело весь день лежать.
— Ты будешь лежать. Доктор прописал постельный режим минимум на неделю.
В глазах омеги вспыхивает искра паники. Для него такая гиперопека — признак худшего.
— Ты лжешь мне, — голос Чимина дрожит, — Если бы это были просто витамины, Хосок не стоял бы у двери с таким лицом. У меня… что-то серьёзное? Это рак? Или те наемники использовали какой-то яд?
Чонгуку больно видеть этот страх, но он знает: если он скажет «беременность», Чимин перестанет спать совсем, боясь каждого шороха за жизнь внутри себя. Враги ещё не пойманы, крыса в офисе не уничтожена. Знание — это мишень.
Он садится на кровать и берёт лицо Чимина в свои ладони, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Это не яд и не болезнь, Мини. Клянусь. Ты просто очень слаб. Твоему телу нужно время, чтобы восстановиться после нападения. Просто доверься мне. Я не позволю ничему случиться с тобой.
В этот момент дверь приоткрывается, и Хосок заносит разнос с едой, которую он лично приготовил.
Хосок ставит его и выходит, даже не взглянув на Чимина, потому что боится, что его профессиональная маска даст трещину при виде этого невинного обмана.
Чимин пьет чай, чувствуя, как тошнота действительно отступает, но на сердце становится только тяжелее. Чонгук целует его в лоб — этот поцелуй ощущается как печать на тайном договоре.
— Отдыхай и поспи ещё, — шепчет альфа, — Сегодня мир подождёт.
— Ты снова уходишь?
— Я скоро вернусь. Ты и соскучиться не успеешь, как я уже вернусь.
— Я уже скучаю.
Чонгук нежно обнял Чимина. Тот прильнул к альфе, и всё никак не хотел отпускать. Но пришлось.
— Обещай, что быстро вернёшься. Я так скучаю.
— Обещаю, — сказал Чон, поцеловав омегу.
Чонгук выходит из комнаты, и как только дверь закрывается, его лицо снова превращается в маску ледяной ярости. Он достает телефон и набирает номер одного из своих людей:
— Готовь подвал. Я еду в офис к Киму. Если он думал, что нападение на омегу — это предел моей ярости, он скоро поймёт, как сильно он ошибался насчёт отца, чью семью он пытался разрушить.
У крыльца его уже ждут три черных внедорожника. Двигатели тихо рокочут, выпуская клубы пара в морозный воздух. Хосок стоит у открытой двери центральной машины. Его лицо — непроницаемая маска, но Чонгук замечает легкую тень усталости в его глазах.
Чонгук садится на заднее сиденье. Щелкает замок бронированной двери, отсекая звуки внешнего мира. В салоне царит тишина. Чонгук достает планшет, но не открывает рабочие отчёты. Вместо этого он открывает камеру наблюдения из спальни Чимина — маленькое окошко в его мир, где омега всё ещё безмятежно спит.
Машины плавно срываются с места, выезжая за ворота поместья.
— Хосок, сегодня мы начинаем чистку. Все должно быть идеально выполнено. Точно и быстро.
Кортеж с визгом шин влетает на подземную парковку офисного центра. Охрана выстраивается в живой коридор. Чонгук выходит из машины, на ходу набрасывая на плечи пальто. Он идёт к лифту, и за его спиной развеваются полы дорогой ткани, словно крылья ворона.
Центральный офис сияет стеклом и сталью, но когда через парадный вход входит Чонгук в сопровождении Хосока, воздух в вестибюле словно замерает. Сотрудники инстинктивно вжимают головы в плечи. Чонгук не идёт — он марширует, и каждый его шаг по мрамору звучит как взвод затвора.
Помощник Ким сидит в своём кабинете, просматривая графики. Он уверен, что его предательство осталось незамеченным. Когда дверь распахивается без стука, он поднимает голову с дежурной улыбкой:
— Господин Чон? Вы сегодня рано…
Он не успевает договорить. Хосок одним плавным, хищным движением оказывается за его спиной, блокируя выход и отключая его компьютер от сети.
Чонгук обходит стол и садится на его край, прямо перед Кимом. Он не кричит. Его голос звучит пугающе тихо, почти ласково, но в глазах — бездна.
— Знаешь, Ким, я всегда ценил твою пунктуальность. Ты даже предал меня строго по расписанию — ровно за час до того, как в мой дом ворвались наемники.
Ким бледнеет, его губы начинают дрожать:
— Я… я не понимаю, о чём вы, господин Чон. Это какая-то ошибка…
Хосок кладёт на стол планшет. На экране — логи зашифрованных соединений и запись с камеры в том самом кафе.
— Ты продал омегу за тридцать миллионов, — произносит Хосок, и его голос звучит как приговор, — Но ты просчитался в одном. Ты думал, что продаешь жизнь, а ты подставил под удар наследника рода.
Слово «наследник» заставляет Чонгука сорваться. Он хватает Кима за галстук, рывком подтягивая его лицо к своему. Запах альфы в кабинете становится настолько тяжелым, что Киму трудно дышать.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — шепчет Чонгук ему в губы, — Ты отправил убийц к омеге, который носит моего ребёнка. Ты не просто крыса, Ким. Ты смертник.
Чонгук отпускает его, и Ким мешком валится на пол.
— Хосок, — Чонгук вытирает руки платком, словно испачкался о что-то скверное, — Увези его в «серую зону». Я хочу, чтобы он рассказал нам всё о заказчиках до того, как у него закончатся пальцы.
— Будет сделано, — Хосок рывком поднимает Кима за шкирку.
Чонгук останавливается у панорамного окна, глядя на город, который он контролирует. Он достает телефон и на секунду открывает фото Чимина, где тот спит в их кровати. Его лицо смягчается лишь на миг, прежде чем он снова превращается в камень.
— И пусть почистят его кабинет, — бросает он через плечо, — Здесь не должно остаться даже его запаха. Чимин может зайти сюда в любой момент, а я не хочу, чтобы его тошнило от присутствия предателя.
Сверкающий офис остается позади. Спустя два часа Чонгук, оставив кортедж, спускается по бетонной лестнице в глубокие подвалы одного из своих складских терминалов. Здесь не пахнет дорогим парфюмом — здесь царит запах сырости, холодного металла и застарелого страха. Хосок идёт на шаг позади, освещая путь фонарем, пока не вспыхивают тусклые люминесцентные лампы.
Пустая комната подвала. Ким привязан к металлическому стулу в центре круга света. Его дыхание сбитое и хриплое. Хосок стоит в тени, медленно снимая пиджак и аккуратно закатывая рукава белоснежной рубашки. Это пугает больше, чем любое оружие — его движения методичны и спокойны.
Чонгук входит в круг света. Он снял галстук, верхняя пуговица рубашки расстегнута. В руках у него стакан воды, который он демонстративно выпивает на глазах у изнывающего от жажды предателя.
— Знаешь, Ким, Хосок считает, что я должен быть милосердным, потому что скоро стану отцом, — Чонгук ставит пустой стакан на стол, — Но я считаю наоборот. Теперь, когда у меня есть кто-то настолько важный, моя жестокость не знает границ.
Хосок открывает небольшой чемоданчик. Там нет ножей — там шприцы с сывороткой и планшет с биометрическими данными.
— Мы не будем тебя бить, Ким, — Хосок берет шприц, проверяя иглу на свет, — Это слишком долго. Этот препарат вызывает чувство невыносимой паники. Тебе будет казаться, что ты тонешь в собственной крови, пока ты не назовешь имя того, кто заплатил тебе за Чимина.
— Я не виноват. Я ничего не сделал.
— Отрицай дальше. Всё равно ты труп.
После инъекции Ким начинает биться в путах. Его зрачки расширяются, он хватает ртом воздух. Через пять минут он ломается.
— Это… это не чужие… — хрипит он, захлебываясь слезами, — Это ваш дядя… Чон Сокхо. Он сказал, что омега — это ваша единственная слабость. Что если убрать его, вы потеряете рассудок и совершите ошибку.
Чонгук замирает. Сокхо. Человек, который сидел с ним за одним столом на семейных ужинах.
