Цветы под кожей

      Глубокая ночь, слышно тиканье часов и ровное дыхание одного из. А Пику не спалось. Было ли дело в том, что он не у себя дома или же он боится уснуть, а проснуться от нежных рук спящего рядом парня на своей шее, которые перекрывают путь к воздуху? Он и сам не знает. Просто лежит и смотрит, а его рука, словно не по воле хозяина, тянется к чужой щеке. Неожиданно мягкое поглаживание большим пальцем. Он замечает, как чужие ресницы слегка подрагивают, будто тому снится кошмар.        Он молча притянул его к своей груди, будто позабыв о том, что этот цветочек должен быть шипастым. Тяжёлое дыхание вскоре успокаивается. Пик даже не подозревает, что именно снится красноволому парню. Может, он и не хотел бы знать этого. Он просто хочет спать.        Но сон не шёл. Мысли, как назойливые мухи, кружились в голове. Всё было шиворот-навыворот. Он, Пик Риддлс, всегда делавший лишь то, что хотел, и уходивший на рассвете, лежал в постели у того, кого как раз однажды собирался использовать разок и выбросить. И ведь не просто так лежал – он прижимал его к себе, как что-то хрупкое и ценное, боясь разбудить. Какая ирония.        Рыжий всхлипнул во сне, а тело дёрнулось. Пальцы вцепились в майку брюнета, цепко, почти отчаянно. – Тихо… тихо, всё хорошо. – Прошептал тату-мастер, сам удивившись этому несвойственному шёпоту. Его рука принялась водить по спине флориста успокаивающими кругами. Он чувствовал под ней выступающие позвонки, хрупкость, которую так хотелось сломать и… уберечь одновременно. Эта двойственность сводила с ума. – Не уходи… – Промямлил Данте, но не проснулся.        Пик замер. Эти слова, произнесённые без сознания, жгли сильнее любого открытого вызова. Они были настоящими. В них не было ни шипов, ни холодной ненависти, лишь голая, беззащитная правда. – Я же здесь, дурак. – Пробормотал, прижимая к себе тёплую макушку. – Куда я, чёрт возьми, вообще денусь?..        Постепенно дрожь в теле рядом с ним утихла, а дыхание вновь выровнялось. Напряжённые пальцы разжали хватку на майке, но не отпустили её полностью.        В этой тишине, которую нарушали тиканье часов и ровное дыхание уже двоих, Пика накрыло странное, почти невыносимое чувство покоя. Не победы или обладания, а чего-то гораздо более опасного. Причастности. Бытия нужным здесь и сейчас, даже если на утро всё вернётся на круги своя – с колкостями, с борьбой за власть и ядовитыми намёками.        Он закрыл глаза, погружаясь в сон, который наконец-то посмел им овладеть. Его последней осознанной мыслью было то, что щека рыжего, прижатая к его груди, была на удивление мягкой. И пах он… не цветами из его магазина, а простой свежестью. …        А утром он проснулся от странной пустоты. Лучи солнца резали глаза, а в объятиях не было никого, лишь чужая смятая простыня. Пик мгновенно сел, сердце заколотилось с непривычной тревогой. «Сбежал?» – Пронеслось в голове.        Но в ту же секунду он услышал звук посуды с кухни и замер, прислушивавшись. Неуверенные шаги, скрип открывающегося шкафа. Не бегство. Просто… утро.        Он с раздражением провёл рукой по лицу. К чему вообще была эта паника?.. Следовало встать, надеть свои чёртовы джинсы и уйти, не оглядываясь, как и делал всегда. Но его ноги, словно предатели, сами понесли его на звуки.        Данте стоял у плиты, спиной к двери. На нём была лишь вчерашняя рубашка, расстёгнутая, открывающая часть татуировки на спине – тот самый эскиз с розами и шипами, что теперь навсегда стал частью его кожи. Он помешивал что-то в сковороде, а его поза была удивительно… расслабленной. Никакой напряжённости, будто он ночью спал со своим близким человеком или вовсе в одиночестве. Точно не с каким-нибудь Пиком.        Он прислонился к дверному косяку, наблюдая. Он видел, как свет падает на его бледную шею. И снова это проклятое двоемыслие – желание сжать эту шею, чтобы вновь увидеть покорность в его глазах, и… желание прикоснуться. Мягко, чтобы кожа покрылась мурашками, а с губ владельца тела сорвался судорожный вздох. – Яйца подгорают. – Хриплым от недавнего пробуждения голосом произносит брюнет.        Рыжий же, внезапно услышав голос, вздрогнул и резко обернулся. В его красных глазах появилось привычное напряжение. Но не было вчерашней растерянности или мольбы. Был вызов. Тот самый, который и сводил Пика с ума. – А ты как любишь? Всмятку или вкрутую? – Парировал Данте, и в его голосе снова зазвучали знакомые колючки.        