Цветы под кожей

      Следующее утро казалось слишком тихим и давящим. Тем самым, когда солнце светит, но будто бы холодно, а его свет только раздражает кожу, не давая тепло. Данте проснулся слишком рано, гораздо раньше будильника. Он странно долго смотрел на потолок, чувствуя пустоту в груди, словно что-то вытянуло из него все эмоции, оставив в голове только белый шум.        Он не помнил, что ему снилось, но тело… тело помнило всё. Пульсирующая, едва заметная боль в паху, лёгкое жжение внутри, и, что ещё хуже – «отголосок» удовольствия. Он будто бы всё ещё там – под тяжелым телом Пика, всё ещё чувствует его дыхание на своей коже.        Это бесило. И пугало.        Он резко сел. Голова закружилась. Ладони задрожали, будто бы он замёрз. Но в комнате было тепло, даже слишком. Похоже, он действительно начал сходить с ума.        Работа не шла из головы. Вместо того чтобы думать о предстоящем дне, Данте вновь и вновь возвращался мыслями к тому, как Пик вчера подхватывал его под талию, как будто он не просто какой-нибудь партнер на час, не просто тело, а нечто большее. Он даже в зеркало не мог смотреть нормально: взгляд всё время натыкался на татуировку, на набухшую, воспалённую кожу. От этого внутри что-то сжималось, превращаясь в странный коктейль из стыда, злости и… желания.        Он ненавидел это. Ненавидел себя. А Пика ненавидел ещё сильнее.        По дороге к магазину его почему-то бросало то в жар, то в холод. Ходьба давалась легко, но стоило хоть немного ускориться, как внизу живота сразу начинало тянуть так сильно, что даже приходилось замедляться. Он чувствовал в буквальном смысле каждый шаг. Будто внутри всё ещё чьи-то пальцы, чьё-то присутствие, которое никак не уходит. – Блядский… – Выдохнул он в шарф и прикрыл глаза на секунду, пытаясь отогнать мысли.        Но чем больше он пытался, тем сильнее накатывала та самая сцена на кушетке. Тяжёлое дыхание у уха, холод перчаток на бёдрах и голос Пика, низкий, хриплый и шепчущий: «Ты мой…»        Омерзение. Желание. Открывающаяся пропасть внутри.        Данте ускорил шаг. Ему нужно было попасть в ларёк – как можно скорее. Там безопасно. Там пахнет цветами и водой, а не кожей и сладковатым привкусом чужих поцелуев. Но…        Пока он подходил к двери, что-то мелькнуло в боковом зрении. Тёмная куртка. Фиолетовая прядь волос, выбившаяся на лоб. Пик.        Он стоял, прислонившись к стене своего салона, и курил, глядя куда-то в сторону пустой улицы. Выражение лица было отстранённым, почти усталым, без привычной наглой ухмылки. Данте замер, ключ уже в руке, готовый воткнуть его в замочную скважину. Он надеялся, что тот его не заметил, что сможет проскользнуть внутрь, не обменявшись ни словом.        Надежда умерла мгновенно, ведь татуировщик медленно повернул голову в его сторону. Его чёрные глаза, сейчас были просто... внимательными. Без какой-либо хитрости или самодовольства. Он не улыбался. Сделал последнюю затяжку, бросил окурок на асфальт и раздавил его.        Флорист почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он резко дёрнулся, пытаясь открыть дверь, но пальцы вдруг стали ватными, и ключ соскользнул с металла. – С похмелья? – Внезапно раздался голос прямо за спиной.        Данте вздрогнул, не оборачиваясь. Он чувствовал его тепло, доносившийся запах табака и… его запах. – Отстань. – Буркнул он, снова пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Рука дрожала.        Пик не ушёл. Он шагнул ближе, и теперь его грудь почти касалась спины Данте. Тот замер, а дыхание перехватило. – Дверь открыть не можешь. – Спокойно произнёс Пик. – Давай.        Он не стал хватать его за руку или отталкивать куда-то в сторону. Он просто... накрыл своей крупной, тёплой ладонью его холодные пальцы, сжимающие ключ. Данте ахнул от неожиданности. Прикосновение было не грубым, а твёрдым, направляющим. Щелчок. Дверь поддалась. Данте резко выдернул руку, словно обжёгшись. – Я сам! – Прошипел он, наконец оборачиваясь.        Их взгляды встретились. Брюнет смотрел на него с тем же странным, нечитаемым выражением. Без злобы и насмешки. Он будто… изучал. – Вижу, что сам. – Парировал он тихо. – У тебя трясётся всё. И ноги, и руки. – С чего бы это? – Данте попытался вложить в голос ярость, но получилось лишь жалко и сдавленно. – Из-за тебя, что ли? – Может быть. – Пик не стал спорить. – Или из-за того, что почти не спал. Думал. – Внезапно переводя разговор на себя. – О чём это такой философ размышлял? – Язвительно бросил Данте, заходя внутрь магазина. Он надеялся, что Пик не последует за ним.        