— Он знал? — Чонгук хватает Кима за волосы, заставляя смотреть на себя, — Он знал про ребёнка?
— Нет! — вскрикивает Ким, — Никто не знал! Он просто хотел напугать Чимина… или убить, если получится. Он сказал, что без истинного вы станете просто зверем, которого легко усыпить.
Чонгук отпускает его голову и выпрямляется. Его лицо теперь абсолютно ничего не выражает — это стадия ярости, которая переходит в аннигиляцию.
— Хосок.
— Да, господин?
— Ким больше не нужен. Сделай так, чтобы его никто никогда не нашёл. А дядю… — Чонгук делает паузу, и его глаза вспыхивают красным в полумраке, — Оставь его мне. Я лично приглашу его на «семейный ужин» завтра.
Чонгук выходит из подвала. На улице он долго стоит под ледяным дождём, позволяя воде смыть запах подвала. Он не может вернуться к Чимину таким — пахнущим смертью и предательством. Ему нужно снова стать тем «нежным Чонгуком», в которого верит его омега.
После тяжелого дня, проведенного между холодным блеском офиса и мрачной тишиной подвала, Чонгук возвращается домой. Эта поездка становится для него моментом декомпрессии — временем, когда он смывает с себя образ безжалостного главы клана, чтобы снова стать просто истинным альфой для своего омеги.
Чонгук входит в особняк поздно ночью. Он сменил одежду в машине, вымыл руки до красноты, но его внутренний зверь всё ещё скалится. Хосок идёт за ним, бесшумный и сосредоточенный.
Как только они пересекают порог, к ним подбегает одна из младших горничных. Она бледна.
— Господин Чон… Чимин… ему стало плохо час назад. Он не разрешал нам звонить вам, говорил, что вы заняты, но… его рвало, и он почти потерял сознание в ванной.
Чонгук взлетает по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Он врывается в спальню и замирает. Чимин лежит на полу у кровати, свернувшись калачиком. Его лицо белее простыней, а на губах запеклась соль от слёз.
Чонгук падает на колени, подхватывая его на руки. Чимин горячий, его лихорадит.
— Чимин! Мини, посмотри на меня! — Чонгук прижимает его к себе, пытаясь согреть своим запахом, но его собственный страх делает аромат слишком резким, почти удушающим.
Чимин открывает глаза. В них нет облегчения, только глубокая, выжигающая обида. Он слабо отталкивает Чонгука в грудь.
— От тебя… пахнет смертью, Чонгук, — шепчет Чимин, и его голос срывается на хрип, — Ты снова это делал? Ты кого-то убил? Пока я здесь… медленно схожу с ума от неизвестности?
— Я защищал нас, Чимин. Пожалуйста, просто выпей воды…
— Хватит лгать! — Чимин внезапно вскрикивает, и этот крик переходит в судорожный кашель, — Ты сказал, что я просто устал. Но мне всё хуже. Я чувствую, как внутри меня что-то… меняется. Или я умираю, или ты скрываешь от меня что-то ужасное.
В комнату быстро входит доктор Ли, которого Хосок вызвал ещё из машины. Он видит состояние Чимина и нахмуривается.
— Чонгук, я предупреждал. Его организм реагирует на ваш стресс. Омега чувствует ложь альфы на биологическом уровне. Если вы продолжите эту игру в секреты, его тело просто отвергнет плод, чтобы спасти самого Чимина.
Чимин замирает. Слово «плод» повисает в воздухе, как разорвавшаяся бомба. Он медленно переводит взгляд с доктора на Чонгука, который всё ещё держит его за плечи.
Его рука инстинктивно ложится на живот. Глаза расширяются, в них отражается осознание, от которого перехватывает дыхание.
— Плод?.. — его голос едва слышен, — Чонгук… ты знал? Ты знал и молчал, пока я думал, что умираю от болезни?
Чонгук опускает голову, его плечи дрожат. Ложь, созданная для защиты, обернулась против них обоих. Хосок, стоящий в дверях, медленно закрывает глаза — он понимает, что теперь в этом доме начнется совсем другая война. Война за доверие, которое было разрушено в попытке спасти жизнь.
Доктор Ли, закончив осмотр и сделав Чимину успокоительный укол, тихо выходит, прикрыв дверь. В комнате остаются только они двое. Чимин сидит в постели, обхватив себя руками, словно пытаясь защитить то крошечное, ещё не осознанное «нечто» внутри себя. Чонгук стоит у окна, его спина напряжена как стальной трос.
Чимин нарушает тишину первым. Его голос звучит ровно, но в этой ровности больше боли, чем в крике.
— Как долго, Чонгук? Сколько дней ты смотрел мне в глаза, зная, что во мне бьется ещё одно сердце, и продолжал врать, что я просто «переутомился»?
Чонгук резко оборачивается. Его лицо искажено мукой. Он делает шаг к кровати, но останавливается, видя, как Чимин инстинктивно сжимается.
— С того самого момента, как Хосок привез анализы. Мини, послушай… Вокруг нас война. Те, кто напал на дом, — они не просто наемники. Я хотел, чтобы ты был спокоен. Чтобы твой запах не выдал тебя. Чтобы ты не боялся каждую секунду за него… за нашего ребёнка.
Чимин горько усмехается, вытирая слезу, которая всё-таки скатилась по щеке.
— Спокоен? Я думал, что умираю от рака! Я видел, как ты и Хосок шепчетесь по углам, как прячете оружие. Ты думал, что защищаешь меня ложью, но ты просто запер меня в темноте. Кто это сделал, Чонгук? Это не случайные грабители. Кто приказал нас убить?
Чонгук молчит несколько секунд. Он понимает, что если сейчас не скажет всё, он потеряет Чимина навсегда.
— Это Сокхо. Мой дядя. Он нанял людей. Он хотел ударить по самому дорогому, что у меня есть, чтобы я потерял контроль. И он… он не знал о ребёнке. К счастью.
Чимин бледнеет ещё сильнее, когда слышит имя родственника, но в его взгляде появляется стальная решимость.
— Значит, теперь ты пойдёшь и убьёшь его. И его людей. И всех, кто встанет на пути. И снова вернёшься ко мне, пахнущий кровью и порохом, и будешь целовать меня теми же руками, которыми душил своего дядю?
Он переводит дыхание и кладет ладонь на живот.
— Я не хочу такой жизни для него, Чонгук. Если ты хочешь, чтобы мы выжили, ты должен перестать быть «Монстром Чоном» хотя бы со мной. Мне не нужен охранник. Мне нужен истинный. Нам нужен отец, а не каратель.
Чонгук опускается на колени перед кроватью, как сломленный человек, просящий прощения. Он кладёт голову на край одеяла, рядом с рукой Чимина.
— Я не умею по-другому, Мини… Весь мой мир — это борьба за выживание. Но ради тебя… ради него… я выжгу в себе всё, что тебя пугает. Только не отталкивай меня. Пожалуйста.
Чимин долго смотрит на его склоненную голову, а затем медленно, дрожащей рукой касается его волос. Это не прощение, но это первый шаг к нему.
— Рассказывай мне всё, Чонгук. Каждое имя. Каждую угрозу. Больше никаких секретов. Это наша общая битва. Иначе… иначе я просто исчезну.
— Только если ты пообещаешь мне не нервничать. Тебе это противопоказано.
— Постараюсь. Я ведь люблю тебя. Как же мне не переживать?! — обняв альфу, сказал тот.
— Я намного сильнее, чем могу казаться. Просто верь мне.
Они легли спать под тихий треск полена в камине. Уже завтра Чонгук расставит все точки над «i». А сегодня он просто хочет быть человеком, под боком которого лежит и мирно спит его омега.