Уголок губ Пика дрогнул в подобии ухмылки. Вот так гораздо привычнее… – Вкрутую. Как и некоторые люди. – Он сделал шаг вперёд, наконец входя на кухню. Пространство сразу стало тесным. – Я думал, ты сбежишь.        Данте отвернулся к плите, снимая сковороду с огня. – Это моя квартира. И мой завтрак. С чего бы мне сбегать? – Он поставил тарелку с яичницей на стол. – А ты… ты вряд ли ушёл бы, не попрощавшись.        Пик рассмеялся, а потом подошёл вплотную, так что его грудь почти касалась спины флориста. Тот замер, но не отпрянул. – Ты начинаешь меня понимать, цветочек. Это опасно. – Я и так в опасности. – Тихо ответил Данте, смотря перед собой. – С самого момента, как ты зашёл в мою лавку.        Его рука с тарелкой дрогнула. Пик медленно, давая тому время отстраниться, обхватил его за талию и притянул к себе. Прижался губами к свежей татуировке на его плече, чувствуя, как тот вздрагивает. – Привыкай. – Прошептал он ему в кожу. – Ад только начинается.        И в тишине утренней кухни, пахнущей кофе и подгоревшими яйцами, это прозвучало не как угроза, а как странное, извращённое обещание. Обещание, которое ни один из них уже не мог нарушить.        Но он отпустил его так же внезапно, как и обнял. Будто и не было этой мгновенной слабости. Отошёл к столу, развалился на стуле и потянулся в карман, доставая пачку сигарет. – А кофе будет? Или только подгоревшая яичница? – Спросил он, закуривая. Дым врезался в чистый утренний воздух, смешиваясь с запахом еды. Очевидно, нашему «чистому» хозяину квартиры это не нравилось, но он промолчал.        Данте, всё ещё стоя спиной, сжал край столешницы так, что костяшки побелели. Каждый раз… Опять эти качели. От почти нежности до колючего презрения. От «ад только начинается» до «кофе будет?». Он глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. – Домочадцы обычно кофе сами себе наливают. – Бросил он через плечо, наливая кипяток в две чашки. – Или ты ждёшь, что я тут начну тебя обслуживать? – Ага. – Пик усмехнулся, выпуская дым колечком. – Уже начинаешь вести себя как жена. Страшно.        Он наблюдал, как красноволосый напрягся, и наслаждался этим. Любая реакция казалась маленькой победой и доказательством, что он всё ещё дёргает за ниточки.        Данте резко разворачивается и ставит перед ним чашку с таким стуком, что чёрная жидкость едва не проливается через край. – Пей. И не засиживайся тут.        Пик поднял на него взгляд, тёмные глаза прищурены от дыма. – Планы на меня строить начала? – Издевательски. Он потянулся к чашке, намеренно медленнее, чем нужно. – А если я решу остаться? На денёк. Или на недельку. – Ты с ума сошёл… – Возможно. Но вид у тебя сейчас такой, будто ты или кофе в меня швырнёшь, или сам на колени сядешь.        Данте резко дёрнулся, чтобы отойти, но Пик был быстрее. Его рука молниеносно хватает и сжимает запястье флориста. Не больно, но так, чтобы не вырваться. – Отпусти. – Мелко подрагивая от раздражения. – А если не отпущу? – Приподнимая бровь. – Опять будешь угрожать рассказать всем, какой я плохой? Но, кажется, после вчерашнего это уже не сработает. Ты ведь сам просил меня остаться.        Он видит, как по лицу Данте пробегает целый спектр эмоций: от ярости до стыда. И он наслаждается этим. – Я… я был не в себе. – А сейчас в себе? – Пик дёрнул его за руку, заставив сделать шаг ближе. – И что же ты сейчас чувствуешь, флорист? Ненависть? Отвращение? Или же… Что-то более интересное?..        Он проводит большим пальцем по пульсирующей вене на запястье Данте. Тот замолкает, а губы сжимает в тонкую белую полоску. Сопротивляться было бесполезно, и он это понимает. Они оба это понимали. – Просто выпей свой кофе и уйди уже. – Наконец отвечает он, и в его голосе была усталая капитуляция.        Пик на мгновение задумывается, глядя на их соединённые руки. На бледную кожу, которую он когда-то покрывал синяками, а теперь… Теперь он просто держал её. – Я вчера говорил, что отвезу тебя. Просто так не отвяжешься. – Произносит и неожиданно сплетает их пальцы вместе, заставляя рыжего вздрогнуть и покраснеть, словно это было намного интимнее, чем всё то, чем они занимались до этого.        Данте отдёргивает руку и бормочет какую-то ругань себе под нос, усаживаясь за стол и сдаваясь. Двойственность ситуации убивала. Заставляла чувствовать себя каким-то глупым, словно он даже тут никак не может определиться. Брюнет же коротко усмехается, решаясь взяться за еду… …        Завтрак прошёл относительно спокойно, что не скажешь о продолжении. В момент, когда Данте переодевался в своей комнате, другой парень просто не смог оставить его без прикосновений. Он мешал одеться, нагло хватался за разные части, а потом и вовсе нагнул, но скорее шуточно, чем попытка развести его на очередной интим.        