Но конечно же тот последовал. Дверь закрылась, оставив их в полумраке, среди спящих, пахнущих влажной землёй и пыльцой цветов. Воздух был прохладным. – О том, что ты всё ещё не сбежал. – Ответил Пик, остановившись посреди зала. Его фигура казалась ещё более массивной в пространстве, заставленном стеллажами. – И о том, что я до сих пор тут стою. – Потому что тебе нечем заняться в восемь утра? Или клиентов нет? – Данте скинул куртку, стараясь делать вид, что полностью поглощён утренними приготовлениями. Он включил свет, потом подошёл к раковине, чтобы наполнить лейку. Всё его существо было напряжено, как струна, ожидая привычного ядовитого подкола, наезда, физического вторжения. Но Пик просто стоял и смотрел. – Клиенты будут позже. А заняться... есть чем.        Орсини почувствовал, как по телу разливается предательское тепло. Он сжал край раковины. – Иди и занимайся. Мешаешь.        Вместо ответа послышались неторопливые шаги. Данте зажмурился, готовясь к тому, что его схватят, прижмут к стеллажу, начнут срывать с него одежду... Но его ожидание вновь оказалось лживым. Шаги затихли в паре метров от него. Он обернулся, а Пик стоял у прилавка и разглядывал витрину с готовыми букетами. – Этот... не очень. – Ткнул он пальцем в пёстрое сочетание гербер и гипсофилы. – Слишком аляписто. Так себе у тебя вкус, флорист.        От неожиданности Данте фыркнул. Звук вышел нервным и сдавленным. Этот комментарий задел его и… – А у тебя, эксперта по эстетике, который заказывает букеты «маме в гроб», наверное, безупречный.        И он сразу же пожалел о сказанном. Его словно облили ледяной водой. Он внезапно вспомнил их первую встречу, тот злополучный заказ, боль потери, которую он сейчас так бестактно задел. Риддлс медленно повернулся к нему. Лицо снова стало закрытым, каменным. – Да, безупречный. Она любила яркое, потому что сама была серой мышкой. – Он сделал паузу, его взгляд стал таким, будто тот смотрел куда-то внутрь себя. – А ты... ты розовый. Яркий и надоедливый.        Он сделал шаг вперёд. Данте инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о раковину. – Я... – Он не знал, что сказать. Извиниться? Но за что? За то, что он «розовый и надоедливый»?        Пик подошёл вплотную. Он не касался его, но Данте чувствовал исходящее от него тепло, слышал его дыхание. – Я не спал. – Снова, тише, повторил Пик. Его глаза бегали по лицу Данте, будто ища ответа на не заданный вопрос. – Думал о том, что... ты не кричишь и не орёшь на меня. Не пытаешься вызвать копов. Ты просто... принимаешь. Или просто делаешь вид? – Я шантажирую тебя на бесплатную татуировку. – Напомнил Данте, пытаясь вернуть себе хоть немного контроля над ситуацией, но его голос дрожал. – Это не «принятие», а сделка.        Уголок губ брюнета дрогнул в подобии улыбки, но какой-то... усталой. – Ага. Сделка. – Он поднял руку, и Данте замер, ожидая прикосновения. Но тот лишь провёл пальцами по своему виску. – Ладно. Иди работай, розовая помеха. У меня через полчаса первый клиент.        И он развернулся и пошёл к выходу. Просто взял и ушёл, оставив Данте стоять одного в середине магазина с бешено колотящимся сердцем, с дрожью в коленях и с кашей в голове.        Это было хуже, чем любая агрессия. Хуже, чем любое насилие. Эта внезапная, обезоруживающая... нормальность. Эта разорванная попытка диалога. Тот вёл себя адекватно, что было… ненормальным. Флорист медленно сполз по раковине на пол, спрятав лицо в коленях. Он сжался в комок, пытаясь заглушить странную боль в груди.        Он боялся одиночества. Боялся тишины в своей квартире. Но сейчас, в этом наполненном жизнью магазине, ему было так же одиноко и страшно. Цветы когда-то были его «друзьями», чтобы не было настолько одиноко. Но сейчас это не помогает, потому что единственный человек, который сейчас видел его настоящего – сломанного, дрожащего, запутавшегося – был Пик.        Он так и сидел на холодном кафельном полу, не зная, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Его отключившееся сознание вернулось к нему лишь с настойчивым звонком в дверь. Резкий, нетерпеливый звук вонзился в тишину магазина, как нож.        