***
Ресторан закрыт для спецобслуживания. В центре зала — длинный стол, уставленный изысканными блюдами. Дядя Сокхо сидит во главе, вальяжно потягивая вино. Он выглядит победителем: он уверен, что Чимин при смерти, а Чонгук раздавлен горем. Когда двери распахиваются, входит Чонгук. На нём идеально сидящий костюм, а на лице — странная, почти пугающая полуулыбка. Хосок заходит следом и встает у дверей, как изваяние из черного гранита. — Племянник! — Сокхо встает, раскинув руки для объятий, — На тебе лица нет. Как наш бедный Чимин? Говорят, врачи дают неутешительные прогнозы? Чонгук уклоняется от объятий и садится напротив, не сводя с дяди глаз, которые светятся холодным, расчетливым блеском. — Врачи говорят, что жизнь — удивительная штука, дядя. Она находит путь даже тогда, когда её пытаются растоптать. Чонгук берёт нож и медленно начинает резать стейк. Звук металла о тарелку в тишине зала звучит как скрежет зубов. — Я сегодня был в одном интересном месте, Сокхо. В «серой зоне». Встретил там нашего общего знакомого… Кима. Он был очень разговорчив перед тем, как… уйти на покой. Сокхо замирает с бокалом у губ. Его маска спокойствия даёт трещину. — Ким? Не припоминаю такого… — Зато он тебя помнит прекрасно, — перебивает Чонгук, откладывая приборы и наклоняясь вперёд, — Он рассказал мне о твоём плане. О том, как ты хотел сделать меня «зверем без сердца», убив Чимина. Чонгук достает из внутреннего кармана копию снимка УЗИ (которую Хосок подготовил специально для этого момента) и бросает её на стол, прямо в лужицу пролитого вина. — Но ты просчитался, дядя. Ты не просто не убил его. Ты подарил мне то, за что я теперь готов сжечь не только тебя, но и весь этот город. Чимин не просто жив. Он носит моего наследника. Сокхо смотрит на снимок, и его лицо сереет. Он понимает: одно дело — убрать омегу, и совсем другое — покушаться на жизнь нерожденного наследника. Это преступление, за которое его разорвут даже собственные союзники. Чонгук встает. Его запах теперь — это запах надвигающейся лавины. — Я обещал Чимину не пахнуть кровью, когда вернусь домой. Поэтому здесь и сейчас тебя никто не тронет. Сокхо начинает судорожно выдыхать: — Чонгук, мы же семья… я не знал… — Ты выйдешь из этого ресторана, дядя. У тебя есть три часа, чтобы добраться до порта. Там тебя будет ждать лодка. Если через три часа ты всё ещё будешь на этой земле — Хосок получит приказ, который я мечтал исполнить уже десять лет. Ты исчезнешь для мира. Твои активы, твоё имя, твоё право называться Чоном — всё это теперь пепел. Чонгук поворачивается спиной к дрожащему старику. Хосок открывает перед ним дверь. — Господин, вы уверены, что хотите оставить его в живых? — тихо спрашивает Хосок, когда они выходят на улицу. — Живая тень, лишенная всего, — это хуже смерти, Хосок. К тому же… я обещал Чимину правду. И я хочу вернуться к нему с чистыми руками. Пусть море решит его судьбу. Чонгук садится в машину. Напряжение, которое он держал весь вечер, наконец отпускает. Он достает телефон и видит сообщение от Чимина: «Мы ждем тебя. Возвращайся скорее». Слово «Мы» заставляет сердце Чонгука забиться ровно и сильно. Теперь он знает, ради чего стоит менять правила игры. Хосок не уезжает вместе с Чонгуком. Он остается стоять у входа в ресторан, скрытый в нише массивной колонны. Его взгляд прикован к дяде Сокхо, который, пошатываясь, выходит из заведения. Старик выглядит жалко: он судорожно пытается попасть ключом в замок своей машины, его руки трясутся от пережитого унижения. Хосок уже готов дать сигнал своим людям начать «сопровождение» дяди до порта, как вдруг его профессиональное чутье заставляет его замереть. На противоположной стороне улицы, в тени закрытой аптеки, он замечает едва уловимый отблеск линзы. Это не полиция. И это не люди Чонгука. Движения незнакомца слишком отточены, он держится в слепой зоне камер наблюдения. Дядя Сокхо наконец заводит мотор и резко срывается с места. Но не успевает он проехать и сотни метров, как из переулка наперерез ему вылетает неприметный серый фургон. Из фургона не стреляют. Вместо этого Хосок видит, как профессионально и быстро двое людей в камуфляже блокируют машину Сокхо, вытаскивают его из салона и закидывают в фургон. Всё занимает ровно пятнадцать секунд. Хосок сжимает рацию, но не отдает приказ о перехвате. Он понимает: те, кто забрал Сокхо, не спасали его. Они убирали свидетеля или забирали того, кто «провалил задание». На асфальте, где стоял фургон, Хосок замечает оброненную гильзу. Он подходит, поднимает её и видит гравировку — герб иностранного синдиката, с которым у семьи Чон был хрупкий мир. Хосок садится в свою машину. Он смотрит на огни удаляющегося автомобиля Чонгука. Его палец зависает над кнопкой вызова, но он медлит. Он знает, что Чонгук сейчас едет к Чимину, полный надежды и тишины. — Чёрт… — Хосок бьет ладонью по рулю. Он решает не звонить прямо сейчас. Он даёт своему другу и боссу ещё один час иллюзорного счастья. Но сам он уже понимает: дядя Сокхо был лишь пешкой. Истинные игроки только что вступили в партию, и их цель — не просто убрать Чимина, а уничтожить всю империю Чон, начиная с нерожденного наследника. Хосок заводит двигатель и разворачивается в противоположную сторону от дома…***
Чонгук входит в спальню бесшумно. Он сразу видит Чимина: тот не спит, он полулежит в кровати, обложившись подушками, и в руках у него — тот самый снимок УЗИ, который Хосок успел передать ему через горничную. В комнате горит только одна лампа, создавая интимный круг света. Чонгук останавливается у порога. Чимин поднимает на него взгляд — в нём больше нет той испепеляющей обиды, только бесконечная усталость и капля робкой надежды. Чон медленно подходит и садится на край постели. Он берёт руку Чимина и прижимает её к своей щеке. — Всё кончено, Мини. Я… я сделал то, что должен был. Теперь мы в безопасности. Чимин протягивает ему снимок. Его пальцы слегка дрожат, когда он касается черно-белого пятнышка на бумаге. — Посмотри на него, Чонгук. Он ещё совсем крошечный… как зернышко. А на него уже охотились. Я всё думал об этом, пока тебя не было. О том, в каком мире он будет расти. Чонгук берёт снимок, и его глаза теплеют так, как никогда раньше. — Он будет расти в мире, который я построю специально для него. Больше никаких «серых зон», Чимин. Я начну легализацию активов. Завтра же. Хосок уже готовит бумаги. Я хочу, чтобы наш ребёнок гордился своим именем, а не боялся его. Они сближаются, соприкасаясь лбами. Это первый раз, когда они обсуждают не выживание, а жизнь. — Я хочу, чтобы в детской было много света. И чтобы окна выходили на сад, а не на забор с колючей проволокой. Я хочу сам выбирать ему одежду, Чонгук… без бронежилетов под тканью. — Будет сад. И много света. Мы уедем на побережье, как только тебе станет лучше. У нас есть поместье в Чеджу, там сейчас цветут мандарины. Только ты, я и… он. Или она. Чонгук осторожно, с замиранием сердца, кладет ладонь на живот Чимина. Сейчас там ещё ничего не видно, но для альфы это место — центр Вселенной. — Привет, маленький, — шепчет он, и его голос вибрирует от нежности, — Это отец. Я, наверное, не самый лучший человек на этой земле, но ради тебя я стану кем угодно. Просто расти. Просто будь. Чимин накрывает ладонь Чонгука своей. В этот момент они оба чувствуют невероятную связь — связь истинных, подкрепленную новой жизнью. — Мы справимся, — тихо говорит Чимин, засыпая на плече альфы, — Ведь теперь нас трое. Чонгук продолжает сидеть в темноте, баюкая спящего Чимина. Он смотрит в окно, где метель наконец утихла, открывая чистое звездное небо. Он ещё не знает, что Хосок нашел ту самую гильзу. Он ещё не знает, что война только начинается. Но сейчас, в этой комнате, он чувствует себя самым счастливым человеком в мире.***