А Данте?.. А он ругался, пытался вырваться, но даже не пытался всерьёз отстраниться от Пика. Случилось даже такое, что он глупо захихикал, когда нашли его чувствительную зону и начали щекотать.        Смех… Звук был неожиданным: звонким, беззащитным и по-детски чистым. Он сорвался с губ Данте против его воли, когда пальцы Пика нашли ту самую зону на рёбрах. И этот звук заставил мучителя нервно вздрогнуть, застыть на мгновение. Без колючек, без ненависти, без защитной маски – вот таким он ещё не видел своего цветочка.        Рыжий тут же замолк, смущённо отводя взгляд, будто пойманный на чём-то постыдном. Он попытался оттолкнуть Пика, но тот уже не шутил. Его хватка ослабла, а во взгляде, обычно полном насмешки или одержимости, промелькнуло что-то другое… – Вот чёрт… – Тихо выругался брюнет, всё ещё глядя на него. — А ты умеешь. – Умею что? – Смущённо, будто пожаловался Данте, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства и отодвинуться. – Прекрати уже на меня так смотреть.        Но Пик не прекратил. Он медленно выпрямился, отпуская его, но его взгляд по-прежнему был прикован к раскрасневшемуся лицу флориста. Будто он увидел что-то редкое и ценное. – Ничего. – Наконец ответил он, отворачиваясь и проводя рукой по своим тёмным волосам, словно пытаясь стряхнуть с себя эту внезапную слабость. – Одевайся уже. А то опоздаем.        Он вышел из комнаты, оставляя Данте в лёгком недоумении. Эта внезапная смена настроения, это отступление, когда победа была почти в его руках была странной. Красноволосый ещё секунду постоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам, а затем потянулся за своей розовой рубашкой. Пальцы по-прежнему слегка дрожали, но уже не от злости.        Пока он застёгивал пуговицы, до него дошла интересная мысль… Это утро казалось слишком нормальным. Особенно для их извращённых взаимоотношений. Он что-то пробормотал себе под нос и вскоре вышел в коридор, где его уже ждал готовый к выходу тату-мастер. Не стали медлить и потянулся к куртке. Всем нутром чувствует то, как его прожигают взглядом. Поворачивает к нему голову и решает спросить: – Что ты так смотришь?..        Пик медленно провёл языком по внутренней стороне зубов, его взгляд скользнул по застёгнутой на все пуговицы розовой рубашке. – Решаю… На каком месте сегодня вечером вывести тебе новую розу. Чтобы перекрыть этот ужасный цвет. Всё же, вчера мы не смогли завершить эту часть.        Он сделал шаг вперёд, и Данте инстинктивно отступил к стене, ощущая её прохладу через тонкую ткань. – Может, здесь? – Палец с татуировками легонько ткнул в основание его горла. Данте сглотнул. – Или… – Рука скользнула ниже, едва касаясь груди, – Здесь. Чтобы ты каждый раз, снимая эту дурацкую рубашку, видел мою работу. И вспоминал, чей ты.        Его дыхание смешалось с дыханием рыжего. В воздухе снова запахло опасностью и обещанием боли – тем, что было для них привычнее нежности. – Я ничей. – Недовольным тоном произносит Данте, но в его глазах читалось не сопротивление, а вызов. Признание правил их игры.        Пик оскалился в ухмылке, и всё снова встало на свои места. Охота продолжалась. – Ошибаешься, цветочек. Просто ещё не понял этого.        В ту же секунду он прижимается к его губам, оставляя, наверное, самый нежный поцелуй за всё время их «общения». Но потом он развернулся и, наконец, открыл входную дверь, впуская внутрь шум улицы. – Пошли. А то бабульки не смогут забрать у тебя свои орхидеи. Дурачок.        Но Данте стоял с безумно колотящимся сердцем ещё некоторое время. Резко накинул куртку с шапкой и потопал за парнем, который обещал его подвезти. И… Кажется, всю дорогу до нужного места он прижимался к Пику чуть сильнее, чем обычно. Он лишь надеялся, что тот не заметил его быстрого сердцебиения и что ткань куртки его спасла.        Двойственность убивала. Но в то же время флорист понимал – без этого он уже не сможет. Пик своим присутствием закрывал дыру в его сердце. Он понимает… В последнее время от стал чувствовать себя менее одиноким. Это пугало. Пугало, что всего за пару дней он начал ощущать зависимость от этого человека. Но он не признается в этом. Никогда.        …Наверное.