Он вздрогнул, поднял голову. Через матовое стекло двери угадывалась чья-то тень. Не Пика. Слишком низкая и круглая. Клиент. Работа. Рутина. Он должен встать. Должен открыть. Сделать вид, что всё в порядке.        Он поднялся, опираясь на раковину. Ноги были ватными, а в глазах плавали тёмные пятна. Он глубоко вдохнул, выдохнул, с силой провёл ладонями по лицу, словно стирая с него следы паники и растерянности. Натянул на себя маску – ту самую, с дежурной вежливой улыбкой, которую он надевал каждый день для чужих людей. Открыл. Перед ним стояла пожилая женщина, ёрзая с нетерпением. – Молодой человек, я ещё вчера заказывала букет невесты! Вы что, спите тут? – Её голос был пронзительным и раздражённым. – Простите, сейчас всё будет. – Его собственный голос прозвучал хрипло. Он механически провёл её к стойке, где уже ждала коробка с пышной композицией из белых роз и эустом.        Он принимал оплату, отвечал на вопросы, кивал. Его руки сами знали, что делать. Они заворачивали, пересчитывали сдачу, вкладывали визитку. А его сознание было где-то далеко. Оно было там, за стеной, в тату-салоне. Оно ловило отдалённый, приглушённый стук музыки, доносящийся оттуда. Пик уже работал. Делал кому-то новую татуировку. Водил иглой по чужой коже. Возможно, так же низко наклонялся к уху клиента, шептал что-то...        Данте вздрогнул, случайно уронив карандаш со стола. Он наклонился, чтобы поднять его, и резкая, ноющая боль внизу живота напомнила ему о вчерашнем. О том, как его тело предательски отвечало на прикосновения тех же рук, что сейчас держали тату-машинку. «Ты просто... принимаешь. Или делаешь вид?»        Слова Пика вертелись в голове навязчивым вирусом. Что это было? Попытка докопаться? Или... искреннее недоумение? Почему он, Пик, вообще об этом «думал»? Ему что, мало было просто пользоваться телом? Теперь ему захотелось залезть и в голову?        Клиентка ушла, звеня колокольчиком. Тишина снова обрушилась на магазин, но теперь она была другой. Он подошёл к витрине, которую критиковал брюнет. «Слишком аляписто». Он смотрел на пёстрые герберы. Раньше он считал их весёлыми, жизнерадостными. Теперь они казались ему кричащими, пошлыми. Будто он и правда не разбирался в красоте. Будто его вкус был ущербным.        Он с досадой отвернулся. Его взгляд упал на скромный букетик незабудок в углу. Простые, маленькие, неброские. «Серая мышка» – прошептало в голове эхо чужого голоса.        Он ненавидел это. Ненавидел, что чужие слова врезались в него так глубоко. Ненавидел, что его собственное восприятие мира начало меняться под этим ядовитым влиянием.        Весь день прошёл в подобном полусне. Он обслуживал клиентов, улыбался, давал советы. Но внутри него сидело тянущее чувство опустошённости. Он ловил себя на том, что постоянно поглядывает на дверь, будто ожидая, что она откроется и на пороге снова появится он. С насмешкой или с той же непонятной усталостью – было уже неважно. Сам факт ожидания был унизителен.        Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона, в магазин зашла девушка. Нежная, хрупкая, с большими наивными глазами. Она долго выбирала цветы для парня, краснея и мямля что-то о «первой годовщине». Флорист помог ей собрать букет, его пальцы сами находили нужные стебли, связывали их лентой. Он видел, как её глаза сияют от счастья и любви. Таким он был сам ещё пару недель назад. Наивным. Верящим в простые чувства. – Спасибо вам огромное! – Девушка сияла, принимая букет. – Я уверена, ему понравится!        Данте кивнул, и его улыбка на этот раз оказалась на удивление горькой. – Удачи вам.        Она ушла, а он остался один. Глядя на её счастливую спину, он вдруг с осознал пропасть, что пролегла между ним и этим миром нормальных людей. Их свидания, их букеты, их радости – всё это было из другой жизни. Его жизнь теперь была заштрихована серым, а в центре этого серого стоял Пик. Со своей болью, своей жестокостью и своими внезапными проблесками чего-то, что так похоже на человечность.        Он закрыл магазин, повернув вывеску на «закрыто». День закончился. Наступил вечер. Тишина в его квартире ждала его, как приговор.        Выйдя на улицу, он невольно замедлил шаг. Салон «Pain & Glory» был ещё освещён. Сквозь жалюзи пробивались полосы жёлтого света. Он видел чью-то тень внутри – крупную, знакомую. Пик всё ещё работал.        