— Хосок, сегодня мы начинаем чистку. Все счета Сокхо должны быть заморожены к полудню. Я хочу, чтобы каждый, кто хоть раз обедал с ним за последние полгода, прошёл через службу безопасности. — Счета уже блокируются. Но есть нюанс, господин Чон. Сокхо не доехал до порта. Чонгук медленно поднимает глаза. Воздух мгновенно тяжелеет от его феромонов. — Поясни. — Его перехватили. Профессионально. Без шума. Я нашёл след, который ведёт за границу. Похоже, наш «семейный конфликт» привлёк внимание тех, кого мы считали союзниками. Чонгук не взрывается гневом. Напротив, он становится пугающе спокойным. Он убирает планшет и смотрит в окно на стеклянные небоскребы центра города. — Значит, они думают, что я отвлечен? Думают, что новость о наследнике сделала меня слабым и сентиментальным? Он сжимает кулак так, что кожа на костяшках белеет. — Хосок, нас ждёт много работы. Если они хотят войны в тот момент, когда я обрёл смысл жизни — они получат такую бойню, какую этот город ещё не видел. Сверкающий офис остается позади. Чонгук заходит в ту самую комнату, где ещё вчера Ким молил о пощаде. Сейчас здесь идеально чисто, но для альфы запах предательства всё ещё витает в воздухе. Чонгук медленно обходит пустой стул, к которому был привязан Ким. Он проводит пальцем в перчатке по стальной поверхности стола. — Ты сказал, Сокхо перехватили на полпути, — Чонгук говорит не оборачиваясь, его голос в пустом помещении звучит как удар молота, — Покажи мне, где именно это случилось. Хосок выкладывает на стол ту самую гильзу. — Они работали чисто. Глушилки сигнала, дымовая завеса. Я нашёл это на месте захвата. Чонгук берёт гильзу, вращая её между пальцами. Его глаза сужаются, когда он видит гравировку. — «Золотой Лев»… — шепчет он, — Итальянцы. Значит, мой дядя был не просто предателем, он был дверью, которую они пытались выломать, чтобы войти в мой город. Чонгук внезапно сжимает гильзу в кулаке и с силой бьет по столу. Грохот рикошетит от бетонных стен. — Они посмели… — его голос вибрирует от ярости, — Они знали, что Чимин под моей защитой. Они использовали Сокхо как прикрытие, чтобы подобраться к моей семье. Они думали, что в подвале я буду прятать трупы, а не будущий закон этой страны. Чонгук поворачивается к Хосоку. В полумраке подвала его силуэт кажется неестественно огромным. — Хосок. Слушай внимательно. Этот подвал больше не для мелких крыс вроде Кима. Подготовь камеры. Я хочу, чтобы каждый из тех, кто был в том сером фургоне, оказался здесь до конца недели. Мне не нужны их признания — мне нужны их головы, как предупреждение для всех, кто решит пересечь границу. Чонгук направляется к выходу, но у двери останавливается и оборачивается к Хосоку. — И ещё. Завтра здесь всё должно быть завалено бетоном. Я хочу, чтобы это место перестало существовать. К тому времени, как мой ребёнок научится ходить, на месте этой «серой зоны» должен стоять детский центр. Мы начинаем строить новый мир, Хосок. Но сначала… мы закончим эту войну. Он выходит на свежий воздух, щурясь от дневного света. На его лице снова застывает маска спокойствия. Он садится в машину и бросает короткий взгляд на экран телефона. Чимин прислал фотографию завтрака. Чонгук касается экрана кончиками пальцев и шепчет: — Скоро, Мини. Скоро мы будем дышать свободно. Машина Чонгука выезжает с территории промзоны, где осталась «серая зона». Как только бронированный внедорожник выезжает на шоссе, ведущее к поместью, Чонгук расслабляет узел галстука и откидывается на кожаное сиденье. Он открывает окно, впуская в салон холодный вечерний воздух, чтобы выветрить из легких запах бетона и страха, оставшийся в подвале. Всю дорогу он не выпускает телефон из рук. Он снова и снова пересматривает короткое фото Чимина. Машина заезжает в лесистую зону, окружающую особняк. Хосок замечает, как изменилось состояние босса. — Доктор Ли заходил полчаса назад, сказал, что показатели Чимина стабилизировались. — Спасибо, Хосок. За всё. Сегодня… сегодня я хочу, чтобы в доме было тихо. Удвой охрану на дальних подступах, но внутри — пусть будет так, будто войны не существует. Когда ворота поместья открываются, Чонгук чувствует странный трепет, почти как у мальчишки на первом свидании. Он оставляет свое пальто в салоне — оно всё ещё пахнет улицей и деловыми встречами. Он хочет войти в дом «чистым». Чон заходит в холл и сразу слышит тихую музыку, доносящуюся из гостиной. Чимин сидит в кресле у камина. Услышав шаги, омега оборачивается, и его лицо озаряется такой искренней улыбкой, что у Чонгука на мгновение перехватывает дыхание. Чимин пытается встать, но Чонгук быстрым шагом пересекает комнату и мягко удерживает его на месте, опускаясь перед ним на колени. Он утыкается лбом в колени Чимина, вдыхая его родной, теперь уже спокойный запах жасмина. — Я дома, Мини, — выдыхает он, — Я вернулся к вам. Чимин запускает пальцы в его волосы, нежно поглаживая затылок. — Я чувствовал тебя, — шепчет Чимин, — Твой запах… он был таким тревожным весь день. Но сейчас… сейчас ты здесь. Чонгук поднимает голову, и в его глазах отражается пламя камина. В эту минуту, в тишине их дома, внешние враги, итальянские синдикаты и предатели-дяди кажутся чем-то далеким и неважным. Здесь, в кольце его рук, заключена вся его жизнь. Вместо ужина на кухне, Чонгук настаивает на том, чтобы они остались в гостиной. На невысоком столике — фрукты, лёгкие закуски и тот самый травяной чай, который Чимин теперь пьет без подозрений, а с благодарностью. Чонгук сидит на полу у ног Чимина, прислонившись спиной к его креслу, и чувствует, как рука омеги лениво перебирает его волосы. — Я сегодня смотрел фотографии того поместья в Чеджу, о котором ты говорил, — тихо произносит Чимин, нарушая уютное молчание, — Там правда есть выход к дикому пляжу, где совсем нет людей? Чонгук прикрывает глаза, представляя эту картину. — Да. Только песок, сосны и шум прибоя. Я уже отдал приказ обновить там систему безопасности и подготовить детскую. Она будет на втором этаже, с огромным окном. Чтобы первое, что он увидел, когда проснется, был океан. Чимин тихо смеётся, и этот звук для Чонгука дороже всех сокровищ мира. — Мы даже не знаем, альфа это или омега, а ты уже планируешь вид из окна… Чонгук, как мы его назовем? У тебя есть идеи? Альфа замирает. Он никогда не думал об именах. В его мире имена давались, чтобы их боялись или уважали, но теперь всё иначе. — Я хочу, чтобы его имя означало «свет», — серьёзно отвечает он, поворачиваясь к Чимину, — Потому что он появился тогда, когда я окончательно заблудился во тьме. Пусть он будет напоминанием о том, что мы смогли всё преодолеть. Чимин сползает с кресла на ковёр, садясь рядом с Чонгуком, и кладет голову ему на плечо. — Пообещай мне одну вещь, — шепчет омега, — Когда мы уедем туда, ты оставишь свой телефон в этом городе. Никаких звонков от Хосока, никаких отчетов о поставках. Только мы. Хотя бы на месяц. Чонгук берёт ладонь Чимина и запечатлевает на ней долгий, горячий поцелуй. — Клянусь. Я построю вокруг того дома стену, через которую не пройдёт ни одна плохая новость. В Чеджу я буду только твоим альфой. И его отцом. Они сидят так долго, глядя на догорающие угли. Чонгук осторожно притягивает Чимина к себе, обнимая со спины и накрывая его живот своими широкими ладонями. В этой тишине ему кажется, что он действительно может почувствовать пульсацию новой жизни. В этот момент он принимает самое важное решение: он не просто уничтожит врагов, он сделает это так чисто, чтобы никогда больше тень его прошлого не упала на этот светлый мир, который они создают. Пока город содрогался в ожидании грядущей бури, в тихом доме на холме два сердца бились в унисон, планируя будущее, в котором больше не было места страху — только бесконечное, как океан в Чеджу, счастье. Чонгук чувствует, как Чимин вздрагивает под его рукой. Омега ещё не открыл глаза, но его тело уже напряглось. Чонгук медлит секунду, глядя на экран. Имя «ХОСОК» светится холодным белым светом, и это свечение кажется кощунственным в тёплых отблесках камина. Чимин поднимает голову с плеча Чонгука. В его глазах — смесь страха и печального понимания. — Ты обещал, Чонгук… — шепчет он, и его голос полон горечи. Чонгук целует его в висок, но его рука уже тянется к телефону. Он не может не ответить. Если Хосок звонит сейчас, значит, мир за стенами особняка уже начал рушиться. Чонгук принимает вызов, но не отходит. Он хочет, чтобы Чимин видел: секретов больше нет. — Говори, — коротко бросает альфа. Голос Хосока в динамике звучит необычно — в нём нет привычной стальной уверенности, только сухая, обжигающая тревога. — Господин Чон… Мы нашли Сокхо. Точнее, то, что от него осталось. Его выбросили из того самого фургона прямо у ворот нашего старого терминала. Но это не главное. Чонгук сжимает челюсти так, что на скулах перекатываются желваки. — Что ещё? — его голос становится опасно низким. — На его груди был конверт. Лично для вас. Я вскрыл его… Господин Чон, там не требования выкупа. Там — распечатка с анализами Чимина. И на фото стоит красная печать «Льва». В комнате становится невыносимо холодно. Чонгук понимает: итальянцы не просто знают о ребенке. Они превратили эту святыню в свою мишень. Они похитили дядю только для того, чтобы подтвердить информацию, и теперь Сокхо им больше не нужен. — Они знают, Хосок? — спрашивает Чонгук, и Чимин, услышав это, прижимает ладони к животу. — Знают всё, — отвечает Хосок, — И последнее… В конверте был детский браслет. Серебряный. С выгравированной датой… сегодняшней датой. Они говорят, что начали отсчёт. Чонгук отнимает телефон от уха. Он смотрит на Чимина, который всё понял по одному его лицу. Мир о Чеджу, мандаринах и тихом прибое разбился вдребезги. Хосок добавляет в конце, прежде чем отключиться: — Я уже у ворот. Усиление прибыло. Мы переходим в режим «Крепость». Чонгук медленно встает, помогая подняться Чимину. Он больше не «отец», планирующий детскую. Он снова Главнокомандующий. Он обнимает омегу так крепко, что, кажется, пытается срастись с ним, защищая его своим телом. За окном снова взвыла сирена охранного периметра — Хосок вошел в дом. Чонгук посмотрел в окно на огни приближающихся машин охраны. Он обещал Чимину свет, но чтобы этот свет не погас, ему придется накормить тьму такой порцией ярости, какой эта семья ещё не знала. Битва за наследника официально началась. Двери гостиной распахиваются, и в комнату входит Хосок. Его пальто расстегнуто, на лице — капли подтаявшего снега, а в руках — тот самый черный конверт, пахнущий дорогим одеколоном и смертью. Он замирает, увидев Чимина, но Чонгук коротким кивком приказывает: — Говори при нём. Мы больше не играем в прятки. Хосок выкладывает содержимое конверта на тот самый кофейный столик, где пять минут назад стоял чай с жасмином. Браслет. Крошечный, холодный, он звякает о дерево стола. На нём гравировка: «Benvenuto» (Добро пожаловать). — Они задействовали все свои хитрые способы, — Хосок достаёт и указывает на снимки, — Сокхо под пытками подтвердил подлинность анализов. Итальянцы не хотят выкупа, Чонгук. Они хотят рычаг давления на всю азиатскую ветвь синдиката. Ребёнок для них — идеальный заложник на ближайшие двадцать лет. Чимин берет в руки фотографию. Его пальцы не дрожат — шок сменился ледяной решимостью омеги, защищающей своё гнездо. — Значит, они знают, что я слаб после нападения, — тихо говорит Чимин, — И они знают, что ты не сможешь воевать в полную силу, пока я здесь, в этом стеклянном доме. Он поднимает глаза на Чонгука. — Мы не можем здесь оставаться. Этот дом — лёгкая мишень. Чонгук подходит к карте на стене, которую Хосок уже успел подсветить лазерным маркером. — Чимин прав. Хосок, запускай протокол «Призрак». — Два пустых кортежа выедут из ворот через час и направятся в аэропорт и к порту. — Мы уйдем через старый тоннель, который ведёт к частному сектору. Никаких маячков, никаких телефонов. Не Чеджу. Там нас будут искать в первую очередь. Мы едем в горы, в старый охотничий домик моего отца. О нём нет записей в реестрах корпорации. Хосок кивает и начинает отдавать приказы по рации. Чонгук поворачивается к Чимину и берёт его за руки. — У тебя есть десять минут, чтобы собрать самое необходимое. Только то, что дорого. Мы уходим во тьму, Мини. Ты готов? Чимин коротко кивает и, прежде чем уйти в спальню, бросает взгляд на серебряный браслет на столе. — Оставь его здесь, — говорит он Хосоку, — Пусть, когда они ворвутся сюда, они найдут этот подарок в пустом доме. Пусть знают, что мы их переиграли. Чонгук остаётся один в комнате на секунду. Он берет браслет и сжимает его в кулаке так сильно, что металл впивается в кожу. — Хосок, — шепчет он, не оборачиваясь. — Да, господин? — Как только мы доставим его в безопасное место… я хочу, чтобы «Золотой Лев» захлебнулся собственной кровью. Убей их всех. Без исключения. Свет в особняке гаснет один за другим. Три черных тени скользят к потайному выходу, оставляя за спиной роскошь и тепло, уходя в холодную неизвестность горного хребта. Старый внедорожник без опознавательных знаков и спецсигналов пробирается по узкому серпантину. Вокруг — только вековые сосны, окутанные густым туманом, и обрывы, уходящие в темноту. В салоне царит абсолютная тишина, нарушаемая лишь шорохом гравия под колесами и прерывистым дыханием Чимина, который уснул, измотанный стрессом, привалившись к плечу Чонгука. Чонгук сам сидит за рулем. Его глаза, красные от напряжения, сканируют дорогу. Хосок едет во второй машине на расстоянии километра сзади, обеспечивая «чистый тыл». Чонгук постоянно поглядывает на Чимина в зеркало заднего вида. Каждая кочка, каждая встряска заставляет его сердце сжиматься — он боится за «зернышко» внутри омеги больше, чем за свою жизнь. К полуночи они добираются до места. Это массивное строение из камня и темного дерева, спрятанное в складке гор. Оно выглядит заброшенным, но это лишь иллюзия. Чонгук глушит мотор. Тишина здесь такая плотная, что звенит в ушах. Он осторожно перекладывает спящего Чимина на заднее сиденье и выходит, чтобы проверить периметр. Холодный горный воздух мгновенно проясняет голову. Чонгук на руках заносит Чимина в дом. Внутри пахнет сухой хвоей и старой кожей. Он укладывает омегу на широкую кровать перед камином, который Хосок, прибывший через десять минут, быстро разжигает. Хосок работает молча. Он проверяет спутниковую связь и устанавливает датчики движения вокруг хижины. — Периметр взят под контроль, господин Чон, — шепчет Хосок, — Мы в «мертвой зоне» для их радаров. Чимин открывает глаза, когда в камине уже весело трещат дрова. Он испуганно озирается, пока не находит взглядом