Данте замер, не в силах заставить себя двинуться с места. Он стоял, как вкопанный, посреди опустевшего тротуара, и смотрел на эту дверь. Дверь, за которой находился человек, изломавший ему жизнь. Человек, который теперь был единственным, кто видел его настоящим. Он боялся идти домой. Он вновь боялся остаться наедине с собой. И это осознание было страшнее любого насилия.        Он сделал шаг. Но не по направлению к дому, а к салону. Всего один шаг, а затем и второй. Его сердце колотилось где-то в горле, а разум кричал о безумии этого поступка.        Но он уже не мог остановиться. Ему нужно было... что? Услышать его голос? Увидеть его взгляд? Получить новую порцию боли, лишь бы заглушить эту всепоглощающую пустоту?        Он не знал. Он просто шёл, пока его пальцы сами не легли на холодную металлическую ручку двери. Внутри салона гудел звук тату-машинки. Данте застыл на пороге, наблюдая за сценой, до боли знакомой, но теперь видевшейся под новым углом. Пик склонился над спиной клиента – крупного мужчины с бритой головой. Его перчатая рука была твёрдой и уверенной, поза – сосредоточенной. Музыка заглушала слова, но Пик что-то говорил, его низкий голос был ровным, профессиональным. В его глазах не было ни безумия, ни одержимости, лишь холодная концентрация ремесленника, отдающегося своему делу.        И в этом не было никакой угрозы. Была лишь... работа. Нормальная, рутинная работа человека, который этим утром стоял у него за спиной и тихо спрашивал, почему тот не убежал.        Данте почувствовал, как ком в горле сжимается ещё туже. Это зрелище было обманчивым, оно маскировало того монстра, что жил внутри. Монстра, которого он, кажется, начинал понимать.        Он не вошёл. Не смог. Вместо этого он отступил назад и прислонился к холодной стене здания рядом с дверью. Сердце всё ещё бешено колотилось, но теперь уже не от паники, а от чего-то иного – от осознания собственного бессилия и той чудовищной связи, что сплела их в один тугой, болезненный узел.        Он закрыл глаза, и в темноте за веками всплыло не лицо Пика, а образ матери. Её улыбка, голос, объятия, которые когда-то были для него убежищем. Теперь и этого убежища не было. Была только пустота, которую он пытался заполнить работой, цветами и улыбками незнакомцам. И всё это рассыпалось в прах, стоило появиться ему.        Из салона донёсся сдавленный смех клиента, а затем – голос Пика, отдающий короткую, неразборчивую команду. Голос был твёрдым, лишённым той усталой мягкости, что была утром. Будто тот утренний парень, думающий и уязвимый, был лишь миражом, игрой света перед новой грозой.        И он понял. Понял самую ужасную правду. Ему было нечего ему противопоставить. Ни ярость, ни шантаж, ни холодность. Потому что в этой войне не было оружия, которое могло бы поразить того, кто сам был живой раной. Можно ли убить рану? Можно лишь попытаться её исцелить. Или заразиться ею самому.        Он оттолкнулся от стены и медленно побрёл прочь, не оглядываясь на освещённое окно салона. Дорога домой показалась ему бесконечно длинной. Каждый шаг отдавался эхом в его голове. Он шёл, а в голове у него звучали два голоса. Один – его собственный, полный страха и отвращения. Другой – низкий, хриплый, произносящий всего три слова, которые теперь казались самым важным признанием за всё время их знакомства. «Я не спал. Думал».        О чём же он думал? О прошлом, которое сожгло его дотла? О боли, которую он теперь причинял другим, потому что не знал иного языка? О матери, что любила яркие цветы?        Данте зашёл в свою тёмную, безмолвную квартиру и, не включая света, рухнул на пол в прихожей. Он прижался лбом к прохладной поверхности двери, пытаясь заглушить гул в ушах.        Он был в ловушке. Не в ловушке у Пика. А в ловушке у самого себя. У своего одиночества. У своей жажды быть увиденным, даже если это видение было искажённым и болезненным.        Он поднял голову и в темноте уставился в одну точку. Глаза постепенно привыкали к мраку, выхватывая из него смутные очертания мебели. – Покажи мне… – Прошептал он в тишину, обращаясь не к кому-то, а к самой вселенной, к тому перекосу, что свел их пути. – Покажи мне, что с тобой сделали. Покажи мне, откуда же берутся все твои монстры.        Пришло время узнать историю. Историю о том, как гаснет свет. И почему тот, кто обжёгся на огне, сам становится пламенем, способным лишь жечь.