Чонгука, сидящего на полу рядом с кроватью и чистящего свой пистолет — привычка, которая успокаивает его в моменты хаоса. — Мы на месте? — шепотом спрашивает Чимин. — Да, Мини. Здесь нас не найдут. Горы не выдают секретов. Чимин садится, кутаясь в тёплый шерстяной плед. Он смотрит на огонь, а затем на Чонгука. — Знаешь… здесь я впервые за долгое время чувствую, что мы можем просто дышать. Без камер в каждой комнате, без охраны в коридорах. Только ты и я. Чонгук откладывает оружие и берёт его за руку. — Это ненадолго, Чимин. Пока я не зачищу город. Но здесь ты в безопасности. Завтра приедет доктор Ли под прикрытием. А сегодня… сегодня спи. Я буду сидеть здесь и слушать твоё дыхание. Хосок выходит на крыльцо, закрывая за собой тяжелую дверь. Он смотрит в бинокль ночного видения на долину внизу. Там, далеко внизу, огни большого города кажутся крошечными искрами. Он знает, что «Золотой Лев» сейчас рыщет по Сеулу, вскрывая пустые квартиры, но здесь, на высоте двух тысяч метров, время замерло. — Ты не против, если я осмотрю дом? — спросил Чимин. — Конечно. Этот дом — твой дом. Ходи, смотри всё что хочешь. А я пока что поговорю с Хосоком. — Угу, хорошо. Чонгук чмокнул Чимина в щёчку и вышел на улицу. А омега принялся ходить по комнатам, изучая новый дом. Но через пару минут понял, что дом ещё полностью не прогрелся, и у него замёрзли ноги. Пытаясь найти теплые носки, Чимин забредает в дальний угол дома, где под лестницей стоит старый массивный сундук, окованный медью. Петли жалобно скрипят, когда он поднимает тяжелую крышку. Внутри — не оружие и не документы, а старые шерстяные одеяла, пахнущие лавандой и временем. На самом дне Чимин находит небольшую деревянную коробку. В ней лежат: крошечные, пожелтевшие от времени пинетки, связанные вручную; деревянная лошадка с отломанным ухом; старая фотография, где суровый мужчина (отец Чонгука) держит на руках серьезного маленького мальчика с такими же огромными, как у Чонгука, глазами. Чонгук входит в дом, стряхивая снег с плеч, и замирает, увидев Чимина на полу с коробкой в руках. Его лицо на мгновение становится уязвимым — он совсем забыл об этом сундуке. — Это… твоё? — тихо спрашивает Чимин, протягивая ему деревянную лошадку. Чонгук подходит и садится рядом прямо на пыльный пол. Он берет игрушку, и его большие пальцы бережно поглаживают старое дерево. — Я и забыл, что отец хранил это здесь. Это единственное место, где он позволял себе быть просто отцом, а не главой семьи. Он привозил меня сюда, когда хотел, чтобы я перестал видеть во всех врагов. Чимин придвигается ближе, кладя голову на плечо альфы. Он берёт те самые крошечные пинетки и прикладывает их к своему животу. — Посмотри, они почти такие же, какие мы присматривали в каталоге. Твой отец ждал, что когда-нибудь ты приведешь сюда своего омегу. И своего ребенка. Чонгук обнимает его, притягивая к себе. Его голос звучит глухо и искренне: — Я ненавидел это место, когда был подростком. Оно казалось мне слишком тихим. Но теперь… глядя на тебя здесь, я понимаю, что это — единственное наследство, которое имеет значение. Не деньги в швейцарских банках, а вот эта коробка и возможность сидеть здесь с тобой. Чонгук забирает пинетки из рук Чимина и аккуратно кладет их обратно в коробку, но оставляет её открытой. — Мы сохраним это для него, Мини. И добавим сюда его вещи. Я хочу, чтобы наш сын или дочь знали, что они — часть семьи, в которой есть место любви, а не только долгу. Чонгук и Чимин ещё сидят у сундука, когда дверь дома открывается с резким, коротким стуком. На пороге стоит Хосок. Он не заходит внутрь, чтобы не заносить холод, но его поза — напряженная, рука на рукояти пистолета — говорит громче слов. — Господин Чон. Срочно. Наружу. Чонгук набрасывает куртку и выходит на крыльцо. Хосок ведёт его за угол дома, к старой сосне, стоящей в паре десятков метров от крыльца. На уровне глаз на коре свежий, глубокий надрез. Это не случайная царапина от когтей зверя. Это вырезанный ножом символ: перечеркнутая голова волка. — Это не итальянцы, — тихо произносит Хосок, осматривая землю, — «Золотой Лев» работает грубо и громко. Это почерк наемников из «Тени». Они не убивают сразу. Они метят территорию, чтобы вымотать жертву ожиданием. Хосок указывает на едва примятый снег чуть поодаль. — Он был здесь около часа назад. Пока вы были в доме. Он смотрел прямо в окно. Один человек. Профессионал. Он не оставил запаха — использовал блокираторы феромонов. В глазах Чонгука вспыхивает первобытный гнев. Его убежище, его святыня осквернена. Он понимает, что их предали. Кто-то из внутреннего круга знал о координатах отцовского домика. — Значит, нас ведут, — Чонгук оборачивается к дому, где за стеклом виден силуэт Чимина, — Они не нападают, потому что ждут подкрепления. Или… они ждут, когда мы сами запаникуем и побежим. Чонгук хватает Хосока за плечо, притягивая ближе. — Хосок, убери Чимина вглубь дома, в комнату без окон. Забаррикадируй вход. Я не уйду отсюда. Если мы сейчас сорвемся и поедем по серпантину, мы будем как мишени в тире. — Что вы задумали? — Если они хотят охоты, они её получат. Я выхожу в лес. Я не позволю им даже дышать в сторону этого дома. Чимин выходит на крыльцо, чувствуя, как изменилась атмосфера. Он видит метку на дереве и бледнеет, прижимая руку к животу. — Они здесь, да? — его голос дрожит, но он не плачет, — Чонгук, не оставляй меня. Чонгук подходит к нему, берет его лицо в свои ладони и целует в лоб. — Я не оставляю тебя. Я иду чистить наш дом. Хосок жизнь отдаст за тебя, пока меня нет. Закрой дверь и не открывай, пока не услышишь мой голос. Чонгук достает из багажника внедорожника тяжелый тактический кейс. Он снимает дорогое пальто, оставаясь в черном свитере и бронежилете. В его руках — бесшумная винтовка. Он растворяется в тумане между соснами так быстро, будто сам стал частью леса. Чонгук не просто идет в лес — он сливается с ним. Здесь, среди скал, где отец когда-то учил его выслеживать зверя, он перестает быть бизнесменом. Он становится самой смертью, защищающей свою территорию. Туман в горах ложится плотной ватой, заглушая звуки. Чонгук движется абсолютно бесшумно, его сапоги не хрустят на подмороженной хвое. Он не пользуется фонарем — его глаза, привыкшие к полумраку, ищут малейшее несоответствие в пейзаже: сломанную ветку, примятый мох, неестественную тень. Он чувствует чужое присутствие раньше, чем видит его. Запах блокиратора феромонов имеет едва уловимый химический оттенок озона. Наемник ждет его у старой заимки, в трехстах метрах от дома. Чонгук не идет в лоб. Он делает широкий крюк, заходя с подветренной стороны. Он видит стрелка — тот замер за вывороченным корнем ели, держа на мушке входную дверь дома. Чон нападает сверху, со скалистого уступа. Это не перестрелка, это жестокая, быстрая резня. Он обрушивается на наемника, выбивая винтовку из его рук. Наемник профессионален — он мгновенно выхватывает нож, но ярость Чонгука за гранью человеческих возможностей. Альфа перехватывает руку врага, слышится сухой хруст кости. — Кто тебя послал? — рычит Чонгук, прижимая наемника горлом к ледяному стволу дерева, — Говори, или я буду снимать с тебя кожу слой за слоем прямо здесь, пока волки не придут на запах. Наемник хрипит, из уголка его рта течёт кровь, но он скалится в жуткой улыбке. — Ты… ты опоздал, Чон… Я лишь загонщик. Пока ты бегал за мной по лесу… «Львы» уже зашли с другой стороны. Туннель под домом… ты ведь забыл о нём? Сердце Чонгука пропускает удар. Старый погреб для хранения мяса, который ведет прямо в подвал дома. Он считал его заваленным годами. Он не тратит время на добивание. Одним четким ударом он вырубает наемника и, не оглядываясь, срывается с места. Чон несется сквозь лес, раздирая одежду о ветки, не чувствуя боли. В его голове только одна мысль: «Чимин. Мой омега. Мой ребёнок «. Он видит дом сквозь деревья — там всё ещё тихо, но это тишина перед взрывом. Когда он вылетает на поляну, он видит, как задняя дверь дома, ведущая в подвал, медленно приоткрывается изнутри. — ХОСОК! ПОДВАЛ! — кричит он во весь голос, вскидывая винтовку. В этот момент из дома доносится первый глухой звук борьбы и вскрик Чимина. Внутри дома пахнет порохом и озоном. Вестибюль заполнен едким дымом от светошумовой гранаты. Чонгук видит Хосока — тот стоит на одном колене у входа в спальню, его левое плечо залито кровью, но он продолжает вести огонь по лестнице, ведущей из подвала. — Они в доме! — хрипит Хосок, меняя магазин одной рукой, — Их трое, двое уже внутри! Чонгук не останавливается. Он проносится мимо Хосока, врываясь в спальню. Картина, которую он видит, заставляет его кровь заледенеть: один из наемников уже преодолел забаррикадированную дверь подвала и прижал Чимина к стене в углу комнаты. Наемник не стреляет — у него приказ взять омегу живым. Он тянет руку к шее Чимина, но тот отбивается, вцепившись в запястье врага. Чонгук отбрасывает винтовку — в тесном пространстве она бесполезна. Он преодолевает расстояние в три прыжка. Его удар в челюсть наемника звучит как хруст ломающегося дерева. Он налетает на врага, как разъяренный лев, вбивая его в массивный платяной шкаф. Стекла бьются, осыпая их градом осколков. Чонгук не просто нейтрализует цель — он методично и страшно уничтожает того, кто посмел коснуться его омеги. Второй наемник появляется в проеме двери, вскидывая пистолет. Чонгук, не имея времени на маневр, просто закрывает собой Чимина, прижимая его голову к своей груди и подставляя спину. Раздается выстрел, но это не враг. Это Хосок, высунувшись из коридора, всаживает пулю точно в висок наемнику. Тело падает замертво. В комнате воцаряется звенящая тишина, прерываемая только тяжелым, хриплым дыханием Чонгука и тихими всхлипами Чимина. Чонгук медленно разжимает объятия, его руки дрожат — не от страха, а от избытка адреналина. — Ты цел? — шепчет он, ощупывая лицо Чимина, его плечи, живот, — Мини, посмотри на меня. Ты не ранен? Чимин бледный, его трясет, но он судорожно вцепляется в свитер Чонгука, зарываясь лицом в его шею. — Ребёнок… — только и может выговорить он, — Я… я так испугался за него… Хосок тяжело вваливается в комнату, зажимая рану на плече. Он обводит взглядом трупы и встречается глазами с Чонгуком. — Это были лучшие из «Тени», господин Чон. Если они нашли это место, значит, в нашем ведомстве дыра размером с каньон. Нам нельзя здесь оставаться ни минуты. Они знают, что мы здесь, и подкрепление уже в пути. Чонгук поднимает Чимина на руки. На полу лежат те самые старые пинетки из сундука, теперь испачканные чужой кровью и битым стеклом. — Уходим, — отрезает Чонгук, — К черту планы. Мы едем к границе. Хосок, вызывай вертолет в квадрат «Зеро». Если город хочет моей смерти — пусть попробует догнать. Чонгук на ходу застегивает на Чимине тяжелую куртку и набрасывает на него свой бронежилет. Омега протестует, но один взгляд альфы — горящий, властный — заставляет его подчиниться. — Хосок, сколько их? — рычит Чонгук, выбивая ногой окно, чтобы оценить обстановку. — Три машины заблокировали основной выезд. Они ждут, когда мы выйдем через парадный. Чонгук сажает Чимина на заднее сиденье их единственного уцелевшего внедорожника, который стоял в крытом гараже. — Ложись на пол. Не поднимай головы, что бы ты ни услышал. Понял меня? — Чонгук дожидается короткого кивка Чимина и с силой захлопывает дверь. Сам он садится за руль, а Хосок, несмотря на раненое плечо, занимает пассажирское сиденье с автоматом наперевес. Внедорожник срывается с места, проламывая ворота гаража. Вместо того чтобы ехать к дороге, Чонгук направляет машину прямо через густой кустарник и крутой склон — туда, где наемники не ждали удара. Машина прыгает на ухабах, ветки бьют по стеклам. Сзади вспыхивают фары преследователей. Начинается гонка на выживание по ночному серпантину. Одна из машин преследователей прижимает их к самому краю обрыва. Слышен скрежет металла о металл. Сзади Чимин вскрикивает, когда пуля разбивает боковое стекло, осыпая его крошкой. Это становится последней каплей для Чонгука. — Хосок, держи руль! — кричит он, высовываясь из окна на полной скорости. Он делает три прицельных выстрела по колесам вражеской машины. Внедорожник наемников теряет управление, виляет и с диким грохотом улетает в кювет, переворачиваясь. Впереди, на небольшой ровной площадке у подножия горы, в ночном небе уже видны сигнальные огни. Гул лопастей вертолета заглушает всё остальное. — Быстрее! — Хосок прикрывает их, ведя огонь по оставшимся машинам, которые показались на повороте. Чонгук выхватывает Чимина из машины и буквально на себе тащит его к открытой двери вертолета. Ветер от лопастей сбивает с ног, снежная крошка слепит глаза. Наемники высыпают из машин, открывая шквальный огонь. Пули рикошетят от фюзеляжа. Чонгук забрасывает Чимина внутрь, затем помогает раненому Хосоку. Сам он запрыгивает последним, когда вертолет уже начинает отрываться от земли. Вертолет круто закладывает вираж, уходя в туман. Чонгук падает на пол рядом с Чимином, тяжело дыша. Он весь в пыли, копоти и чужой крови. Чимин дрожащими руками тянется к нему, и Чонгук прижимает его к себе, закрывая их обоих от всего мира. — Мы ушли… — хрипит он, чувствуя, как Чимин плачет у него на груди, — Мы ушли, Мини. Хосок, прислонившись к стене вертолета и зажимая рану, смотрит в иллюминатор на удаляющиеся горы. — Мы ушли от «Львов», Чонгук, — тихо говорит он, — Но мы только что объявили войну всем твоим врагам. Теперь пути назад нет. Как только вертолет набирает высоту, отсекая звуки погони, Чимина накрывает запоздалая реакция. Его руки, которыми он судорожно цеплялся за куртку Чонгука, начинают мелко дрожать, а дыхание становится прерывистым и поверхностным. Это не просто страх — это шок, который опасен для его состояния. Между яростью и нежностью Чонгук, ещё секунду назад готовый рвать врагов голыми руками, мгновенно переключается. Он видит расширенные зрачки Чимина и его бледность. — Мини, смотри на меня. Дыши вместе со мной. Всё, они не достанут нас здесь. Слышишь? Он садится на пол, притягивая Чимина к себе, заставляя его уткнуться носом в свою шею, где сильнее всего бьется пульс и чувствуется запах альфы. Чонгук игнорирует собственную рану на боку, где пуля лишь чиркнула по коже — сейчас это не имеет значения. Хосок сидит напротив, прислонившись спиной к ящику с оборудованием. Его лицо серое от потери крови. Он стискивает зубы, пытаясь самостоятельно разрезать рукав рубашки, но раненая рука не слушается. Чимин, услышав хрип Хосока, заставляет себя отстраниться от Чонгука. Его инстинкт омеги — заботиться о «своих» — оказывается сильнее страха. — Чонгук, помоги ему… У него сильное кровотечение, — голос Чимина звучит слабо, но четко. Пока Чонгук достает аптечку, Чимин переползает к Хосоку. Его руки всё ещё дрожат, но когда он берет бинт, в его движениях появляется странная, почти пугающая сосредоточенность. — Держись, Хосок. Пожалуйста, не закрывай глаза. Чимин плотно прижимает тампон к ране, пока Чонгук накладывает жгут. В этот момент в кабине вертолета они выглядят не как «босс и подчиненный», а как семья, спасающая друг друга в эпицентре катастрофы. В какой-то момент, когда кровь Хосока пачкает пальцы Чимина, омега замирает. Он смотрит на свои руки, затем на Чонгука. — Это никогда не кончится, правда? — шепчет он так, чтобы не слышал пилот, — Мы всегда будем бежать. Даже в Чеджу, даже на краю света. Они не оставят нас, потому что внутри меня — их самый ценный трофей. Чонгук берёт лицо Чимина в свои испачканные ладони. В его глазах горит фанатичный, почти безумный огонь. — Нет. Мы не будем бежать вечно. Я дам им неделю, чтобы они почувствовали вкус победы. А потом я вырву сердце каждому, кто приложил руку к этому заказу. Я не просто защищу тебя, Чимин. Я сделаю так, чтобы само упоминание твоего имени вызывало у них паралич. Вертолет кренится, закладывая вираж над ночным морем. Впереди, в тумане, начинают проступать огни частного аэродрома. Хосок, едва придя в себя после перевязки, слабо усмехается: — Чонгук, если мы поедем в бункер, нас накроют через час, — Хосок тяжело дышит, его лицо бледное, но взгляд острый, — У «Львов» есть крот в твоем совете безопасности. Бункер — это братская могила. — Куда ты нас везешь? — Чонгук напряжен, он чувствует, как Чимин дрожит, прижимаясь к нему. — Туда, где я жил до того, как стал твоей правой рукой. Место, которого нет ни в одном отчете. Они спускаются на тросах в темный двор между обшарпанными высотками, где не горят фонари, а воздух пропитан запахом дешевого топлива и сточных вод. Здесь Чимин выглядит как экзотическая птица, попавшая в угольную шахту. Чонгук инстинктивно прикрывает его полами своей куртки, скрывая дорогую одежду омеги. Квартира Хосока находится на последнем этаже бетонного муравейника. Четыре стальные двери, замаскированные под облупившуюся краску. Внутри — стерильная чистота, мониторы во всю стену и склад оружия, спрятанный в кухонном гарнитуре. Окна заклеены светонепроницаемой пленкой. Здесь вечная ночь. Чонгук обводит комнату взглядом. Его челюсти сжаты. Он понимает: его лучший друг, его «тень», годами держал это место в секрете. — Ты подготовил это место, Хосок? — голос Чонгука звучит как предупреждение, — Ты ждал, что этот день настанет? Или ты ждал дня, когда тебе придется прятаться от меня? Хосок падает в кресло, позволяя Чимину заняться своей раной. — Я ждал дня, когда система даст сбой, — тихо отвечает он, — И этот день настал. Здесь нет датчиков, нет GPS, нет интернета. Только локальная сеть. Мы исчезли, Чонгук. Для всего мира нас больше нет. Чимин оглядывается. В этой квартире нет уюта. Здесь холодно, пахнет железом и электроникой. Он садится на узкую кровать, которая больше похожа на операционный стол. — Мы в безопасности? — спрашивает он, глядя на Хосока. Хосок кивает, но его глаза на мгновение опускаются. Чимин замечает это. Он чувствует — Хосок что-то недоговаривает. Пока Чонгук уходит, чтобы проверить периметр, Чимин тянется за чистыми бинтами в ящик стола и натыкается на папку с фотографиями. Он мельком заглядывает внутрь и замирает. На фото — дядя Сокхо, запечатленный за неделю до нападения. Он встречается с кем-то в тенистом переулке. И этот «кто-то» очень напоминает силуэт… Чимин медленно закрывает ящик. Его сердце начинает биться в два раза быстрее. Чонгук возвращается из глубины комнаты, где он проверял системы наблюдения. Его движения стали медленными, тяжелыми. Он останавливается посреди кухни, глядя в одну точку, и на мгновение прислоняется лбом к холодной бетонной стене. Чимин видит, как мелко дрожат пальцы пльфы, когда тот пытается расстегнуть тактический жилет. Омега молча подходит, отстраняет его руки и сам начинает распутывать ремни. — Хватит, Гук-и, — шепчет Чимин, — Ты сделал всё, что мог на сегодня. Чонгук не спорит. У него нет сил даже на то, чтобы снять ботинки. Он доходит до узкого дивана, который Хосок поставил в углу среди серверов, и буквально падает на него. Пружины жалобно скрипят. Он не ложится удобно — он просто отключается в той позе, в которой упал: ничком, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Чимин садится рядом на пол, накрывая его тем самым пледом, который они привезли из гор. Он видит каждую ссадину на костяшках Чонгука, каждую новую морщинку усталости у глаз. Чонгук спит неспокойно. Его веки подрагивают, он что-то глухо рычит во сне, а его рука инстинктивно сжимает рукоять пистолета, который он так и не выпустил. Даже в отключке он остается часовым, охраняющим свой маленький мир. Хосок наблюдает за этой картиной из угла, прижимая лед к раненому плечу. Он видит, как Чимин осторожно, миллиметр за миллиметром, разжимает пальцы Чонгука, забирая оружие и перекладывая его на столик. Чимин дожидается момента, когда тишину нарушает лишь мерный гул серверов в углу. Он встаёт, берет ту самую папку из ящика и бесшумно проходит в крошечную кухню, где Хосок пытается в одиночку сменить повязку. Чимин не произносит ни слова. Он просто кладёт папку на стол прямо перед Хосоком. Под холодным светом светодиодной ленты фотографии выглядят ещё более зловещими. Хосок замирает. Его пальцы, испачканные в мази, мелко дрожат. Он не поднимает глаз. — Если я сейчас позову его и покажу это, он убьёт тебя раньше, чем ты успеешь объяснить, — шепчет Чимин. Его голос звучит на удивление твердо для омеги в его положении, — Ты встречался с Сокхо. Ты знал, что он замышляет. Почему ты молчал? Почему позволил им напасть на нас в горах? Хосок медленно поднимает взгляд. В его глазах нет страха перед смертью, только бездонная, выжигающая усталость. — Я не «позволял», Чимин. Я пытался выкупить вашу жизнь. Он придвигает одну из фотографий поближе. — Сокхо был трусом, но у него были связи с итальянцами, которых нет у Чонгука. Я знал, что готовится удар. Я встретился с ним, чтобы предложить сделку: его жизнь и активы в обмен на то, что он уведет «Львов» по ложному следу. Я хотел решить это тихо, чтобы Чонгук даже не узнал о заговоре. Чтобы его руки остались чистыми ради тебя. — Но ты провалился, — констатирует Чимин. — Да, — Хосок закрывает глаза, — Сокхо переиграл меня. Он взял мои деньги и всё равно продал нас итальянцам, надеясь, что они уберут и меня, и Чонгука. Я виноват в том, что недооценил жадность старика. Но я никогда не предавал Чонгука. Всё, что я делал в этой квартире, в этой «зоне», — я делал, чтобы у него был шанс на нормальную жизнь с тобой. Чимин смотрит на израненного альфу. Он видит перед собой человека, который так сильно любит своего друга, что готов ради него на ложь и преступление. — Чонгук не простит тебе этого, — говорит Чимин, — Для него недосказанность — это и есть предательство. — Поэтому он не должен узнать, — Хосок подается вперед, в его голосе звучит мольба, — Чимин, если ты сейчас расскажешь ему, он сорвется. Он пойдет в лобовую атаку на «Львов», и его убьют. Сейчас нам нужна его холодная голова. Помоги мне спасти его от самого себя. Ещё раз. Чимин долго смотрит на фотографии, а потом медленно берет их и подносит к зажигалке, лежащей на столе. Пламя лижет края снимков, превращая доказательства вины Хосока в серый пепел. — Я промолчу не ради тебя, Хосок, — шепчет Чимин, глядя, как горит лицо дяди Сокхо, — А ради того, чтобы мой ребёнок не рос сиротой. Но если ты ещё раз ошибешься… я сам нажму на курок. Кому теперь верить, если даже у «тени» есть свои тени?
